Текст книги "Да родится искра (СИ)"

Автор книги: narsyy

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц)

От подобной подлости кто-то в толпе засвистел. Другие – из свиты Раткара – заулюлюкали и стали бить рукоятью о щиты, уверенные в победе своего бойца.

– Не по правилам! Не по правилам! – заверещал кто-то, но его быстро заткнули.

Данни стало пошатывать, он потерял уже много крови и ослабевал с каждым ударом сердца. Раткаров прихвостень совладал с суеверным ужасом и осмелел, видя, что не разит его молния и не ослепляют гневливые звезды. Он стал кружить и гарцевать вокруг сотника, ибо ответные выпады его тяжелели и сделались медлительными. Хедвиг играл с ним, а Данни уже не успевал отбиваться и только хрипел и рычал, словно загнанный, лишенный сил зверь.

На это тяжело было смотреть. Аммия съеживалась всякий раз, когда клинок Хедвига достигал цели. Горожане примолкли, а раткарова свита неистовствовала и скалила зубы.

Залитый кровью с головы до ног Данни стал походить на темное воплощение Маны. В последний раз он бросился в атаку, но Хедвиг отпрянул и поставил подножку, и рыжий сотник оказался на земле. Драться он уже не мог, а врагу надоело плясать перед ним.

Данни попытался отжаться на локтях, продолжая удерживать меч в правой руке, но Хедвиг уже стоял над ним с занесенным клинком.

Взмах, и искровец обмяк.

Феор замер, будто громом пораженный, чувствуя, как начинают дрожать руки, а внутри расползается пустота. Аммия подле него тоже застыла с покрасневшими от подступающих слез глазами.

Хедвиг не угомонился, и после третьего удара рыжая голова Данни слетела с плеч к ужасу стоявших рядом собратьев и восторгу дружины из Седого Загривка. Они вскидывали руки к небу в победном жесте, бросали шапки-подшлемники и радостно верещали. Воин Раткара пнул поверженное тело сотника и поставил сапог на его голову, уже слабо напоминающую человеческую. Этой дерзостью он страшно разозлил горожан, знавших Данни с малых лет. Послышались крики и ругань. Одного толкнули, другой со свистом обнажил клинок. Люди в момент взъярились и готовы были сцепиться, но вовремя вмешался Астли.

– Убрать оружие и разойтись! – громовым голосом он приказал он, чем тут же погасил вспышку. Сверля друг друга взглядом и бурча ругательства под нос, ратники стали вкладывать мечи в ножны.

– Звезды рассудили их! Все видели это! – провозгласил Раткар, чтобы его слышали даже стоящие далеко за воротами низовцы. – Мы узрели лжеца, и отныне стыд должен взять того, кто посмеет утверждать, что мои люди причастны к гибели княжеского отряда! Вы сами призвали меня править Домом вместе с Аммией, дочерью Хаверона! Так слушайте же! Я скорблю с вами о Харси, великом и доблестном муже! Не будем же ссорится из-за кривотолков, а сплотимся перед общей бедой!

В ответ послышался слабый и нестройный гул одобрения. Люди верили звездам. Искусный в речах Раткар распылялся еще долго, льстивые и угодливые слова его ласкали слух и туманили головы неотесанным мужикам и колеблющимся, представляя нового владыку честным, прямодушным, праведным, достойным правителем великого рода. Он охладил страсти, грозящие столкнуть народ к кровопролитию, и примирил тех, у кого мстительная злоба затмила разум.

Когда Раткар, наконец, замолк, Феор слегка подтолкнул еще не отошедшую от шока княжну. Народу необходимы были ее слова, ее голос.

Аммия подняла на советника невидящий, молящий взор. Она пересилила себя, со слезами на глазах обернулась к Раткару и вымолвила:

– Добро пожаловать в Дом Негаснущих Звезд, дядя. Истинно узрели мы, что несправедливо оскорбил тебя мой подопечный, за что Шульд и покарал его. Изволь к очагу, и пусть былые обиды забудутся за чаркой меда.

