Текст книги "Седьмой прыжок с кульбитом (СИ)"

Автор книги: Сербский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 31 страниц)

– А сейчас какой период? – на всякий случай затупил я, хотя сомнений не было.

– Догадайся с трех раз, – тем не менее хмыкнул Трубилин. – Если мы уже который день на военном положении! Так что командую я, ты чисто номинально старший по приказам на премию. Да, и вот еще что: очередной отчет для Дмитрия Анатольевича Медведева надо подписать. Долгосрочный прогноз по ценам на рынке драгметаллов и текущая ситуация с золотом, как средством хеджирования против инфляции.

– Почему я?

– Вроде как ты его подготовил, – терпеливо пояснил Артем, – и в графе «руководитель» автограф оставил. Уваров велел потихоньку выводить тебя в люди, чтоб примелькался. И чтоб не ему звонили, а тебе. Он же в отпуске! А ты работаешь.

– А кем Антоша работает? – влезла Степанида Егоровна.

Впрочем, этот вопрос меня тоже интересовал. Без запинки Артем отбарабанил:

– В инвестиционной компании «Ивест-Голд» Антон Михалыч трудится ведущим аналитиком департамента структурированного финансирования венчурных проектов.

– А как же «начальник транспортного цеха», которым меня постоянно попрекают? – нахмурился я.

– Это устаревшая информация, – укоризненно покачал головой Трубилин. – В современной редакции твоя должность в нашей охранной структуре называется «старший менеджер центра логистики». Так что у тебя две зарплаты.

Вот это хорошая новость! Лишняя денежка карману не тяга. Как говориться, были бы побрякунчики, будут и поплясунчики.

– А как тогда называются мои охранники?

– Так и называются: «сопровождающие груз 700».

Что ж, логично. Если к жизни относиться слишком серьезно, то это будет уже не жизнь.

После совещания Трубилин с Анютой направились в спортзал размять косточки, а Степанида Егоровна задумчиво пробормотала:

– Это плечо у нее поранено, а жало осталось на месте.

– Чего? – не понял я тонкой аллегории.

– Наговор на тебя мы колдовали за день до происшествия, сто закончилось поножовщиной и стрельбой.

– И что? – снова не понял я.

– Значит, не наша это работа.

– А чья? И вообще, почему это чья-то работа? Может, они сами сцепились?

Высказавшись вслух, сам я задумался о проклятьях. Что мы знаем про эту технологию? Ничего. Остро не хватает специфических знаний, и взять их негде. А ведь проклятья могут быть короткими, затухающими и пожизненными. И еще они могут быть отложенного действия…

Тем временем бабушка Степанида стояла на своем:

– Это работа твоей Хильды, я уверена. Однажды Сальвадор Дали сказал: «Пока все разглядывают мои усы, я, укрывшись за ними, делаю свое дело». Усов у нее нет, а вот жало острое.

– Не знаю, не знаю, – засомневался я.

– Потому что ты молод еще, – сообщила бабушка. – А я знаю. Девка – огонь! Такая не будет сюсюкать и вытирать тебе рот слюнявчиком. Она подаст команду «лежать» и сразу трахнет. Два раза.

– Почему два?

– Потому что для стимуляции третьего раза она разденется и, может быть, даст тебе сисю. Нет, даже не сомневайся: хорошая девочка.

Глава 52

Глава пятьдесят вторая, в которой выясняется: если первую скрипку играет барабан – то дело не труба!

Оркестр сосредоточено трудился над «Летней грозой» Антонио Вивальди. Смычки порхали над скрипками, Антон запиливал соло на гитаре, барабаны отбивали ритм, когда в Малый зал ворвалась сияющая Люлька. Скача вприпрыжку, издали она выдала победный вопль:

– История КПСС – всё!

– Что значит «всё»? – не понял Антон, откладывая инструмент в сторону, на подставку.

– Сдала!

Мысленно я крякнул. За два дня и две ночи Люлька настроилась, подготовилась и не засыпалась. Сама справилась! Вроде бы обычный подвиг для обычного студента. Но в условиях жесткого прессинга, когда шпоры, флаги и бомбы не прокатывают, эта девчонка оказалась просто красоткой! И если вредному преподу не удалось ее завалить – значит, заботанила учебник наизусть.

