Текст книги "Седьмой прыжок с кульбитом (СИ)"

Автор книги: Сербский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц)

Глава 5

Глава пятая, в которой мы хотим идти вперед, но нам всё время кое-что мешает

Закрыв папку, генерал поднял глаза:

– Простите за прямоту, Арвид Янович. Не пойму, зачем вам это надо?

– А я вам отвечу, Петр Иванович, – высокий гость подлил себе чаю. – Тем более, вас это тоже касается.

Повторив со своим стаканом действия гостя, генерал весь обратился во внимание.

– Как вы, наверно, догадываетесь, у меня имеются свои источники информации, – начал Пельше.

Генерал Ивашутин не догадывался – он был уверен. Председатель КПК не просто владел информацией, он обладал целым кладезем знаний. В этом Ивашутин убеждался не раз. Вывод отсюда может быть только один: Пельше сумел выйти на личную разведку Сталина.

После смерти вождя началась упорная возня за трон, и окружению Сталина многие вещи казались тогда второстепенными. Но всё проходит, в конце концов власть поделили. Потом оглянулись, спохватились, однако насчет личной разведки Сталина стало поздно, – она пропала. Не иголка в стоге сена, целая организация, а на связь с текущим руководством никто не вышел. Видимо, не посчитали необходимым. Кто только ни пытался восстановить оборванные нити: и Хрущев со своими апологетами искали концы, и после них Брежнев предпринимал немалые усилия – всё безрезультатно. А вот Арвиду Яновичу как-то удалось связаться с самой секретной и таинственно спецслужбой.

Генерал незаметно вздохнул. Никакого секрета нет в том, что информация правит миром. В ЦК КПСС это прекрасно понимали, и желали иметь знания об окружающем мире в полном объеме. Абсолютно всё: чем дышит советский народ и его руководители на местах, где зреет недовольство, а также подробности происходящего в других странах. Изучая факты, документы и слухи, политбюро требовало от спецслужб прогноза развития событий, дабы предпринять упреждающие меры.

Кроме КГБ, разведданные шли от ГРУ Генштаба на регулярной основе. Зарубежную разведку вёл Международный отдел ЦК. Компактной, но мощной разведкой и контрразведкой обладал Комитет Партийного Контроля. Глядя на это, свою аналитическую службу пытались наладить в МВД. Дело двигалось медленно, но неуклонно. Главный информационный центр и оперативно-поисковое управление МВД явились основой для новоявленной разведки.

Добротной информацией (политической, научной, технической) ЦК КПСС располагал. Другое дело, в какой мере он ей пользовался. И в чем Политбюро преуспело, так это в интригах. Спецслужбы конкурировали за политическое влияние, и эта возня всячески поддерживалась. А демонстрация своей нужности руководству страны гарантировала правильный бюджет, которого вечно не хватало.

Все эти мысли промелькнули в голове Ивашутина за одно мгновенье. Отвечать на реплику Пельше он не решился, поэтому просто кивнул.

– … И один из моих источников, которому я весьма обязан и склонен верить, предложил необычный план. Решение простое, но изящное – не выводить Марию фон Вагнер из игры, а наоборот, выпятить ее на международной сцене.

– Каким образом? – заинтересовался генерал.

– Вам же известен принцип «хочешь спрятать лист в лесу – положи его на видное место». Итак, баронесса фон Вагнер не скрывает своих левацких взглядов. Она осуждает фашизм в целом и гитлеровский нацизм в частности, выступает за дружбу народов вместо войны. Полностью поддерживает позицию Вилли Брандта по сближению с Восточной Германией. Вполне резонно считает, что музыка тоже объединяет людей.

– За всё хорошее против всего плохого, – еле слышно пробормотал генерал.

Историю баронессы он помнил и без подсказки высокого гостя. Тем временем Пельше перешел от лирического отступления к существу вопроса:

– Так вот, мой источник предлагает от имени ГДР пригласить ее для записи грампластинки – сразу после визита советской делегации. Организовать концерты, гастроли по Восточной Германии. С одной стороны, ничего особенного, культурная программа. С другой стороны, спрячем ее от недобрых взглядов, пока идет эвакуация и зачистка хвостов команды Гюнтера Гийома. Так-то она вне подозрений, но береженого бог бережет.