– Спасибо, добрая племянница! Всегда с радостью! – закивал Раткар.

Самодовольная улыбка надолго прилипла к его лицу. Он не запятнался кровью, ловко вывернулся, одновременно очистив имя от обвинений, представив себя сочувствующим родичем и вдобавок выказав боевую удаль своего воителя, теперь принимавшего поздравления от собратьев.

Феор распорядился, чтоб тело Данни поскорее убрали и приготовили к посмертию.

Бедный рыжий упрямец. Что на него нашло? Он не заслужил такой горькой участи и погиб напрасно, оставив под звездами жену и маленького ребенка. Их слезы еще долго не утихнут. Но что же сами звезды? Несмотря на коварный прием, Хедвиг вышел из боя победителем. Неужто, Раткар и впрямь невинен? Феор не знал, что и думать.

Аммия за вечер не произнесла ни слова, и скоро удалилась в свои покои, оставив мужей пировать за большим столом на первом этаже княжьего терема. Впрочем, бражничали в основном приезжие из Седого Загривка, а искровые дружинники и родовая знать после случившегося сидели настороженно, едва прикасаясь к кубкам, жареному мясу и пирогам с рыбой. Редко они осмеливались исподлобья взглянуть на новоявленного регента, церемония титулования которого должна была состояться со дня на день. Астли на пир вовсе не явился.

У прислуги дрожали руки, когда кому-то из них приходилось подносить еду и питье Раткару и его ближним. Один раз молодка случайно плеснула жиром от мясного рагу на стол возле него самого и едва не померла на месте от страха, но веселящаяся шайка ничего не заметила.

Ради соблюдения приличий Феор сидел в молчаливой компании нескольких столичных купцов и толстяка Кайни, который стал необычайно угрюм и мрачен. Даже ему кусок в горло не лез, да и чаши он не торопился осушать на свой привычный манер. Стряпня будто покрылась слоем грязи и крови – той самой, что пролилась во дворе.

Мысли Феора витали где-то далеко. Он постарался подслушать, о чем станет вести разговоры Раткар, но тот, будто нарочно, всю ночь только шутил и смеялся, ни словом не обмолвившись о каких-либо значимых делах или планах.

Пьяные речи заходили то о трофеях с последней большой охоты, и каждый норовил выдать еще более невообразимую историю, чем сосед, то о пышных прелестях какой-то девахи, которые без устали нахваливал лысый сварт с обветренным, будто скала, лицом. Когда надоели и эти россказни, кто-то вывел байку о том, как поспорил с порченым, кто из них больше выпьет браги. Эта история до того понравилась раткаровой свите, что те покатывались со смеху, то и дело проливая на пол мед и смахивая кости со стола.

Феор же чувствовал, как под сердцем его тяжелеет огромный валун. Он мог бы оставить свою должность и разом отгородиться от всех проблем, но поклялся себе, что не бросит маленькую княжну на растерзание этой свирепой своре волков. Даже если Раткар вытурит его из совета, он найдет способ помочь Аммии. Лояльных родственников у нее теперь можно сыскать разве что в Ледяных Тучах, а из ближайшего окружения осталась только престарелая Кенья, нянчившая ее с пеленок, да еще кое-кто из прислуги, которую новый регент тоже вполне мог вышвырнуть одним мановением руки. Даже личную охрану Раткар подменит, коли настанет охота, и полагаться княжне по-настоящему не на кого.

У Раткара наверняка был на уме готовый план, как завладеть симпатией и доверием жителей Искры, а заодно безопасно устранить девчонку до весны. Брак исключен – слишком близки родственные связи. Убивать ее он тоже вряд ли станет, это не добавит ему популярности. Стоит ожидать чего-то иного. Феор понимал, что добровольно Раткар власть не отпустит, а значит, измыслит какую-нибудь хитрость, и верно, добра она Аммие не принесет.

