Текст книги "Девочка с веслом, или личный друг домового (СИ)"

Автор книги: Сербский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 10

Глава десятая, в которой появляется Дед Мороз. Без бабушки Снегурочки

По военному городку мы теперь бродили, когда вздумается. А что, никаких забот и погода отличная. Сухо, тепло, даже жарко. Гуляй, не хочу. Настя загорела, окрепла, и стала кушать почти как взрослый мужик. Но, имея совесть, мы регулярно показывались Кате на глаза. В кресле на веранде она читала книжку и, кажется, наслаждалась внезапным отпуском. Мелкие поручения, вроде сгонять за мороженым, лимонадом или в библиотеку, выполняли с удовольствием.

В один из таких ясных дней мы шагали из столовой с судками. И остановились возле избы полковницы Гриб – передохнуть в тенечке. Изба двухэтажная, тень приличная, а груз хоть и невелик, но для ребенка достаточный. Под крыльцом внезапно зашуршало, и Настя нагнулась, вглядываясь в сумрак. Там кто-то всхлипывал.

– Ну и кто тут ревет? – строго вопросила Настя интонациями воспитательницы Кати.

– И вовсе не реву! – отозвался дрожащий голос. – Мужчины не плачут.

– Ага, – засомневалась Настя. – Только слышу ясно: какой-то мужчина распустил нюни, будто мелкая девчонка, ей богу.

– Это я так грущу! – возразил голос. – Горе у меня.

– А что у нас случилось? – сейчас она применила сюсюкающие интонации дежурной няни.

Голос под крыльцом слегка окреп:

– Уйди, девочка! Дай помереть спокойно.

Настя и не подумала уняться. Она придвинулась ближе. Едва голову под крыльцо не сунула в попытке приглядеться:

– А как тебя зовут?

– Никак, – буркнул голос.

Странно, мне ничего не видно. Голос слышится отчетливо, а под крыльцом пусто. Видимо, у меня после яркого солнца временное потемнение нашло.

– Что там ты видишь? – не выдержал я.

– Маленький человек, – доложила Настя. – Ну, как старая кукла Зина, что на шкафу сидит.

Сосчитав до десяти, я напряг зрение, пробуя и моргать и дыхание задерживать, пока не получилось. Увидел, наконец, маленького босого мужичка. Он сидел, вжавшись в дальний угол.

– Настя, два шага назад, – тихо скомандовал я.

Сделал это таким тоном, что она и не подумала возражать. Любопытство штука коварная, не одну кошку сгубило. Но у нас нет девяти жизней… Настя отступила, но при этом уточнила:

– А судки?

– Пусть там постоят.

Убедившись в выполнении команды, я таким же приказным тоном рявкнул:

– Эй, хватит там рыдать! Вылезай.

Голос высунулся из-под крыльца, шмыгнул носом, и представился:

– И вовсе я не Зина!

Мне пришлось согласиться – мужичок мало походил на нашу куклу. В белой рубахе и синем кафтане, подпоясанном красной веревочкой, он был бородат и лохмат. Нос картошкой, глаза бусинами. Хм… Домовой? Именно так в интернете описывают его знающие люди.

– А кто ты тогда, если не Зина? – вкрадчиво вопросила Настя, теперь уже интонациями воспитательницы Люси.

– Ну, сами мы не местные, – глаза у мужичка забегали. – Отстали от поезда.

– Помогите чем можете… – пробормотал я, продолжая мысль.

– На деда Мороза ты тоже не похож… – Настя начала перебор вариантов. – Совсем не похож.

– А чего это не похож? – насупился мужичок «не Зина». – Такой же добрый. И пригожий. Очень даже похож!

– Не похож! – Настя упрямо топнула ножкой. А затем начала загибать пальцы: – Босой, раз. Без шапки, два. У Деда Мороза сапоги и мешок с подарками, а у тебя мешка нету. И где твоя бабушка Снегурочка? А может быть, ты дед Бабай, который кусает за бочок?