Сеня бросила на свободный стул стопку книг, и Жанна осторожно спросила:

– История КПСС, говоришь? Хм… Помнится мне, что учебник по истории КПСС выглядит как кирпич темно-красного цвета. Типа вот этого.

– Да, – согласилась Сеня.

– Упс, – удивилась скрипачка Зина, наклоняясь над стулом. – Странно, но камень науки не погрызенный.

В этом месте я усмехнулся – фраза про сложность науки принадлежит товарищу Троцкому. На Vсъезде комсомола он сообщил делегатам, что наука – непростая вещь. «Это гранит, и его надо грызть молодыми зубами. Учитесь, грызите молодыми зубами гранит науки». Сейчас Троцкого никто не помнит, зато гранит науки известен всем. Как сказал бы Дмитрий Анатольевич Медведев, эти слова отлиты в граните.

Отклячив попу, скрипачка Алла присоединилась к подруге. Вроде бы для изучения кирпичей, но удивилась другому.

– Звиняйте, тетка, – сверкнула она белозубой улыбкой. – А зачем тебе учебник по научному коммунизму?

– А вчера интересно стало, – беззаботно ответила Сеня. – Полистала, но пару моментов не совсем поняла.

– Это к Антону Михалычу, – быстро сказал Антон. – Завтра.

А я снова мысленно крякнул. Известно, что любое лекарство полезно в малых количествах, но при передозировке панацея превращается в яд. Видимо, с дозами внушения мы не рассчитали, и Люльку понесло. История КПСС, как русский бунт, бессмысленная и беспощадная… Одна надежда на то, что наговор токсичной истории любви между Люлькой и КПСС истает к вечеру.

А если Сеня не забудет о своих животрепещущих вопросах, тогда почитаю ей стихотворения Карла Макса. Дело в том, что все предки основоположника научного коммунизма были раввинами, и лишь отец, Гершель Маркс, выбился в юристы. Сам Карл присматривался к стезе лирического литератора, но как-то быстро женился. И из поэта плавно превратился в многодетного отца, русофоба и антисемита.

Кроме того, ранний Маркс был сатанистом, чего не любят вспоминать его биографы. И в собрании сочинений отца политэкономии никаких стихов вы не найдете. От поэзии к теории революции Маркс перейдет в позднем возрасте, через отрицание отрицания. И если кто-то решится сказать, что в глубинах геометрии коммунизма лежит призрак сатанизма, он будет не так уж неправ.

Тем временем, поскольку образовался перерыв, Варвара приступила к наставлению новичка-барабанщика Кота Сиротина. Федот-перкуссионист с маракасами в руках стоял рядом и внимательно внимал.

– Запомни, Котик, – вещала Варвара, – барабанщика никогда не называют ударником! И барабанную установку не надо называть ударной. Ударники – это колхозные пионеры, а барабанщики – они и в Африке барабанщики. В нашей среде барабанную установку зовут банки.

– Почему банки?

– От слова «банка». Все тарелки попросту называют железом. Вот эта штука – педальная тарелка, она же «чарлик». Умники говорят «хай-хэт», что в переводе означает «высокая шляпа». Саксофон называют дудкой, в крайнем случае – кочергой. Но никогда саксофон не зовут саксом!

Жанна добавила:

– Тромбон тоже «дудка», но редко. Чаще всего это «костыль».

Варвара кивнула на поправку и пошла дальше.

– Гитара – это лопата. Балалайка – бандура. Мандолина – ложка. Вот эти низкие громкоговорители зовутся гробами, а кабели на полу – кишками. Пианино мы называем фанерой, это сокращение от мудрёного слова фортепиано. Но если на сцене есть рояль, то величественный рояль всегда остается роялем. И еще одно хорошее слово: это музыкант. Так говорят о профессионале высокого уровня.

– А если профессионал низкого уровня?

– Тогда говорят просто – «он не музыкант». Теперь о нотах. Да, барабанщику не стыдно знать нотную грамоту. Взять, к примеру, бемоль. Этот знак понижения тона из-за характерного пузатого вида означает ещё и беременность. «Забемолить» – заделать ребеночка. У нас в музпеде так и говорят: «Ты только погляди: – она с бемолем!».