В первую очередь им с княжной следует завоевать преданность как можно большего числа боевых слуг: дружинников, частной охраны, вольных наемников и седовласых ветеранов давно отгремевших битв. Проблема в том, что все они понимают только язык силы и пойдут за опытным и прославленным в боях мужем, но не за Жердинкой. Астли, вот кто ее спасет. О подвигах этого героя наслышен весь север, его боятся и слушаются, в него верят. Феор постарается собрать ему войско, но сердца людей легко ведутся на любую перемену ветра: сегодня кланяются одному, если платит монету, завтра клянутся в верности другому, если тот предложит две. Нужно серебро и много. Несмотря на бранчливый нрав, Кайни щедр и не поскупится ради блага Дома и Аммии, но даже на его тугую мошну не разгуляешься. А на других надежды вовсе не было.

Придется, видимо, идти на поклон и к терему Крассура, коего Феор терпеть не мог. Но ничего не поделаешь – ему подвластен немалый отряд, и его поддержка стала бы большим подспорьем в борьбе с Раткаром.

Феор долго раздумывал над этим уже дома, сидя у маленького окна и всматриваясь в туманную даль наступающего утра. На мутноватом стекле плясало отражение огонька от плошки с маслом, порождая расплывчатые образы то погибшего Харси, то окровавленного с ног до головы Данни, то объятого черной печалью лика Аммии. Сон никак не шел. Говорят, чем старше становишься, тем меньше тело требует сна. Если это правда, то по ощущениям выходило, будто ему давно миновало две сотни лет.

Смирившись с тем, что очередную ночь придется провести в бодрствовании, Феор взялся водить пальцем по потрепанному переводному экземпляру Златых Истин – священной книги степняков, кочующих по бескрайним лугам от развалин Ховеншора до самого западного края мира, где вздымались в небо хребты Бронзовых гор. Припомнив разговор с княжной, теперь и он с трудом мог себе представить, что где-то там живут люди, что они любят и страдают, ссорятся и мирятся, радуются и скорбят.

Книга повествовала о деяниях такой глубокой старины, что не верилось даже в малую часть ее правдивости. Вполне возможно, все эти мифы и легенды были рождены остроумными словоплетами, а позже мистифицированы под видом священного текста.

Однако набожные бедуины-западники твердили, что написал ее сам пророк Нехатра, считавшийся истинным святым у этих разрозненных диких племен, диалекты коих были столь многочисленны, что порой даже соседние деревушки не понимали друг друга.

И все же под внешней неупорядоченностью Златые Истины хранили захватывающую историю о путешествиях Нехатры, о древних правителях, чьи имена оказались забыты в веках, о таинственных, скрытым туманом землях за Океаном Первородной слезы и о странных созданиях, вроде девятирукой девы Атарту или наполовину умершем царе краснолицего народа хаснеев.

Раз за разом Феор пробегал глазами одни и те же строки, но за пережитым кошмаром не понимал не слова.

Глава 8 – Рабская доля

День их продержали в том сарае, потом перевели в крепкий зимний поруб, примыкающий к свиному хлеву, дабы вконец не замерзли – за мертвого невольника много серебра не дадут. Кормили через окошко какой-то жидкой похлебкой с кусочком моркови или репы. Сколько бы Старкальд ни кричал, требуя, прося и умоляя позвать Руку, тот не являлся, а с мычащим смотрителем говорить было без толку. Убедившись, что пленники проглотили нехитрую снедь, он довольно кивал и уходил, захватив ведро с нечистотами.

Поруб отворялся сверху – не убежишь. Впрочем, даже если бы они каким-то чудом выбрались и обвели вокруг пальца немногочисленную стражу, едва ли на своих двоих удалось бы уйти далеко по незнакомому заснеженному лесу. Старкальд от нетерпения и гнева лез на стену, рвал на себе волосы, скрежетал зубами и рычал, как медведь.

Сны приносили кошмарные видения, где вновь и вновь он переживал позор и ужас бойни у Хаонитовых могил. Едва он опускал веки и засыпал, как перед глазами тут же восставали окровавленные лики ратников. Вновь и вновь он содрогался от звона мечей и воплей застигнутых врасплох, жмущихся к порогу, погибающих один за другим защитников Вшивой Бороды.