– Делать мне нечего, за бочок тебя хватать. Я добрый!

– Хм… – Настя придирчиво окинула его взглядом еще раз. – На вид вправду добрый.

– Похож на домового, – задумчиво предположил я, продолжая свои мысли.

– Какой же он домовой, если под крыльцом сидит? – возразила Настя. – Домовой в доме живет, возле печки, и соль рассыпает.

– Логично, – согласился я. – Откуда дровишки?

– Костя, я хоть бракованная, но умная, – отмахнулась она.

– Соль… Да когда это было⁈ – возмутился мужичок. – Злой наговор.

– Люди врать не будут, – отрезала Настя. И продолжила гнуть свою линию. – Если не Зина, тогда как тебя зовут?

– Ну, скажем, Клим, – мужичок хитро прищурил левы глаз.

– Сложное имя, – удивилась Настя. – Так разве бывает – «Нускажемклим»?

Домовой чихнул, сметая со щеки серое пятнышко паутины.

– Бездомные мы, – он сделал вид, что потупился.

Мне этот маневр понравился – от прямого вопроса он ловко ушел. Более того, мужичок сбил Настю с мысли встречным замечанием:

– И вообще: не Бабай хватает за бочок, а волчок.

Слегка поразмыслив, я выдал Насте спойлер:

– Понимаешь, нельзя домовому свое настоящее имя говорить вслух. Тем более, кому ни попадя. Зная правильные слова, любого домового можно подчинить.

– Как это?

– Заставить делать что хочешь, – вздохнул я. – Это как рабство у американцев.

– Но это же плохо!

– Вот и он так считает. Так что пусть пока будет Клим. Но нам пора идти… Обед стынет.

– Значит так, – говоря вслух, Настя применила деловой тон Нины Ивановны. – Сейчас мне некогда, дома человек голодный лежит. А потом мы чего-нибудь придумаем. Сиди тут, никуда не уходи. На вот пока конфету.

– Это мне? – поразился мужичок, покрываясь стыдливым румянцем.

– Бери-бери, – Настя руку не опускала, пока он аккуратным жестом не принял подарок. – Ириска хорошая, долгоиграющая.

Глава 11

Глава одиннадцатая, в которой Эники-Бэники ели вареники

Мой прогноз насчет щедрых порций оправдался полностью: поварихи офицерской столовой наполняли судки с лихвой, реально наваливая на троих. И каждый раз сверх нормы добавляли чего-нибудь вкусненького. То пирожков с черникой, то кусочек торта, то варенья из лесных ягод. Сегодня нам перепала пачка индийского чая «со слоном», лимон и кулек сахара. Не кускового колотого рафинада, а ровные красивые кубики «прессованного».

Такой сахар, в хрустящей ресторанной упаковке по два кусочка, подают в поезде. Его приносит проводник, вместе со стаканами в узорных подстаканниках. Настоящее лакомство, которое очень вкусно закинуть за щеку просто так, без чая. Помнится, когда вышел на пенсию, на такой сахар мне было удобно капать валидол.

– Тьфу, – мысленно сплюнул я при этом воспоминании. – Что глупости в голову лезут? Слава богу, девочке такие вещи пока знать не обязательно. До валидола на сахаре еще надо дожить, и не всем людям это требуется.

Что касается обедов (и ужинов тоже), то нам они доставались не из общего котла. Слишком уж хороши… Так готовят себе, или для начальства. И все эти гастрономические чудеса нам принесла ложь. Белая ложь, как называют вранье во благо. На эту тему мне пришлось провести трудную беседу с ребенком – о правде и неправде. Например, стоит ли прямо отвечать на вопросы. Что такое ложь во имя спасенья. Чем отличается ложь от утаивания. На примере тяжелобольного человека мы разобрали, что важнее – скрыть горькую правду, или выложить ему все как есть. В каких случаях следует говорить только часть правды, а где лучше и промолчать.