– Хм, – задумался генерал. – Вроде всё логично. И какую роль во всей этой истории играют ростовские студенты?

Попивая чай, Пельше усмехнулся.

– Какую роль могут играть дети? Только музыкальную. Не ищите второго дна, считайте моей блажью. Да, и вот еще что. На местах любят проявлять кумовство и блат – там хотят впихнуть в оркестр посторонних людей. Этого допустить нельзя. Мария фон Вагнер ребят хвалит, коллектив сыгранный, нечего его ломать. Повторяю: никаких замен и отказов в выезде, – он выложил на стол сложенный лист бумаги. – Строго по списку, ответственность беру на себя.

Генерал развернул лист, и сразу уткнулся в начало списка. Первая строка «руководитель оркестра – Яков Моисеевич Косач, парторг института, доцент кафедры марксизма-ленинизма» была зачеркнута. Как же так? А сам говорил: никаких замен! Тем не менее, список уже кто-то почеркал.

– Это что же, – осторожно заметил он, – студенческий оркестр поедет за границу без руководителя?

– Ну почему, – отозвался Пельше. – Есть мнение назначить на это место товарища Иванова, представителя министерства культуры.

Ивашутин поперхнулся. Какое-то время он осмысливал «мнение», с которым, скорее всего, спорить бесполезно.

– Вы считаете, товарищ Иванов справится с руководством музыкального коллектива? В разведшколе этому не учат…

– Уверен, – отрезал Пельше. – В любом случае он сделает это гораздо лучше парторга. Косач ни бельмеса в нотах не смыслит, представляете? По моей просьбе там проверили доцента, и обнаружили: биография чистая, а вот на ухо медведь наступил.

– Ну, для многих профессий тугое ухо не страшно, – хмыкнул Ивашутин. – Для преподавателя кафедры марксизма-ленинизма тоже. Там язык важнее.

– А у товарища Иванова язык подвешен не только для агитации – он им поет и на баяне играет. Я знаю, мне докладывали. Музицирует лишь в дружеском кругу, правда, но это неважно. Главное, опыт есть.

– Хм, – снова задумался Председатель КГБ.

– Справится, не сомневайтесь, Петр Иванович. Если что – подскажете, научите. Образованных людей у нас полно.

– Так точно, – обреченно кивнул генерал.

– Теперь об обеспечении. Скажите, в Комитете имеются молодые симпатичные девушки?

– А с какой целью интересуетесь? – слегка опешил Ивашутин. Удивляться он не переставал.

– Обеспечение операции, – ровно пояснил высокий гость. – Что полагается иметь в обслуге оркестра? Парикмахер, гример, костюмер, осветитель…

– Рабочий сцены.

– Рабочий? Хм… Да, конечно. Парочка крепких парней там не помешает. Все-таки коллектив женский.

– А охрана? – пришла в голову Ивашутина дельная мысль. – Да Западе это дело давно привычное, никто не удивится.

Подсказка вышла машинальной, но Пельше одобрительно кивнул головой:

– Логично. Не все там будут рады советской делегации. Далеко не все. Правых, неофашистов и прочих бритоголовых молодчиков на Западе хватает. Возможны провокации на концерте. Слабый пол кто их защитит? А на полицию надежды мало.

Председатель в этом не сомневался:

– Было бы странно, если всё пройдет спокойно. Еще Сталин утверждал, что провокация – испытанное средство контрреволюции.

Обсуждать мысли бывшего вождя Пельше не пожелал. Видимо, из-за недостатка времени.

– Что ж, мне пора, – отставив стакан, он поднялся. – Не провожайте, дорогу знаю. Предупредите товарищей: завтра, на партийном собрании актива готов выслушать самые острые вопросы. Нам предстоим выработать общий взгляд на негативные явления, чтобы сообща предотвращать их развитие.