Особенно часто он видел самого Харси. Этот страшный последний взгляд его. Недоуменный, сомневающийся, осуждающий. Он будет преследовать Старкальда до края могилы.

Ему пришлось свыкнуться с непроглядной теменью вокруг и еще более кромешной тьмой, выходящей из него самого. Каждый час в этой дурнопахнущей темнице становился пыткой для измученного разума и приближал гибель его мечты, еще недавно такой реальной.

Будто ослепленный, он весь обратился в слух и старался разобрать редкие разговоры, доносившиеся снаружи. К третьему дню он узнавал конкретных людей: проходящего мимо угрюмого ругателя-бортника, девок, что присматривали за скотиной, и насмешника-конюха, вьющегося вокруг них и отпускавшего незатейливые шутки. Старкальд прикинул, что острог вмещает никак не меньше полусотни обитателей.

Судя по выговору, это жители южных пределов Дома. Порченые согнали их в лес, потому и озлобились они на городских, что засели за высокими стенами и плевать хотели на головы тех, кто добывает им пропитание и шлет подати. Не удивительно, что княжеский род здесь презирают. У всякого теперь своя правда и свой государь.

Услышал Старкальд и о том, что мародеры не посмели разобрать завал из камней, коим были запечатаны ворота в Башню. Древние суеверия в этом дремучем народе засели крепко: обобрать мертвеца можно, но могилу его ворошить равносильно самоубийству. По обозным шатрам они уразумели, чей отряд подвергся набегу, и не захотели приближаться к месту битвы, опасаясь, что именно на них падет главное подозрение.

Чтобы не сойти с ума взаперти, он разговаривал с Рчаром. Южанин сыпал небылицами и жизнерадостно скалился, чем сильно его раздражал, но это было лучше общества свиноматки или полной тишины, которая неизменно возвращала Старкальда к мрачным думам и самобичеванию.

Рчар поведал множество сказок. В одной героем был безумный стоногий король, такой громадный, что каждая нога его почивала в отдельной комнате высокого замка. Только пройдет месяц – он распоряжался, чтоб на него сшили новые сапоги еще краше и удобнее прежних. Когда работы кожевенников не нравились государю, он с гневным криком звал палача. Казни больше всего веселили раздраженного короля, но наблюдать за ними приходилось с балкона – выходить во двор в старой обувке монарх считал ниже своего достоинства. Скоро в стране его и по всей округе совсем не осталось мастеров, а люди сносили ту обувь, что имелась, и стали ходить, обмотав ноги в тряпки. Народ ворчал и распалялся. В конце концов возмущенная толпа штурмом взяла замок, ибо только там, на складах и в сокровищницах, оставались бесчисленные запасы сапог, ботинок, войлочных чуней и изящных туфель, сработанных на монаршие ноги. Безумца растерзали, а народ с тех пор зажил счастливо.

Старкальд спросил, на западе или востоке то чудное королевство, но Рчар загадочно изрек, что в том краю вовсе нет никаких сторон, а на другие расспросы отвечал еще более нелепыми и бессмысленными отговорками.

Поведал Рчар и о своем путешествии по великой бесплодной пустыне. Караван его бедствовал, терзаемый безудержным зноем и жаждой. И когда Рчар, последний оставшийся в живых, совсем измучился, приготовился лечь на красный песок и отдаться смерти, на пути вдруг возник большой колодец, выложенный из камня, на котором были начертаны какие-то мудреные знаки. Воды в нем совсем не оказалось, но со дна слышался чей-то голос. Там обитал дух, который по ночам рассказывал ему удивительное, и странным образом истории эти насыщали Рчара не хуже мясных пирогов и лучшего вина.

Рчар долго просидел у колодца и понял, что бормотание духа – вовсе не выдумки. Баснями этими он словно творил героев и оживлял их, потому как скоро бездна зашептала о самом Рчаре, и многое из того, о чем услышал он тогда, позже свершилось въяве.

В другой сказке появился человек по имени Старкальд. К нему отправил Рчара колодец, который заранее знал, что тот окажется в усыпальнице Хаонитовых Могил. Сорнец упрашивал Рчара рассказать еще, но южанин ответил, что ничего не помнит.