А если врать, так в одном случае – когда честный ответ принесет нам явный вред. Причем гнать пургу надо с сугубо честными глазами, иначе все труды пойдут насмарку. Непростая это штука, технично соврать… Стоит подумать. А ведь есть еще «деликатная ложь», вроде комплимента некрасивой женщине. Феномен «детской лжи» мы решили разобрать позже, когда найдется свежий пример для анализа.

А пока мне пришло подтверждение, что под влиянием обстоятельств люди меняются. В этом смысле Настя не стала исключением – последние дни она вела себя очень по-хозяйски. Ничего не поделаешь, Катина болезнь заставила девочку захватить роль лидера. Она сама мыла полы, делала болящей перевязку ноги и следила, чтобы та вовремя кушала. Вот и сейчас, накрыв на стол, Настя проворчала тоном вредной бабушки:

– Катя! Ну сколько можно ждать? Стынет же.

За обедом Настя нетерпеливо подпрыгивала и, кажется, пританцовывала. Ей не терпелось получить ответы на все свои вопросы. Мне даже пришлось цыкнуть слегка, чтобы унять эту юлу. На все вызовы времени у меня существовал один ответ, проверенный жизнью: война войной, а обед по расписанию. Прием пищи – процесс сокровенный, он требует внимания исключительно к себе.

Под моим давлением (все разговоры после обеда!) Настя умяла все. И гороховый суп с ребрышками, и рисовую кашу с подливкой, и земляничный компот. Потом Катя ускакала к себе на диван, а Настя взялась мыть посуду и советоваться со мной.

– Жалко домового, – начала она издалека. – Сидит один-одинехонек под крыльцом… И никто его не любит. И дома у него нет.

– Ну, у тебя тоже дома нет, – осторожно напомнил я. – А кто тебя любит и жалеет?

– Со мной все понятно. В детском доме живут сироты, тут нечего сказать, – отмахнувшись от скользкой темы, Настя начала подводить меня к нужной мысли: – Вот посмотри, мы живем у Кати. А в казарме полно свободных коек! Моя тоже пустует.

– И что?

– А постелем чистое белье, и пусть он пока там поживет.

– «Пока» – это сколько?

– Ну, пока все не образуется.

В разговоре с трудным собеседником нельзя сразу возражать. Лучше всего применять обороты вроде «Конечно, во многом вы правы. Это так, но…».

– Может быть, – заметил я. – Только не забывай, что детдом закрыт на замок. Один раз ты попросишь у Кати ключ, типа что-то там забыла, другой раз… А потом возникнут ненужные вопросы. Что отвечать станешь?

– Кате врать нехорошо, – согласилась она. – А может, в угольном сарае ему пожить пока? Возьмем старый ватник, положим его на полку?

– А чем угольный сарай лучше крыльца? – резонно возразил я. – Не знаю, не знаю.

Остатки обеда, переложенные в солдатские алюминиевые миски, мы вынесли в сад. Под сосной был устроен навес, а под ним летний столик со скамейкой, весьма славное затененное место. В ожидании трапезы ворона уже важно расхаживала по тропинке. Она делала вид, что крайне увлечена своей прогулкой. Выставив тарелки на стол, Настя отошла в сторону, и ворона тут же взлетела на стол.

Настя скорбно поджала губы:

– Давно ждешь? Задержались, извини. Тут такое дело – мы домового встретили. Ну, у избы. Там, где ты на столбе сидишь постоянно.

Ворона прекратила перебирать мясо в рисовой каше, и искоса уставилась на Настю черным глазом. Нижняя часть клюва у нее отпала.

Занятая еще одним делом, Настя не обратила внимания на странную реакцию – девочка крошила ломоть хлеба. А потом пошла к угольному сараю, на стенке которого мы устроили кормушку для воробьев. Пока девочка высыпала крошеный хлеб, ворона очнулась. Она буркнула чего-то, встрепенулась, и продолжила процесс питания.