Глава 6

Глава шестая, в которой текущие дела делятся на две категории. Первая – это несрочные, когда «сто раз еще успею, не горит». И вторая – срочные, когда «всё пропало, гипс снимают, клиент уезжает»

Открылась дверь, и в проеме появилась высокая фигура Анюты. Не в том смысле, что возникла ниоткуда, а просто вошла. Что интересно, вошла в бахилах, белом халатике и шапочке. Чисто молодой доктор, а очочки с золотой оправой добавляли образу солидности. Не хватало стетоскопа на шее и планшета в руках. И еще из больничного стандарта несколько выбивались тактические ботинки «Лова» и камуфляжные штаны, а также футболка защитного цвета. Видимо, спешила с какого-то задания, не успела переодеться.

– Как дела? – поинтересовалась, оглядывая помещение.

Сказано было вроде нейтральным тоном, однако Алена непроизвольно выпрямилась:

– Больной лежит, – четко доложила она. – Жалоб нет.

– Есть просьба, – встрял я в медицинский диалог. – Помогите дойти до туалета. Мочи нет терпеть.

Анюта укоризненно взглянула на подругу.

– Чувиха, как же так? – тоном доброй воспитательницы молвила она, глядя поверх очков. – Непорядок. А вам, Антон Михалыч, выписан покой. Не вздумайте вставать, а то швы разойдутся.

Я набрал воздуха в грудь, чтобы возразить, однако Нюся предложило другой путь:

– Вы дуйте прямо туда, значит. На вас памперс крепкий, «супер плюс». Или пора новый надеть?

– Нет, – буркнул я. – Давай уже по старинке, в утку.

Ловко управляясь с гигиеническими процедурами, Анюта включила интонации психотерапевта:

– Вот хорошо, вот молодец! Давай– давай, родненький, за маму, за папу.

– И за того парня, – не удержался я от шпильки.

– Тот парень тоже болеет, – покладисто согласилась она. – Мы с Веркой, конечно, над Тошей поколдовали. И кровь остановили, и наговором раны закрыли, и нос пластырем заклеили. Но лучше всё-таки полежать спокойно. Береженого бог бережет. Да, больной Бережной? Вот и ладненько.

– Слушай, у меня дома зверинец не кормлен, – состроил я жалобную рожицу. – Может, сбегаешь, а?

– Уже кормлен, – отмахнулась она. – Вот этой рукой. И Рекса в том мире тоже обиходила, а то Верке некогда.

– Причитает над Антоном?

– Хуже.

– Да? А что делает?

– Молчит. Надулась, ровно туча грозовая.

– Так-так, – пробормотал я. – Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем. В пене гнева стонут волны. Буря, скоро грянет буря…

– Чего? – не расслышала Алена.

Только я в подробности вдаваться не стал:

– Лучше мне там не появляться.

А Анюта песню расслышала.

– Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах, – хмыкнула она, продолжая мысль. – Вот и лежите… в утесах. Соседку вашу я зарядила вкусняшками, та обещала собачку выгулять. Ну и присмотреть, как обычно. Пыль протереть, цветочки полить.

– Благодетельница! – с чувством воскликнул я. – Никогда с тобой не рассчитаюсь. А так всё в порядке, надеюсь?

– Ваш горный лев капризничает. Злится, огрызается. Кушает неважно. Конечно, ему плохо: мама бросила котят.

Нюся иронизировала, однако в ее словах была доля истины. В дикой природе котята живут с матерью до двух лет. Всё это время они ходят в статусе малышей. А раз я заменил детенышу мать, поил детским питанием, кормил с рук, именно матерью он меня и считает. Блин, со всех сторон неправ!

– А я придумала котенку имя, – неожиданно влезла Алена.

– Какое?

– Катана.

– Почему Катана?

– Резкая, острая, – пояснила она. – Грациозная. Короче, красивая девочка. Крутой краш!

Да уж, женская логика такая – фиг поймешь. Как сабля может быть девочкой? Хотя с именем я тоже был неправ, надо дикого зверя приучать. А то что это за имя, «Пора кушать»? Непорядок.

Снова открылась дверь, теперь это сделала тележка на колесиках. Следом показалась пожилая санитарка. Незнакомая, видимо, новенькая. Она прищурилась, глядя в листок:

– Ужин, значит, подан. Больной Бережной и сиделка, манная каша, две порции.

Нюся приступила к кормлению, я принялся послушно глотать:

– И еще просьба, Нюся.