Больше всего Старкальду понравилась история про двух девочек-близняшек Ум и Тум. Они были принцессами одного из богатейших королевств, названия которого южанин не упомнил. К горю родителей Тум умерла при первом вдохе, но так тесно сплелись судьбы сестренок на Великом Веретене, что дух девочки не последовал в страну теней, а остался в этом мире и накрепко связался с Ум. Обиднее всего, что Тум родилась ясноглазой – редчайший случай, тем более, в королевской семье.

Девочка с двумя душами выросла совершенно обыкновенной, и люди вокруг не замечали никаких странностей, хотя в голове Ум звучал то один голос, то другой. Она не придавала этому значения и думала, что подобное в порядке вещей, пока однажды цвет ее зрачков не стал меняться с бирюзового на фиалковый – именно такой, с каким рождались ясноглазые.

Но не успел изумиться королевский двор, как за Тум явился поверенный самого Ключника – извечного мужа, что в незапамятные времена был поставлен сторожить границы мира живых, мира мертвых и прочих миров, о которых смертным никогда не узнать. Ключник не досчитался одной души, и слуга его целых десять лет провел в поисках затерявшейся Тум, обследуя город за городом, деревню за деревней. И нашел-таки.

Слуга предстал перед королем и изложил волю своего мастера – немедленно умертвить принцессу Ум, ибо только таким способом можно было вырвать Тум из тела выжившей девочки. Монарх нахмурил брови, приказал прогнать безумца и хорошенько намять тому бока. Побитый слуга явился пред очи господина и обо всем поведал. Ключник посинел от ярости, схватил непомерную связку ключей от разных миров и велел седлать коня – настала его очередь вызволять Тум.

Выпроваживая со двора слугу грозного властителя душ, король понимал, что обрекает себя и подданных на гибель. Все знали, что в отличие от своего глашатая, Ключник обладал могуществом и силой полубога: он насылал болезни и проклятья, обращал человека в пепел одним взглядом, по щелчку пальцев останавливал сердца и дробил кости. Само дыхание его сделалось гибельным.

В две недели он достиг белокаменной столичной твердыни, но стражи города не открыли ему и даже не вышли на парапет, опасаясь мертвящего взора привратника страны теней. Тогда Ключник прибег к страшному оружию: он стал выхватывать из связки один ключ за одним и отворять проходы в запретные миры, выпуская их чудовищных обитателей на свет. Город осадили полчища монстров, великих и ужасных. Были среди них те, что покрыты броней из сверкающей чешуи или толстым мехом, были и другие, умевшие подниматься высоко в небо и раздирающие защитников острыми когтями, были третьи, что могли принимать облик любого существа. Последние и сгубили доблестных рыцарей, обманом проникнув в пределы крепости и захватив воротные укрепления.

Зловещая фигура Ключника показалась на улицах города. Немногие оставшиеся в живых услышали его роковую поступь и затрепетали в застенках. С каждым шагом мрачного жнеца кто-нибудь испускал дух.

Прислужники его осадили цитадель, но король с семьей и малым отрядом успел улизнуть потайным ходом. Узнав о том, Ключник так разъярился, так затопал во гневе, что задрожала сама земля, а кошмарное войско его попряталось в норы, разбежалось по всей округе, разлетелось по заоблачным высям. Но ничего не поделаешь – добыча ушла. Говорят, и по сей день он бродит седым старцем в поисках потомков той девы, что обманула саму смерть.

Откуда взялся этот колодезный дух? Может, то какой-нибудь пророк или сам Скиталец решил над ним подшутить? У Рчара ответов не было. Он сказал, что лучше не ведать этого вовсе, а не то лопнет голова.

Ни одна из подслушанных у колодца басней не претендовала на то, чтоб обозваться правдой, но рассказывал южанин их с таким упоением, словно сам был тому свидетелем.