Федот заржал, но Варвара его перебила:

– А теперь серьезно. Речь пойдет о второй барабанной установке. Казалось бы, какая в этом необходимость?

– Да, – сказал Федот. – Так и казалось.

Варвара подняла палец:

– Что может прибавить второй барабанщик? Отвечаю. У нас есть Женька Иволгина и я, играющая на всем, по чему можно колотить. А теперь появился Кот и большие бочки. Нас стало трое.

– А я? – напомнил о себе Федот.

– Прости, парень. Сегодня речь не о тебе, а о других мастерах крепких палочек и тугой мембраны, – двусмысленным жестом Варвара поправила мощную грудь. – И за вторые банки сяду я. Будет классно, потому что две барабанные установки сближают хард-рок с джазом: один барабанщик играет основной ритм, а второй вовсю импровизирует.

– А как он импровизирует? – влез Федот.

– Увидишь. А еще можно играть то синхронно, то различно. Один барабанщик способен извлечь из банок ограниченное количество звуков в единицу времени, а вдвоем они сыграют в два раза больше.

– А если я научусь играть на кубинских барабанах? – произнес в пустоту Федот.

– Учись, – равнодушно согласился Кот.

Он сильно изменился в последнее время. На репетициях всех слушался, не пытался никого зажать в углу и постоянно шевелил губами, запоминая музыкальные термины. А началось это в Элисте, когда Кот пропал перед самым отъездом. Конечно, без него не уехали бы, но он вошел в автобус последним, сразу за Улей Тулаевой. И пропадал парень не с ней. Оказывается, монгольские танцорки водили его пить чигян, и с собой дали целую кожаную флягу напитка. Это такая разновидность кумыса, полезная при похмелье, истощении и язве желудка.

Чигян, видимо, оказался забористым – в автобусе глаза Кота блуждали, а грудь взволнованно вздымалась. На наводящие вопросы он отвечать отказался, лишь брату дал попробовать из фляги. С тех пор он окончательно и бесповоротно влюбился в музыку. По крайней мере, от Варвары на репетиции не отходил.

И в этот момент в Малом зале появилась Ада Гольдберг. Вошла Ада медленно, с распухшим носом и красными глазами.

– Комсомол – всё! – трагическим голосом произнесла она.

– В смысле? – Антон снова отложил гитару.

– Меня исключили.

– Да ладно, – не поверила скрипачка Зина. – Ты же ходила экзамен сдавать!

– И сдала, – кивнула Ада. – И прямо оттуда меня выдернули на бюро ВЛКСМ фака.

(Фак – здесь не ругательство. Это сокращение от слова «факультет»)

– И за что тебя турнули из рядов?

– За низкий моральный облик, не совместимый с высоким званием комсомолки.

Оркестрантки зашумели, и Антон прикрикнул:

– Успокоились все! Что за гвалт?

«Гевалт» переводится с немецкого как «насилие». Евреями это слово употребляется с восклицательным знаком – на идиш оно обозначает что-то вроде крика «караул». А в русский язык «гевалт» попало, изменившись на «гвалт», и стало обозначать шумиху с неразберихой.

– Ада, давай спокойно, – предложил Антон, при этом ментально посылая «лучи добра». – По порядку и с самого начала.

Та моментально вытерла слезы и отсморкалась в платок:

– Пару дней назад меня позвали в райком комсомола. Сару тоже туда вызывали, но она не смогла, потому что в больнице. Там спросили, знаем ли мы с сестрой о нашей бабушке, которая подала заявление в ОВИР. Ну, на выезд из Хабаровска в Израиль.

– А она подала заявление?

– Теперь это не секрет. И меня спросили, как мы к этому относимся. Я сказала, что нормально отношусь, а Сара против. Тогда они сказали, что я занимаюсь антисоветской пропагандой. И такое поведение недостойно звания комсомолки.

Что ж, ничто не ново под луной – подобные события редкостью не были. Сначала общественное порицание, потом придирки в общежитии, вроде «нарушения норм», с целью выгнать на законных основаниях. А затем исключение из института – таким студентам обычно не удавалось сдать сессию.

– И бюро фака исключило тебя из рядов? – пробормотал Антон. – А Сару?

– Меня исключили, Саре выговор.

– Выговор за что?