– Внимательно, – кивнула она.

– После ужина хочу сходить в реанимацию. Поможешь со своим черным одеялом? Туда и обратно.

Алена на это отреагировала бурно:

– Опять с меня будете ауру рвать? – вскинулась она. – Снова чужие дырки штопать? Бедные мои лоскуты для заплат… Тираны! Разве это не кринж ужасный, пипл?

– Милая, мы немножко, – осторожно заметил я. – По чуть-чуть на первый раз.

– Пасиб, – язвительно отозвалась она. – Между прочим, на вредном производстве хоть молоко дают. А донорам красное вино полагается.

– Вино на работе? – возмутилась Нюся. – Ты же комсомолка, чувиха!

Ответным обличающим жестом Алена вытянула пальчик:

– Голодное брюхо к лечению глухо, – она погладила то самое голодное место. – Кароч, бро. Я требую повышенную пайку! Причем заранее. Например, настоящее «Мукузани», у которого этикетка вся в золотых медалях. И, конечно же, лаваш, буженину и сыр с плесенью. А вашу манную кашу пусть ранбольные кушают!

Пальчик переместился в мою сторону.

– Подруга, сдай назад, – более миролюбиво буркнула Нюся. – Не нуди. Ты недавно полноценный обед умяла! Хочешь кушать – в холодильнике полно еды. Вон микроволновка. Сообрази чего-нибудь.

Алена на это фыркнула:

– Готовлю я превосходно, но мне жалко времени на это.

– У меня такое ощущение, – предположила Нюся, – что ты в наше время переместилась вместе с Антоном Михалычем еще тогда, на заре. Только очень хитро скрывала свои медвежьи глазки.

Алена поспешно глянула в зеркальце – голубые глазищи были на месте. Она облегченно выдохнула:

– Харэ троллить, бро! С чего такой вывод?

– Очень ты похожа на старую брюзгливую бабку, – призналась Анюта. – Вредную донельзя. Это про тебя написан старинный русский романс:

Отчего ты грустна, моя милая?

Отчего тебе, милая, больно?

Что ты снова такая унылая?

Чем ты вечно, овца, недовольна?

– Фигня, – невозмутимо отмахнулась Алена. – Этот ахтунг не про меня.

– Да?

– Я прежняя девушка, белая и пушистая. Послушай, зачем мне колотиться на брифинге, когда тебе это нетрудно? Давай-давай, бро, обеспечь голодающую сиделку хавчиком.

– Хм, – задумалась Нюся. – Мне и самой не мешало бы перекусить. Кордон блю будешь?

Сиделка по-царски кивнула головой:

– Звучит заманчиво. А что это?

– Куриное филе, фаршированное сыром и ветчиной. Хрустящая золотистая корочка прилагается.

– Флексно и почти кошерно, – одобрила Алена. – А что-нибудь еще, чтобы фаршированное перепелками?

Анюта прикрыла глаза, вглядываясь куда-то очень далеко.

– Кролик, – сказала она. – То есть заяц.

– Подстреленный картечью заяц кричит так, что мурашки по телу. Точно как плачущий младенец, – невпопад обронил я.

– Алоха, Антон Михалыч, – с чувством заметила Алена. – Умеете вы поднять аппетит.

Выдержав паузу, она грызанула шоколадку. А затем обернулась к Нюсе:

– Так что у тебя за кролик?

– Фаршированный куропатками заяц. Только там одна порция.

– И чо? – фыркнула Алена.

– Последнюю сигарету не стреляют, – Нюся развела руками, – а последнюю порцию не бреют.

– Где это «там», Нюся? – поинтересовался я, прищурившись с подозрением.

– В столовке ЦК КПСС. Последнее брать неприлично – вот придет какая-нибудь шишка заправиться, а положняк подъели.

– Запишут тебе низачот? – продолжала фыркать Алена. – Ты же неуловимый мститель, бро!

– Нюся, – скопировал я тон доброй воспитательницы. – Воровать нехорошо.

– Как вы могли такое подумать, Антон Михалыч? – оскорбилась она. – Вот уж отнюдь! Денежку в тарелочку честно кладу.

– Каждый раз?