Старкальд никак не мог раскусить, то ли его собрат по несчастью повредился головой от долгого пребывания взаперти, то ли всего лишь прикидывается олухом. Взгляд у Рчара был умный, глаза сверкали, как солнце на воде. Сорнец принял бы его за придворного шута или сказителя, которые часто забредают в корчму, дабы потешить небывальщиной скучающее мужичье, но было в нем что-то не от мира сего. Он словно смеялся над всем Нидьёром: над порчеными, болезнями, беззаконием, человеческим злодейством, превратностями судьбы. Над самой смертью. И даже если девять частей его побасенок были ловко придуманным враньем, то десятая вполне могла оказаться реальностью.

Рчар вовсе не беспокоился, что со дня на день его продадут, как ломовую лошадь. Совершенно довольный своим положением, он прямо-таки лучился весельем, будто представить себе не мог ничего лучше пребывания в студеном грязном коробе. С большим аппетитом он уписывал миску отвратительной баланды, а после горячо благодарил тюремщика. Тот, наслушавшись от собратьев чудных историй, дичился Рчара, предпочитая не связываться с тем, которого отверг Мана.

– Бежать надо. Поможешь? – шепотом спросил у Рчара Старкальд как-то ночью, когда весь лагерь уснул.

Снаружи второй день злилась вьюга, и стены подрагивали от порывов ветра, заблудившегося в лесной чащобе.

Рчар долго смотрел на него непонимающе и почему-то молчал, но потом чуть сощурился, и лицо его расплылось в привычной радушной улыбке, будто смысл сказанных слов только сейчас дошел до него.

– Непременно Рчар будет помогаться, – кивал он. – Стракаль добрый друг, Рчар поможет Стракалю. Потом. Теперь не можно. Время еще не пришлось.

– Не пришлось, это верно, – коротко закивал Старкальд. – Что у тебя за говор? Откуда ты родом?

– Родина Рчара не здесь.

– Это и так видно.

– Нет! Родина Рчара совсем не здесь. Очень далеко, не доскакаться верхом, не заплыться на корабле.

– Как же называются те земли?

– Высокие Пастбища, – с довольной улыбкой промолвил Рчар. На некоторые вопросы он отвечал охотно, а другие будто не слышал совсем и, как ребенок, показательно отворачивался к стене, не желая о том говорить.

– На севере таких мест не знают. Где они? Далеко ли от Камышового Дома?

– Нет, это все – тут, – отозвался Рчар, особо выделив последнее слово и указав пальцем вниз, а потом добавил, повернув его кверху: – А родина Рчара – там.

Старкальд снова ничего не понял. Он все еще считал его южанином, хотя чем больше тот про себя рассказывал, тем меньше походил на сына солнечных краев. Да и вообще на человека.

На пятый день крышка поруба отворилась, и к полу свесилась петля веревки.

– Суй руки по очереди, – донесся сверху грубый голос.

Их связали и вытянули на непривычно яркий свет. Шульд к тому времени растопил почти весь нападавший до того снег и обнажил на дворе множество проталин, словно дело шло к весне.

У клетей торчала запряженная двойкой пегих лошаденок крепкая телега, в которой умостилось трое других узников. Судя по тому, как они голосили, поймали их совсем недавно. В конце концов, одному пересчитали ребра, а второму выбили пару зубов, и шума поубавилось.

Телегу стали грузить снедью, а мужики все спорили, стоит брать полозья или они возвернутся до того, как землю накроет снегом. Решили взять.

Из разговоров Старкальд понял, что дорога займет не меньше нескольких дней, а повезут их куда-то на восток, посему на ум приходил только один вариант. Какую бы ни поставили охрану, удрать нужно прежде, чем они достигнут пустошей, ибо на открытом пространстве беглецу схорониться негде. Он надеялся подговорить кого-то из вновь пойманных – двое из них с виду были здоровы.

Едва Старкальд помыслил об этом, как на рыжем в яблоках скакуне явился голова отряда – высокий юнец с лицом, отмеченным рябью, пушком на месте бороды и еще не севшим голосом. Вынув наполовину меч из посеревших деревянных ножен, он коротко разъяснил, какую награду получит тот, кто удумает глупость.

