Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

А теперь она сидела на корточках в тумане сухого льда и отправляла его на ужин к Виктории.

Внутри что-то неприятно сжалось. Не боль и не злость. Что-то третье, чему у Артура не было названия. Оно напоминало ощущение, когда отправляешь рукопись в журнал и получаешь ее назад с пометкой «не соответствует тематике».

И еще что-то странное и незнакомое, точнее знакомое только из детства. Потом он это чувство исключил. Обида?

– Хорошо, – сказал он. – Я пойду.

Он встал с ящика. Туман потянулся за полами халата.

– Отлично, – сказала она ему в спину. Голос прозвучал странно, и он не стал оборачиваться, чтобы проверить почему. – Но я придумала еще и подстраховку.

Стася назвала это операцией «Суфлер». Артур счел название пошлым, но альтернативы не предложил да и смысла в названии не видел.

Ресторан на вершине центра в будний вечер был тише, чем на фуршете, и оттого еще дороже. Квартет сменило одинокое фортепиано. Прозрачная крыша впускала сияние, на которое по-прежнему никто не смотрел. Официанты двигались бесшумно, как в театре кабуки, и Артур вдруг вспомнил, что никогда не видел их лиц. Не потому, что они их прятали. Потому, что он никогда не смотрел. Он поднял голову, посмотрел. Лица ничего не выражали, но он знал, что выражений на лицах не было не от отсутствия эмоций, а потому что кто-то решил что так надо. Тоже самое однажды произошло и с лицом Артура.

Виктория выбрала столик у стекла, как всегда. Бордовое платье, жемчуг, волосы уложены волной, удушающий запах дорогих духов. Она улыбалась ему так, как улыбаются, пересчитывая деньги.

В правом ухе у Артура сидел крошечный беспроводной наушник, не больше горошины телесного цвета. Его принесла Стася, и он был совершенно не заметен, не смотря на короткую стрижку. Наушник был подключен к внутренней корпоративной линии. На другом конце, в лаборатории B-14, напротив вопиюще неподходящего для лаборатории предмета, висящего на холодильнике, сидела Стася, готова включиться в разговор. Шпаргалку он выучил.

– Ну наконец-то, – сказала Виктория, когда официант разлил воду. – Я уже начала думать, что ты переехал жить в свою пробирку.

– Много работы.

«Скажите, что соскучились», – прошелестел в ухе голос Стаси.

– Соскучился, – выдавил из себя Артур.

Виктория удивленно подняла бровь. Потом улыбнулась шире. Артур почувствовал себя так, будто только что солгал в научной статье и кого-то предал этим. Но ведь он не первый раз говорит ей эти слова из вежливости. Почему так неприятно?

Официант поставил перед Викторией тарелку с тартаром из тунца. Виктория посмотрела на тарелку, потом на официанта. Молодой, аккуратный, с идеально отглаженной белой рубашкой. Он стоял почтительно и чуть ближе, чем следовало, чтобы поправить положение бокала.

– Вы не могли бы не дышать над моей тарелкой? – ласково спросила Виктория. – Я понимаю, внизу у вас так принято. Но здесь люди едят.

Официант побледнел, извинился и отступил на два шага. Виктория проводила его взглядом, в котором не было злости. Была лишь та естественная брезгливость, с которой смотрят на насекомое на подоконнике.

– Подземельщики, – она картинно закатила глаза. – Корнилов открыл им холл, теперь они думают, что им открыли все. Папа говорит, это временно. Следующий совет акционеров поставит вопрос о возвращении старых правил.

Раньше Артур не заметил бы этого. Он был уверен, что раньше не заметил бы. Виктория говорила так всегда, мать говорила так всегда, и все в его окружении говорили так всегда, и для него это было таким же фоном, как сияние над головой. Теперь он смотрел на официанта, стоявшего у колонны с неподвижным лицом, и вспоминал запах супа и стирального порошка в коридоре цоколя. Стикер с малиной на табличке. Стиральную машину, звук которой был таким домашним, простым и незнакомым.

«Лазарев, вы тут? – прошептала Стася. – Не молчите, вы подозрительно молчите.»

– Кстати, – сказала Виктория, изящно подцепив вилкой кусочек тунца, – я читала в «Cell» новую работу. Про теломеразную активность. Интересно твое мнение.

«Блок два, – мгновенно сказала Стася. – Про активность теломеразы в стволовых клетках. Скажите, что это ожидаемый результат, и спросите про выборку.»

– Это ожидаемый результат, – сказал Артур. – Меня больше интересует выборка.

– Выборка там приличная, – Виктория пожала плечом. – Меня удивило другое. Они пишут, что теломераза активна в стволовых клетках взрослого организма постоянно, а не только в эмбриональный период. Я думала, это давно известно.

Артур открыл рот. Закрыл. В шпаргалке этого не было. Точнее, было что-то похожее, с другими формулировками, и в его голове сейчас две версии столкнулись и рассыпались, как неудачно поставленный пасьянс. Его захлестнула ясная, холодная, ни на чем не основанная уверенность, что Виктория говорит глупость.

Что она вообще ничего не понимает и никогда не понимала. Что ее резюме купили, а докторскую написали за нее. И что он совсем не хотел здесь сидеть.

– Это абсурд, – заявил он. – Ты ошибаешься.