– А то! Это не затратно, там такие смешные цены… На рубль можно обожраться вдвоем. Если не наглеть и аккуратно делать, никто и не заметит.

Алена прервала наш диспут, капризно надув губу:

– Заяц с куропаткой пойдет, буду хомячить. Это реально хорошо для меня.

– Всё остальное фигня? – догадалась Нюся.

– Только учти: фаршированный куропаткой, а не дробью. Еще хочу буженину. Настоящую, пражскую. И сыр с белой плесенью «Сель-сюль-шер», – она ткнула в меня пальцем, – что Антон Михалыч только по праздникам выдает.

– А ты не лопнешь? – ядовито заметила Нюся, вставив руки в бока.– Не моё, конечно, это дело, в чужой рот заглядывать. Но если жрешь в три горла, то знай: задница у тебя одна. И потом, разве кинозвезды бывают жирными?

– Эй, полегче! – взвилась Алена. – Во-первых, в реанимации трое больных. Ты ж меня там как курицу ощиплешь! Баланс надо поправить. Ибо сказано: как полопаешь, так и поштопаешь. Во-вторых, я не толстая, а фигуристая, то есть девушка в самом соку. Да, на аппетит не жалуюсь, но ранняя пташка больше корма клюёт! И, в-третьих, хорошие артисты бывают крупными. Разве Нонна Мордюкова не звезда?

– Глыба великая, – согласился я, чтобы без паузы рявкнуть тихим голосом: – Вы меня утомили обе! Алена, ну-ка набери мне лысого доктора.

Та шустро нашла имя нужное имя в контактах и поднесла аппарат к моему уху. Вместо доктора трубку взяла Катя.

– Он прилег, – сообщила она тихим голосом. – Сегодня был нелегкий денек.

– Да уж, – вздохнул я. – Обрисуй обстановку.

– Самый тяжелый больной – Казбек Бероев. У него проникающее ранение в брюшную полость. Очень жаль, такой брутальный мужчина… Вы же помните, он у нас не первый раз.

– Этот, у которого шрам на щеке?

– Нет, у Казбека борода, – усталым голосом хмыкнула она. – Шрам у Кирилла Афанасьева. Там тоже не очень хорошее дело, со стороны спины задето легкое. А у женщины плечо раздроблено. Суставная сумка – в хлам. Считай, инвалид.

– Хм…

– Антон Михалыч, вы новости сегодня смотрели?

– Еще нет.

О том, что новости смотрю редко, рассказывать не стал. Не мой это конек, журналюгам уши подставлять. Да и что там интересного? Сплошная чернуха.

Но на всякий случай уточнил:

– А что такое?

– Показывали сюжет из автосалона «Тойота». Там произошла перестрелка, есть жертвы. Движение по Аксайскому проспекту перекрыто, летают военные вертолеты. На крышу магазина выброшен вооруженный десант. Шустрые ребята, чисто космические рокеры в черных шлемах. Автоматы в руках такие крохотные! Но зловещие.

– Зачем десант? – поразился я.

– Полиция запросила помощь. Возбужденная толпа штурмует здание, требует выдать тела убитых. По их правилам похоронный обряд надо провести до заката солнца. Ничего не хотите мне сказать?

Алена с Анютой переглянулись, а у меня кусок хлеба во рту застрял:

– В последнее время я стал меньше врать. Но если ты не станешь задавать вопросы, я вообще перестану.

– Дело в том, что к одежде женщины был приколот бейджик с надписью «Сервисный центр Тойота»… И как тут обойтись без вопросов?

Это меняло дело.

– Катюш, и что ты хочешь услышать?

– Если вы притащили ее оттуда, может нам пора готовиться к осаде? По крайней мере, охрану мы уже предупредили.

Это заявление заставило напрячься:

– Мобилы раненых где?

– Приезжал человек от Николая Сергеича, разобрал аппараты и увез в специальном контейнере. Вместе с одеждой, на всякий случай.

– Не волнуйся, – веско бросил я. – Эту проблему мы решаем в узком кругу ограниченных людей.