– За неявку на бюро комсомола.

– Она же в больнице! – возмущенно воскликнула скрипачка Алла.

– Вот поэтому не исключили, а только выговор. И еще они назвали меня стилягой в джинсах! – всхлипнула Ада. – Хотя это не джинсы, а слаксы.

Скрипачка Алла и не подумала ее утешать. В голосе слышалась насмешка:

– Ты стиляга и есть, раз явилась на бюро комсомола в штанах.

Утерев слезу, Ада огрызнулась:

– Надо было монашескую рясу надеть? А штаны – это сценический образ. Их Антон Михалыч велел носить постоянно, в целях обтирки и привыкания. Кстати, ты тоже в слаксах.

Алла согласно кивнула:

– Потому что я тоже стиляга в образе. А ты кайся, несчастная, ибо грешна.

– Почему?

– Тебя уже выгнали из комсомола, завтра выгонят из общаги. Потом придерутся к плохой учебе, и выгонят из института. А потом посадят в тюрьму.

– А в тюрьму-то за что? – Ада затравленно оглянулась. И без того невеликие корейские глазки превратились в щелочки.

– За тунеядство, – безжалостно объявила Алла. – На работу тебя ни одна собака не возьмет.

– Я знаю, – Ада снова зашмыгала носом. – Дальше будет именно так – они вовсю потрясали докладной коменданта, что мы выпивали на Восьмое марта.

– Погоди, но в этот день шампанское пили все!

– Ага, но к тебе же не придрались? А когда нас выгонят из общаги, мы не сможем платить за квартиру! Денег и так впритык.

– Кстати, откуда деньжата? – поинтересовался Антон. – На стипуху не проживешь. Мама присылает?

– Иногда, – ответила она больным голосом. – И еще мы подрабатываем репетирством в музыкальной школе. Там немного, но нам много и не надо. А теперь всё, бобик сдох. Германия нам с Сарой не светит…

Рыдания возобновились с новой силой, женский коллектив принялся утешать несчастную. Недолго поразмышляв, я решил вмешаться:

– Скажи Аде, что комнату ей найдем. И Сару завтра заберем из больницы, тем более что надо быстренько ее восстановить.

– Правда?

– Правда – это газета. А творческие люди плохо приспособлены к жизни. Они хрупки, ранимы, и легко поддаются меланхолии, переходящей в депрессию. И очень важно вовремя оказать таким людям помощь, поддержать в трудную минуту. Не дать погаснуть их огню, горящему внутри. И сестры Гольдберг – хороший выбор. В смысле, хорошие корейские невесты из приличной еврейской семьи.

– Дед, хватит прикалываться, – обиделся Антон. – Тут дело серьезное. Ты же обещал, что все вопросы будут решены!

– А вопросы в самом деле решены. Только в Москве. А воду мутят местные ребята, и как бы это не наш парторг…

– И что теперь делать?

– Думать, – отрезал я.

– Точно! – воскликнул Антон вслух. – Думаю, что решение бюро ВЛКСМ незаконно!

– Почему это? – осторожно поинтересовалась скрипачка Зина. – Студенты факультета их сами туда избирали.

– А почему тогда члены бюро не спросили мнение первичной комсомольской организации? – заострил тему Антон. – Есть устав, и исключать из нас Аду – это наше внутреннее дело!

– Но мы же еще не уехали, – засомневалась Алла. – Мы же временные.

– Не знаю ничего, – отмахнулся Антон. – Собрание мы провели, комсомольскую ячейку создали, комсорга избрали. И наша ячейка возражает против решения бюро фака! Или не возражает?

Народ протестующее загудел, в результате чего родился протокол собрания группы, где осуждалось решение бюро как неправомочное. И еще оркестрантки решили написать письмо в обком партии, чтоб наверняка.

– А вот пусть райком комсомола эту байду объясняет обкому партии, – мстительно произнесла Анюта. – Вот прямо сейчас пойду и отнесу. В обкоме, я слышала, имеется не только почтовый ящик для жалоб, там есть специальный человек. И я его найду!