– А что это там блестит на столе? – поинтересовался я.

Мы вернулись. С краю стола лежали две сережки. Одна золотая, с крохотным голубым камнем, похожим на топаз. А вторая выглядела резным колечком, украшенным тремя подвесками в виде косичек из тонкой крученой проволоки. Скорее всего, темное серебро. Красивые висюльки, только почему непарные?

– Катя забыла, наверно, – пробормотала Настя, подбирая серьги.

Бросив кашу, ворона увлеченно занималась гороховым супом. Обычно птица к себе не подпускала, отпрыгивая в сторону при нарушении личного пространства. Но суп, видимо, оказался слишком хорош, вошла во вкус пташка. За эти дни она неплохо откормилась – черные перья блестели, а живот чуть ли не волочился по земле.

Разглядев сережки со всех сторон, Настя потыкала в них пальчиком. А затем направилась в дом. Здесь царила тишина и благодушие – задравши больную ногу на спинку дивана, Катя читала книжку. И сожаление о прерванном чтении сразу сменилось интересом, когда Настя разжала ладошку:

– Твои?

– У меня есть серьги, – воспитательница прищурила зеленые глаза. – Но они другие. Настя, это не мои вещи.

– А тогда чьи?

Вопрос, конечно, интересный. В нашем саду гостей давно не было – все соседи к теплому морю уехали. Они уехали, а мы остались. Аж зубы от зависти ломит! Ладно, это в прошлом. Итак, гостей не было. И на столе вчера вечером было пусто, это я помню прекрасно. Ведь каждый раз после чаепития Настя протирает стол тряпкой.

– Я не носила сережек несколько лет, – вздохнула Катя. – На службе не положено. Смотри, у меня уши давно заросли.

Настя посмотрела, и я убедился – проколы заросли, это ясно видно. Тем временем девушка внимательно крутила серьги в руках.

– Красивые, – вынесла она вердикт.

Все женщины одинаковы – закончив изучение украшений, Катя пожелала осмотреть место находки. Однако, допрыгав на костыле до веранды, дальше она не пошла. Одного взгляда стало достаточно.

– Так-так, – протянула Катя интонациями Нины Ивановны. – Следствию все понятно.

Глава 12

Глава двенадцатая, в которой говорили: «Сядьте на пол. Вам, товарищ, все равно»

Что она там увидела? Сад как сад, просвеченный солнцем. Крикливые воробьи дерутся в кормушке, ворона молча доедает свой обед.

– Что понятно?

– Все понятно, Ватсон. Это элементарно: ворона принесла серьги тебе. Так что теперь это твои вещи. Как вырастешь – проколешь уши.

Хмыкнув, Катя ускакала обратно, а Настя уставилась в разжатый кулак.

– Мои собственные серьги⁈ Спасибо, ворона! Мамочки, но как я буду их носить? Они же разные!

– А вот это как раз не проблема, – успокоил я ее. – Непарные серьги можно носить по одной, можно вместе. В Венеции давно так делают в неофициальной обстановке. Ассиметричные серьги – это модно в молодежной среде.

– Думаешь? Хм… – Настя вставила указательный палец в нос. Потом опомнилась, и другой рукой выудила настырный палец. – Только у нас тут не Венеция, а наоборот. Очень даже наоборот.

– Ничего, – успокоил я ее. – Ворона считает тебя другом, раз подарки принесла. Кто знает, может завтра и пара к серьгам найдется?

Мы спустились в сад, дошли до стола, чтобы рассмотреть птицу новым взглядом. Обычная ворона с массивным и острым клювом. Крупная. Черная. Жирная. Хитрые круглые глаза сейчас были прикрыты. Доев угощенье – и суп, и кашу – ворона замерла. Да уж, плотный обед способен на седативное воздействие, такое может быть. Мне показалось, что она икнула. Осоловела, что ли?