А про себя вздохнул – войны никто не хотел, война была неизбежна. Подобную ситуацию Михаил Жванецкий уже описывал: «Раньше я боялся, что меня могут забыть. Теперь я боюсь, что меня могут запомнить».

Ничего, прорвемся. Бог не выдаст, свинья не съест. А пока будем гнездиться в гнезде, как доктор прописал.

Глава 7

Глава седьмая, в которой бывали хуже времена, но не было подлее

Хмурый воскресный день не радовал. Опять пришлось заниматься служебными делами, а для этого тащиться далеко за город. Выйдя из машины, генерал Мещеряков огляделся. Затем махнул рукой помощнику, разрешая тому не лезть из теплого нутра салона. Охрана тоже осталась за воротами – генерал прибыл в хорошо защищенное место, где предстояло получить последние ценные указания.

Перед дальней командировкой начальника ГРУ решил напутствовать сам товарищ Пельше. Причем лично, без свиты сопровождающих лиц, ибо тайны великие хотел обсуждать. Встречу назначил в небольшом доме отдыха ЦК КПСС «Клязьма», расположенном посреди леса.

И хотя других отдыхающих поблизости не наблюдалось, а официантка деликатно отошла к буфету, за обедом говорили мало. Речь шла о прошедших в Саппоро Олимпийских играх, текущем чемпионате мира по хоккею в Праге, шумной премьере фильма Форда Копполы «Крестный отец» и прочих незначительных событиях.

А затем двинулись на прогулку. Несмотря на то, что снег уже сошел, оделись тепло, по зимнему – начало апреля в этом году выдалось неласковым. Голые ветки деревьев качались на ветру, а прошлогодние листья и жухлая трава совсем не радовала глаз. Временами срывался мелкий дождь, заставляя зябко ёжиться.

Если не считать ворон, то на парковых дорожках царила пустота. И лишь изредка вдали мелькали фигуры охранников, хаотично перемещающихся в разных направлениях. Естественно, эта беспорядочность была продуманной. Служивые люди привычно изображали гуляющих, закрывая контур охраны по периметру.

– Леонид Ильич собирался проинструктировать вас лично, но не сложилось, – доверительным тоном начал Пельше издалека.

– Снова легкое недомогание? – предположил Мещеряков.

– Да, весенняя простуда, – Пельше остро взглянул на генерала. – Поручил мне. Вы же в курсе, подготовка к визиту Никсона проходит весьма напряженно. Леониду Ильичу даже спать некогда.

Начальник ГРУ понимающе кивнул головой. Другие слова были бы лишними, обстановкой в Кремле он владел. Собственные информаторы, и не только кремлевские, подтверждали: высокие кабинеты партийных начальников давно не видали такой суеты. Прямо говоря, на красных ковровых дорожках творилось черти что – как наскипидаренные бегали все, не обязательно партийцы средней руки. Про скорость на красных дорожках замечательно подходила старая шутка: «Машинист и не заметил, как оказался на Анне Карениной».

Визит президента США, запланированный на середину мая 1972 года, приближался не по дням, а по часам. Огромная бюрократическая машина, составленная из советских и американских дипломатов, уже пережевала и проглотила массу процедурных вопросов, однако накал страстей не спадал. В этом деле мелочей нет, второстепенные дела требовалось улаживать так же тщательно. В подготовительный процесс затянуло службу охраны, управление делами ЦК КПСС, Особую кухню, Большой театр, Московский цирк… И воронка водоворота постоянно расширялась.

Это только по телевизору всё выглядит просто и красиво: люди улыбаются, вальяжно ручкаются, и говорят тосты на приветственном ужине. А затем махом подписывают гору документов планетарного уровня. Нет, всё не так. Финальному аккорду предшествует долгая кропотливая работа и масса испорченных нервов высококлассных специалистов.

К важному событию готовились буквально все, включая врачей Центральной клинической больницы. Желая выглядеть в форме, Леонид Ильич настойчиво требовал капитального ремонта всего изношенного организма. Врачи старались, латали дыры как могли, поэтому большую часть времени генсек проводил на процедурах.

– Итак, Валентин Иванович, ваша главная цель на переговорах с Голдой Меир – показать наше миролюбие, – размеренно говорил Пельше. – Мы открыты для переговоров. Еврейский вопрос – пожалуйста, мир на Ближнем Востоке – со всей душой, борьба с терроризмом – впереди единого фронта.