Глава 53

Глава пятьдесят третья, в которой не надо печалиться. Вся жесть впереди

Экстренное собрание оркестра назначили на одиннадцать утра. Об этом Антон узнал от секретарши декана, а потом уже мне рассказал – как хмурая аспирантка ловко выдернула его из толпы, прямо на входе в вестибюль. Но всю работу системы оповещения Антону лицезреть не удалось, поскольку его сразу потащили в деканат. Собственно, как тащили я тоже не видел, поскольку прибыл в его голову несколько позже.

Это ему легко послать зов о помощи, а мне сразу ломиться не резон. Срочные дела надо завершить, сделать пару звонков, а только потом собственное тело уложить в постель. Так что систему оповещения я не увидел, но сработало. Или преподавателей выгнали в поле, или подневольных студентов направили с повестками, но к назначенному времени все оркестрантки были в Малом зале. Не хватало лишь Вовы Свиридонова, тот в ударном темпе продолжал закрывать сессию в своём институте.

Однако до экстренного собрания случилось несколько событий, первое из которых началось в кабинете декана. Невзирая на то, что прозвенел звонок, здесь толклась приличная куча преподавателей. Изображая броуновское движение, они галдели, щебетали и ржали. Полное впечатление вечеринки, только без струнного квартета и официантов с шампанским.

Эту мысль я высказал сразу, как прибыл.

– Вечеринок с утра не бывает, это нонсенс, – заявил мне Антон. – Как и не бывает утренников с вечера.

Еще как бывает! Просто он человек молодой, зеленый, жизни не видел… Когда человек хочет праздника, бывает всё. И чаще всего утренняя вечеринка – это не законченная вечерняя. Однако расширить кругозор парня я не успел.

– Ага, Бережной уже здесь! – как-то мстительно прищурился парторг, заходя в кабинет.

– Тогда пошли, – отрывисто бросил декан, срываясь с места.

Следом рванул парторг – видимо, прикрывая спину командиру отряда. Я ожидал, что политрук поднимет руку и крикнет «рота, за мной!», но этого не произошло.

– Куда? – несколько растерянно поинтересовался Антон вслед.

– Срочное совещание у проректора! – донеслось до парня уже из приемной.

Где-то я уже это видел…

Вдогонку за лидером потянулись преподаватели. В коридоре они подтянулись и сомкнули ряды, образовав строй. Как и в прежний раз, колонна педагогов двигалась клином. Впереди, на острие атаки, гарцевал декан. Замыкая колонну и соблюдая субординацию, его секретарша заняла место арьергарда. Антон же, отделяя себя от целеустремленной команды, неорганизованно плелся позади всех. И вот сейчас перед его глазами ритмично качались бедра секретарши.

– Опять совещание, – глядя на тощую попку, обтянутую узкой юбкой, пожаловался мне Антон. – Что за фигня? Прошлый раз такого не было, но все равно ощущаю какое-то дежавю.

– И ничего она не тощая, – возразил я.

– На любителя, – отмахнулся парень, – эта попка скорее мускулистая. Видимо, ее прихватили стенографировать чью-то важную речь. Как думаешь, о чем будет это совещание?

– Твое дежавю, ты и вспоминай.

– Что-то такое туманное витает в воздухе, не могу уловить.

– Французское слово «дежавю» означает «уже виденное», – сообщил я. – У англичан даже поговорка на эту тему есть: «Flash forward into the past». На первый взгляд, ее можно перевести как «вперед, в прошлое». Но это не совсем так.

– Тонкий английский юмор?

– Скорее парадокс. Флэш-форвардом литераторы называют какое-то действие, происходящее позже. Это эпизод из будущего, который вставлен в текущие события. А вот дежавю – это такой глюк из прошлого, когда кратковременная память мозга перестаивается в долгосрочную. В результате воспроизводится момент, который был когда-то, хотя в реальности этот момент происходит сейчас. Тут дело в том, что дежавю крутится в височной доле головного мозга.

– И что?

– Висок отвечает за те ощущения, которые мы переживаем не первый раз. Предполагая, что всё это уже было, человек склонен считать эти ощущения ложными.

– А это не так?

– Есть мнение, что слишком просто называть ощущение ложных воспоминаний следствием нарушений работы памяти. Мол, система хранения воспоминаний глючит, что заставляет мозг путать настоящее с прошлым. А если это столкновение двух параллельных действительностей?