– Ворона, спасибо за подарок, – осторожно начал я. – Но если ты это где-то украла, больше так не делай. Хорошо?

Глаза вороны раскрылись. Она косанула острым взглядом, расправила крылья и возмущенно каркнула. Потом обернулась, встряхнулась, и тяжело взлетела, словно гусь осенний. У меня возникло опасение, что до своего столба она не долетит, рухнет от перегруза. Если применять военные аналоги, ворона напоминала бомбардировщик, который летит из последних сил, цепляя брюхом верхушки деревьев.

– Ну что, идем к домовому? – Настя запрыгала от нетерпения. – Заодно на качелях покачаемся.

А почему нет? Солнышко ясное, на небе ни тучки. Давненько Север не баловал такой погодкой.

– Пойдем, – согласился я. – А что ты знаешь о домовых?

Настя посмотрела на указательный палец, и спрятала его в карман.

– Ну, домовой живет в доме…

– Вот! Это ключевой слово. А ты что хочешь ему предложить? Койку в казарме? Так она не твоя. Она детдомовская. И угольный сарай принадлежит не тебе. Даже этот финский дом с садиком – чужой. Как ни крути, а Катя здесь не хозяйка, она временный жилец. И вообще, почему ты решила, что ему так будет лучше? А может быть, надо прежде спросить у человека, а не решать за него?

Шагая по дороге, Настя явно зависла. Она вертела головой, вежливо здоровалась со встречными военными, но при этом прокручивала мою тираду. И вместо ответного тоста у нее возник очередной вопрос:

– И что делать?

– Ничего. Поговорить-то нам никто не запрещает, верно? – я запнулся, но высказал мысль, не дающую покоя: – Важнее другое: проявился твой дар. Обычному человеку такое не дано, видеть невидимое. Ты не только видела, ты разговаривала с домовым!

– Ты тоже, – заметила она.

– Да, однако я видел твоими глазами, и слышал твоими ушами.

Настя на это возразила:

– Но когда ты велел ему вылезать, он тебя понял! И послушался. Значит, у тебя тоже дар понимать домовых?

Меня как громом ударило. Домовой меня услышал! Черт, а ведь она права… Слона-то я и не приметил. За эти годы тысячу раз пробовал разговаривать – и с детьми, и со взрослыми. И никто меня не слышал, даже если я кричал в полный голос.

– Так-так, – перенял я Катины интонации. – Следствию все ясно, но проведем следственный эксперимент!

У крыльца избы текла своя жизнь, никому не было дела до нас. Мазнув равнодушным взглядом, редкие посетители избы спускались или поднимались по ступенькам. Ну, сидит девочка в тенечке на корточках. Сидит спокойно, не плачет. Даже улыбается. Видимо, ждет кого-то.

На самом деле ждал домовой. Это было понятно по его просветлевшему лицу.

– Вот, поешь, – голосом поварихи сказала Настя, выкладывая на траву перед ним узелок. – Голодный, небось?

– Благодарствую, боярышня, – подскочив, домовой поклонился. – А что здесь?

– Посмотри.

Аккуратно развязав узел, домовой ахнул:

– Да мне этого за неделю не осилить! Дай бог тебе здоровья…

Ничего особенного там не было – яйцо, кусок сала, луковица и краюха серого хлеба. Однако кушать домовой не стал. Завернув все обратно, он сунул узелок в карман.

– Конфетой наелся, – сообщил он. – Это на потом.

– Ладно, – согласилась Настя. – Мы на качели собрались. Айда с нами?

– А можно? – засомневался домовой. – И ворон засмеет…

Настя поразилась:

– Ты что, никогда не качался?

– Да залез как-то ночью, посидел немного… Страшно! – признался он.

– Я тебя на руки возьму, – решила Настя. Подхватив домового, она удивилась: – Какой ты легкий! Как пушинка.