– А как же Египет? – поинтересовался генерал.

Это был острый вопрос. Военная разведка ситуацию отслеживала, и выводы делала однозначные: зреет новая война с Израилем, четвертая по счету. Аналитики военной разведки предрекали очередное поражение арабов, причем быстрое. С горечью напоминали, что низкая боеспособность египетской армии в очередной раз обернется критикой советского оружия. Песня известная, тут к бабке не ходи.

А в руководстве Советского Союза единого мнения не было. Ястребы требовали массированной советской помощи, голуби скептически щурились – опять деньги на ветер? Буквально на днях в Москву приезжал Садат, и яростно требовал больше помощи – больше техники, больше солдат и больше денег. Из Москвы он увез очередное обещание помочь.

Только потом на заседании Политбюро Леонид Ильич прямо сказал: «Да пошли они к египетской матери! Мы за них воевать не будем. Народ нас не поймет». Это выражение, «народ не поймет» – любимая фраза вождей. Вроде ничего конкретного, а звучит веско и солидно. «Поймет» или «не поймет» громогласно может говорить только человек, знающий ситуацию изнутри. Леонид Ильич знал.

Ибо иностранных войск в Египте не было. От народа скрывали, что тридцать две тысячи советских военнослужащих, переодетых в египетскую форму, уже воюют за чужую страну. Маршал Гречко прямо предупредил военных летчиков: «Если вас собьют, и вы попадете в плен – мы вас не знаем». А на Западе всё знали прекрасно. Да, советских военнослужащих скрыли за местной униформой, только вот жены никуда не делись. Именуемые «обозом», они бросались в глаза на улицах и явно выделялись из национальной толпы на египетских рынках.

Мнение народа, конечно, важно. Только Брежнева больше волновала мировая война, которая могла начаться сразу после прямого советского вмешательства. А затевать из-за арабов новую мировую бойню он не собирался. По согласованию с Политбюро маршал Гречко издал секретный приказ на случай наступления египетской армии: «В поход не ходить! Только оборона».

На заседании Политбюро, вместе с размером помощи Египту, возник еще один вопрос: судьба старых арабских долгов. Речь шла не том, прощать или не прощать, а сколько прощать – половину или треть. Уже готовое решение Политбюро товарищ Пельше притормозил, то есть убедил положить под сукно, чтобы отлежалось. Ведь не горит же, верно? А это был хороший знак. Нет ничего более постоянного, чем временное.

– Принято решение поставить дополнительное вооружение в Египет. Новейшие самолеты и ракеты, даже во Вьетнаме такого нет, – пнув кучу старых листьев, Пельше помолчал. – И в полном объеме, как просят египетские генералы.

– Даже так? – поразился Мещеряков.

Генеральный штаб просчитывал разные возможности. На то и штаб, чтобы иметь в сейфе все мыслимые планы. И подобный сценарий развития ситуации рассматривался, но считался самым маловероятным вариантом.

Блеснув стеклами очков, Пельше продолжил мысль:

– А почему нет? Поставим. Но только после оплаты предыдущих поставок.

От этой новости Мещеряков даже остановился. Немыслимое дело – о деньгах вспомнили! А то всё дружба, дружба, братский египетский народ и родные фараоны в древних пирамидах…

Советских специалистов в Египте хватало, и не только военных. Все они получали неплохую зарплату. В пустынную страну потоком шли тракторы, грузовики и прочая гражданская продукция, стоившая немалых денег. Только что закончилось возведение Асуанского гидроузла с сопутствующей инфраструктурой, и всё это называлось коротко: затраты. При этом ссуды, в том числе кредиты на закупку военной техники, погашались настолько плохо, что о графике платежей забыли обе стороны.

Огромные деньги, закопанные в египетскую пустыню, вызывали скупые мужские слезы. Это сколько же дорог и жилья в России можно было построить?