Пленников заключили в единое ярмо с несколькими отверстиями для голов так, что даже повернуться в сторону нельзя было без того, чтоб не потянуть за собой соседа. Вдобавок на обе руки Старкальду нацепили большой кожаный кожух в виде варежки до самых локтей – ни выдернуть, ни разорвать.

Шрам на лбу страшно чесался, но приходилось терпеть. Рчар поведал ему что там вырезано, после чего сорнец ногтями располосовал рану и укрыл ее прядью волос, дабы прикрыть позорный знак.

– А по надобностям как ходить в этой штуке? – спросил Старкальд.

– Терпи, – шикнул в ответ Рябой.

К ним присоединилось еще трое лесовиков; таким числом и отправились в путь. Стылые, искрящиеся инеем дубы и смолистые сосны молчаливо провожали их на тайных лесных дорожках, а побитые морозом листья с шелестом летели мимо.

Только к вечеру они выбрались на открытую равнину, но местность Старкальд не узнал, ибо ехали дорогой неприметной, примыкающей к опушке. Оно и понятно – весть о гибели регента уже наверняка достигла столицы, и на трактах теперь переполох.

Пронзительный ветер, налетавший с холмов, стал хорошей переменой после спертого, напитанного зловонием воздуха. Старкальд подставлял лицо его яростным нападкам, ощущая, как дыхание схватывает у ноздрей, и не мог насытиться этим зыбким предвестником свободы. Никогда еще тусклое солнце, проглядывающее через редкие, косматые облачка, не казалось ему таким родным.

Держись, Гирфи, скоро Старкальд придет за тобой.

– Как думаешь, куда везут? – спросил у сорнца один из новоиспеченных рабов, который лишился зуба – пожилой, кряжистый мужичок с узловатыми руками. Голос у него был могучий, но глаза выдавали страх.

– Вернее всего, в Черный Город.

– А чего там?

– Копи. Киркой махать заставят.

– Я бы их этой киркой…

– А ну молчать! – крикнул проезжающий рядом верховой и стегнул обоих бичом.

Чтоб ты под землю провалился, мысленно пожелал ему Старкальд, со свистом втягивая ртом воздух. Боль пробралась даже сквозь овчину, в которую его обрядили. Ничего, еще будет случай поквитаться.

Со свежими конями на ночлег останавливаться не стали, и когда опустились сумерки, рабы основательно струхнули – виданное ли дело, пробираться в потемках по такой глухомани, да еще и связанными. Во мраке просыпались порченые и твари пострашнее, коим не было названия. Старкальд тоже не представлял, на что надеются тюремщики, если набредут на нелюдь? Четверо воинов и себя едва ли защитят, не говоря уже о товаре.

Чудом выжить в Могилах, чтобы подставить горло голодному зверю – подобная кончина под стать только такому нелепцу как он, сказал себе Старкальд. Однако если дойдет до боя, в суматохе у него появится шанс.

Весь день сорнец легонько напрягал и разводил в стороны предплечья, увидав, что при достаточном усилии и упорстве кожух можно растянуть. Еще он глядел и оценивал: по повадкам вывел среди стражей самого умелого воина, приметил ленивого и нерасторопного, выискал бдительного тревожника, который часто оборачивался на телегу.

Жалобный скулеж пленников стихнул сам собой: одни уснули, оперевшись о деревянную раму ярма, другие лишний раз боялись пикнуть. Метая беспокойные взоры во тьму и пуча зенки, они прислушивались к лошадиному топоту, страшась уловить в перестуке нечто иное, чужеродное – глас самой ночи.

Вдруг послышался короткий свист. Это юнец-командир позвал своих и указал острием меча на какие-то ветки у дороги.

– Это что за образина?

– Рога, вроде. Череп олений, – ответил ему один из стражей, подъехав поближе.

– А чего они на палке? Вон на них не то бусы, не то камни на веревочке. Идолище какое-то.

Сонный Старкальд поднял голову.

– Разбей-ка ее. Мало ли дурней на дорогах. Понаставят своих образов и молятся им, путников пугают – приказал командир.