– Ни фига себе, – пробормотала Антон. – Глубоко копаешь… И что?

– И сейчас ты не знаешь, что будет дальше.

– А дальше что-то будет?

– Обязательно, – мысленно кивнул я. – Дежавю возникает не само по себе, его провоцируют путешествия.

– Всегда считал, что путешествия развивают ум.

– Конечно, – согласился я. – Если он есть.

– И что делать?

– Отделаться от дежавю помогает алкоголь. В сочетании с веселой вечеринкой достигается нужный эффект.

– Но я не пью! – возмутился Антон. – Тем более с утра.

– Твои проблемы. Вообще-то алкоголь помогает снять стресс.

– И стресса у меня нет! Просто я слегка взволнован.

– Ну, тогда вместо стресса можно снять трусики с секретарши декана, а потом избавить ее от лифчика и множества проблем.

– Дед, хватит прикалываться!

– Ладно. Аристотель утверждал, что время – это движение. И если мы живем между предыдущим и последующим, значит существует грань между «тем, что было» и «тем, что будет». Верно?

– Ну да.

– Это «теперь», в котором мы существуем, в параллельной реальности может быть «предыдущим», а может быть «последующим».

– Послушай, к чему ты клонишь?

– Ни к чему, – пожал плечами я. – Общие рассуждения. В данном случае пойми: дежавю – это взгляд из прошлого, а ты говоришь о нырке в будущее.

Антон оживился:

– Хочешь зачитать мне пророчество?

– Я ничего не предлагаю, потому что не пророк. А для начала хочу разобраться.

Однако разбираться начал декан, причем прямо с ходу, едва войдя в приемную ректора.

– Ваш оркестр, Бережной, это как прыщ на теле института, – укоризненно заметил он, обернувшись. – Маленький, но постоянно зудит. Скажи, зачем вы написали в обком это дурацкое письмо? Нельзя было просто прийти ко мне?

– Вот так, Дед, – с горьким весельем отреагировал Антон. – Когда хвалят, то это «наш оркестр». А как проблемы – так сразу он «ваш».

– А ты как хотел? Побеждает тренер, проигрывает команда.

Сами вопросы были риторические, поэтому вслух Антон промолчал. История не знает сослагательного наклонения, и кулаками после драки не машут. Однако вместо парня на вопросы взялся отвечать парторг. Эта тема, видимо, ему тоже не давала покоя.

– Комсомол – боевой резерв партии! А ты? Можно же было в узком кругу, не вынося сор из избы?

Ага, нашелся узкий джентльмен…

Переговоры не мешали декану двигаться вперед. И у самых начальственных дверей, что не меньше ворот, отряд рысаков осадила секретарша ректора.

– Присядьте, товарищи, – она не повышала голос и не бросалась грудью на амбразуру, но ее услышали. – Идет совещание, вас вызовут.

– Интересно живут люди в музпеде, – подумал я. – Шекспировские страсти кипят тут с раннего утра. И кто же там внутри?

Ждать пришлось недолго. Не успел парторг открыть рот для очередной тирады, как распахнулись монументальные двери, и на свободу потянулись понурые студентки-старшекурсницы. Вытянутые лица сигнализировали о порке, то есть комсомольскому активу досталось по орехам. И поделом! Ибо нечего наших лучших оркестранток из славных рядов выгонять, нарушая свои же правила.

И сразу секретарша вызвала парторга:

– Товарищ Косач. Прошу вас, Яков Моисеевич.

Растеряв весь гонор, тот шагнул внутрь. Быстренько, чтобы не пугать народ криками, секретарша притворила на ним дверь. Минут через двадцать позвали декана с преподавателями. Наконец, настала очередь Антона. За столом для совещаний оказалось много известных людей, вроде проректора Гузия, руководителя оркестра товарища Иванова, председателя профкома Хромовой, и нескольких неизвестных важных товарищей, от которых издалека перло властностью.

Процессами руководила упитанная дама в белой шелковой блузке и черной юбке ниже колена. Ее лидерство было понятно с первого взгляда – собрание сидело, а она прохаживалась возле концертного рояля. Подобный прогулочный стиль ведения совещаний предпочитал товарищ Сталин, только в руках женщины не наблюдалось трубки. Зато внутри нее четко виднелся стержень из стали.