От грустных мыслей отвлек товарищ Пельше. Он озвучил то, что Мещеряков и так сам знал:

– Когда в конце сентября 1970 года внезапно скончался Гамаль Абдель Насер, ситуация резко изменилась. Сразу после прихода к власти его преемник Анвар Садат начал смотреть налево, в сторону Соединенных Штатов. Переговоры уже идут, при посредничестве саудовской разведки.

– Зафиксирован канал связи через ЦРУ, – буркнул Мещеряков. – Американцы пообещали три миллиарда долларов ежегодно, если русские выйдут из Египта.

Голос Арвида Яновича заледенел:

– Не припомню, что бы военная разведка докладывала об этом факте.

Никакой вины за собой Мещеряков не чуял. Разведданные текли рекой, и уж читать их, сидя в кремлевском кабинете, легче, чем добывать.

– Шифровка отправлена на имя товарища Брежнева.

– Понятно, разберемся, – оттаивая, кивнул Пельше. – Мои источники сообщали такую информацию. К сожалению, американцы обещали не только это. В документах, подготовленных к визиту Никсона, есть коммюнике о сокращении поставок вооружений. Текст полностью согласован, Брежнев и Никсон готовы его подписать.

– Если это произойдет, Садат будет взбешен? – догадался Мещеряков.

– Не если, а когда, – поправил его Пельше. – Когда это произойдет, Анвар Садат будет взбешен. Потому что там есть отдельная фраза за Ближний Восток, весьма миролюбивая. Но вернемся к Садату. Упразднив Объединенную Арабскую республику в виде союза Египта и Сирии, Садат показал, что отказывается от претензий на первенство в арабском мире. Есть мнение, что после нашего требования погасить старые долги, Садат примется разрушать союз с Советским Союзом. Соратники Насера из президентского окружения удалены, а разворот во внешней политике уже сейчас сопровождается отказом от социалистической риторики. Что касается долгов, то пока что арабы платят – вяленько рассчитываются хлопком и рисом. Думаю, скоро и этого не станет.

– Да он и без требований будет разрушать союз, – осторожно заметил генерал. – Об этом я писал в секретной записке на имя товарища Брежнева. В узком кругу Садат брызжет злобой, стучит кулаком и критикует советских военных. Уже имели место придирки от египетских таможенников при пересечении границы, а также обыски и задержания наших военных. А совсем недавно он назвал советских военспецов тормозом для своих войск, который мешает добиться решительной победы. На офицерской вечеринке, в состоянии подпития, Садат объявил новую стратегию: «Мы разгромим врага с помощью аллаха».

– Когда это было?

– На днях. Сразу после того, как побывал в Москве.

– Думаете, теперь он прекратит требовать дополнительные войска и технику?

– А этот засранец всё прекратит, – убежденно кивнул Мещеряков. – И требования выдвигать, и долги платить.

Основания так считать ему давал психотип Садата, изученный и прорисованный до мелких деталей. Генерал мог бы добавить, что думают о Садате в кулуарах советской разведки, но не стал. А там считали однозначно: когда был Насер, он «на всех Насер», а когда пришел Садат, то эту линию «нас рать» продолжил.

Иных слов, кроме как «изменник» и «ревизионист», знающие люди не применяли. Глядя трезвыми глазами, они не стеснялись и более крепких слов. Все эпитеты были верны: фанат Гитлера, наркоман и алкоголик. К сожалению, это было фактами, а не преувеличением. Из советского посольства Садату постоянно присылали водку ящиками, которую он зело уважал.

Попивая водочку после трудового дня, Садат мог расслабиться гашишем, что указывало не только на буржуазное влияние Запада, а еще и на крепкое здоровье. И язвительное прозвище «подкаблучник» соответствует истине. Все решения, принятые Садатом, были подготовлены его женой.

Еще Садата звали «долбанным негром», что не совсем верно – будучи от природы очень смуглым, новый президент имел суданские корни. Последнее утверждение Мещеряков отвергал, а вот что делать с остальным, не знал.

Войны никто не хотел, война была неизбежна…

Поглядывая сбоку, Арвид Янович едва заметно улыбался. Бодрый взгляд, румянец на щеках. И когда только он отдыхать успевает? Но позавидовать Мещеряков не успел – неожиданно товарищ Пельше выдал решение проблемы. Простое и парадоксальное, оно выглядело изящно.