– Нужно ли? Может, знак какой? – сомневался страж.

– Расколоти, говорю.

– Стой! Не ходи! – крикнул сорнец.

Рабы разлепили веки, и все тут же обернулись к нему. Воин, спрыгнувший было с седла, застыл в двух шагах от корявого тотема.

– Это ловушка. Недобрые люди ставят. Культисты. Только прикоснись, и умом двинешься, – пояснил Старкальд.

– Откуда знаешь?

– Много я таких встречал. Видел, что с человеком делается, если он сдуру ломал эти страшилища. Один глаза себе выдрал и съел, а другой всю семью перерубил колуном. Не шучу я. Не троньте их.

Стражи мрачно переглянулись и решили поверить его слову. Обошлось.

До самого утра перепуганные невольники донимали Старкальда вопросами: чего он еще знает, каких тварей бил, где бывал. Он отвечал, пока не надоело, а потом притворился спящим.

Солнце рассеяло окутавший луга мрак, согнало остатки темноты в глубину чащи, и ночные кошмары отступили.

Стражам наскучило то и дело стегать перешептывающихся мужиков. Хлыст мелькал все реже, и пленники осмелели. Старкальд вызнал их имена: Ядди, Вульт и Торн – с последним он уже успел поговорить. Бедняги-скотоводы шли из загибающегося Приречья в Сорн наниматься на сбор урожая, но никакой работы не нашли и подались на север.

– Смотришься в аккурат, как гнилая репа, да и пахнешь, – подмигнул Старкальду сидящий подле Ядди – чернозубый мужичина неопределенных лет с блестящими, зеленоватыми глазами.

– Не отказался бы сейчас от репы с маслом или баранины на меду, – пробормотал Старкальд.

Ядди хмыкнул.

– В Черном городе ты кашу из толченого камня и лебеды за пир посчитаешь.

– Жаль только, долго туда ехать.

– Куда тебе спешить-то? – спросил его Торн.

– Озимые не засеял еще, – ответил Старкальд и добавил, со значением кивнув на отъехавших вперед сопровождающих: – не поможете с севом?

Ядди и Торн сразу уловили в его словах нужные нотки и сообразили о чем он. Они нахмурили лбы и глянули на него оценивающе. Телосложением Старкальда природа не обделила: широкие плечи, мощная грудь и горбинка на носу, оставшаяся от давнишнего перелома, выдавали в нем сварта.

– Может и подсобим, коли досуг будет, – согласился Вульт, самый молодой из скотоводов.

– А желтомордый тоже фермер? – с недоверием кивнул Торн на Рчара.

– А как же. Большой ученый по части урожайности, – заверил его сорнец, хотя и сам не знал, чего ожидать от южанина, который всю дорогу молчал, но не переставал лыбиться, будто деревенский дурачок.

– Не больно-то мы хорошо знакомы, – засомневался в его затее Торн.

Он обменялся взглядом с Ядди, тот едва заметно качнул головой. Этот среди них был лидером, его мнения привыкли держаться.

Колонна двигалась медленно, огибая извилистой тропой сопки и редкие, скинувшие желто-зеленый наряд лесочки. В ложбинах сверкали серебром на солнце лужицы, которые к вечеру подмерзали, и едва стянувшийся лед трещал под колесами.

Вскоре они выехали на пустынный объездной тракт, что сворачивал влево от пути на Сорн и вел прямо на восток через Ежовую долину к Черному городу и давно покинутым селениям, откуда прежде, в богатые годы, шли торговые караваны.

Дорога была тверда, как камень, и возница, опасаясь переломать колеса в узкой провалившейся колее, вел телегу по самому края тракта. Всадники лениво перебрасывались постными шутками, но по сторонам все же посматривали, а один или двое держались впереди, дабы чуть что – предупредить отряд.

По такой глуши разъезды рыщут нечасто, ибо обычно железо из Черного города поставляется в Искорку по северной дороге. Потому нечисть обосновалась здесь крепко, и лишь случай или везение позволяли пройти по этим местам без приключений.