Этот момент я тоже отметил, вес мужичка совсем не ощущался. Проходя мимо столба, Настя слегка притормозила, но голову наверх не подняла.

– Ты извини, что я тебя вороной называла. Я же не знала, что ты ворон. А ты не сказал!

Пока она раскачивала качели, придерживая домового на коленях одной рукой, он вздыхал. Потом начал охать. А на высоком вираже запричитал:

– Хоспади, пропала моя головушка!

Пришлось останавливаться, чтобы высадить пассажира. Ворон захлопал крыльями, заклокотал чего-то непонятное. Мне показалось, что он так ржет. Птиц раскачивался неимоверно, хотя ветра не было. Лишь чудо не позволило ему свалиться с верхушки столба.

– Мне надобно прилечь, – слабым голосом пробормотал домовой. – Ты, боярышня, катайся, а я на травке полежу.

Однако полежать ему не довелось. Настя снова подхватила его, чтобы со всех ног рвануть домой. Летела она быстрее ветра.

– Домовому надо дать воды, – пропыхтела девочка на бегу. – И холодную тряпку на голову!

В своей комнате она развила бурную деятельность – освободила игрушечную кровать от куклы, уложила туда домового, намочила полотенце и налила стакан компота. Умирающий испуганными глазами следил за ее метаниями.

– Ты чего это, боярышня? – прошептал он. – Зачем мне компот? Баловство одно. Другое дело – ириска. У меня от той конфеты все горе сразу прошло.

– Так, Настя, – вмешался я. – если человека укачало, надо дать ему соленое, горькое или кислое.

– Точно, – воскликнула она. – И смотреть только вдаль! Понял?

Через пару секунд возле больного в тарелке лежали малосольный огурец, яблоко, долька лимона и маленькая плитка горького шоколада «Столичный». Над этой красотой зажужжала муха, и домовой вдруг оживился. Не сделав ни единого движения, он пробормотал:

– А ну брысь отселя!

Кувыркаясь, муха вылетела в раскрытое окно. И следом за ней, подчиняясь взгляду домового, комнату торопливо покинули ее товарки, сидящие на потолке.

– Что случилось? – в комнату заглянула Катя. – Бегаешь, будто ужаленная.

– Домовой заболел, – честно призналась Настя. – Укачало с непривычки. Моя промашка, увлеклась на качелях.

– Ну, качаться ты мастер, – Катя добродушно хмыкнула, и понять ее было несложно – в игрушечной кровати она видела лишь мокрое полотенце. – Помощь в лечении нужна?

– Спасибо, хозяйка, – ответил домовой, с перекошенной зверской миной пережевывая лимон. – Очень вкусная кислятина… Мне уже лучше.

Катя изменилась в лице.

– Настя, это кто сейчас говорил?

– Домовые мы, хозяйка. От поезда, значит, эта, отстали, – продолжая старую песню, мужичок шмыгнул носом. – Теперича вот, переночевать негде.

Катя прискакала сюда на одной ноге. Она стояла, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку. Слава богу, что так – девушка явно пошатнулась.

– Настя, подай костыль, – тихим голосом простонала она. – Что-то мне поплохело.

Добравшись до лежбища, Катя одним махом выхлестала кружку компота и с белым лицом откинулась на спинку дивана.

– Тебе не кажется, дорогая, что мы сейчас укатали второго человека? – осторожно обратился я к девочке. – Надо что-то делать.

– Катя, это хороший домовой, – затараторила Настя. – Только он бездомный, я его на дороге нашла.

Девушка охнула, схватившись за сердце:

– Ладно воробьи, ладно ворона… Они во дворе живут, никому не мешают. Но домовой… А если он в доме хулиганить начнет?

– Помилуй, кормилица, сколько можно про эту соль? – возмутился домовой со своей койки. – Я давно уже взрослый!

Глазами больной собаки Катя уставилась на Настю:

– Рассказывай. С самого начала рассказывай.