«Лазарев! – прошипел наушник. – Она права! Черт возьми, она права, это база, ты же ее знаешь! Переходите к свадьбе. Немедленно!»

Артура обдало жаром. Он, как всегда, сидел прямо, с лицом-заставкой, как называла его Стася, и кипел от ярости. Но злился не на Викторию, а на то, что она права. Женщина, которую он считал пластиковым приложением к бизнес-плану, знала то, что он сам знал десять лет назад, но теперь уже не знал. В эту секунду она была ученым, а он – нет.

Виктория смотрела на него, чуть прищурившись. Он видел, как она считает. Как запоминает.

– Где бы ты хотела провести медовый месяц?

Прищур сразу исчез. Лицо Виктории просветлело, будто на нем включили подсветку – как на полке с невидимыми креплениями.

– Милый! – защебетала она. – Я думала, ты никогда не спросишь.

Следующий час и двенадцать минут Артур слушал о Мальдивах. Да, Виктория оказалась настолько предсказуемой. О частной вилле на сваях. О том, что на соседнем острове «слишком много местных, они везде, это портит вид». О Сейшелах, «где персонал хотя бы знает свое место». О том, что в Портофино будет Ланская-старшая, и потому Портофино исключается. О том, что свадебное платье будет шить тот же человек, что шил платье принцессе одного маленького, но очень богатого государства. Артур кивал. Официант больше не подходил к столу ближе чем на полтора метра. Сияние за стеклом горело, никем не замеченное.

«Вы молодец, – сказала в какой-то момент Стася в его ухе, очень тихо, уже без шипения. И он понял, что она знала, насколько этот разговор против его природы. – Правда. Я… горжусь.»

Он не ответил. Не мог ответить. Но почувствовал, как что-то в груди, на той самой точке между третьим и четвертым ребром, потеплело.

А потом она зевнула в микрофон, забыв, что он слышит. Длинно, со стоном и причмокиванием. Артур чуть не улыбнулся посреди рассказа о белом песке и снова почувствовал это неприятное сжатие. Она сидела в лаборатории одна, в одиннадцать вечера, зевала, и помогала ему ужинать с женщиной, на которой он должен был жениться.

Вскоре Артур понял, что знание, которое у него осталось, похоже на атлас без рельефа: названия есть, высоты нет. Он решил, что Стася должна получить обратное: высоту без названий. То, что она понимала интуитивно, благодаря проклятой волне, ей нужно было облечь в формулировки.

Зубрежка теперь стала их общим ресурсом. Он зубрил учебник, она понимала его детальный смысл. И вместе они составляли одного полноценного генетика.

И тоже самое, но наоборот – в дерматологии.

Они занимались по вечерам, в часы, отмеченные в расписании как «взаимное обучение». В один из посещений он заметил теплую настольную лампу, которую Стася притащила неизвестно откуда. Под лампой желтел круг, в круге лежали учебник, ее блокнот с кислотно-розовой обложкой и его ручка. На подоконнике-самоделке в темноте окна отражался полуживой цветок.

Артур надел очки для чтения. Оправа Tom Ford, черепаховая, тонкая. Он начал носить их полторы недели назад, когда количество прочитанных за день страниц стало переваливать за четыреста. Стася увидела их впервые и секунду смотрела так, будто он надел маскарадный костюм. Потом отвернулась и что-то очень внимательно записала в блокнот. Он не был уверен, что это касалось генетики.

– Запоминайте, – строго сказал Артур. – Праймер прикрепляется к три-штрих-концу матричной цепи…

– Погодите, – Стася строчила в блокноте, высунув кончик языка.

– То есть праймер – это буквально база? Он фиксирует основу, а дальше полимераза начинает наваливать стиль?

Артур медленно снял очки.

– Что начинает делать полимераза?

– Ну, наваливать. – Стася оторвалась от блокнота и посмотрела на него с полной серьезностью. – Синтезировать цепочку по красоте. Это же чистая имба, Лазарев!

Артур молча положил очки на стол. Ему не нравилось не понимать то, что ему говорят и то, значение чего он мог быстро найти. Молча взял планшет, открыл внутренний поисковик. Вбил: «Что такое имба в генетике».

Поисковик подумал, но видимо подумал плохо и выдал ему форум игроков в Dota 2. Кто-то по имени xX_ShadowFiend_Xx писал, что новый патч сделал одного персонажа «полной имбой, разрабы вообще в себе?»

Артур долго смотрел на экран. Потом поднял на Стасю взгляд, которым, должно быть, инквизиторы смотрели на тех, кто утверждал, что Земля вращается.

– Миронова, – произнес он ледяным голосом. – Если вы скажете слово «имба» на защите где бы то ни было, хоть перед комиссией Минздрава, хоть перед Корниловым, хоть перед собственной матерью, я лично заспиртую вас в колбе объемом пять литров.

Секунду она смотрела на него. Потом прыснула и засмеялась. Потом согнулась над блокнотом, уткнувшись в него лбом, и смеялась так, что вздрагивали плечи, а лампа отбрасывала на стену ее прыгающую тень.

– Вы… – выдохнула она сквозь смех. – Вы что, умеете шутить?

– Я не шутил.

– Шутили! Я видела. У вас левый уголок губ дернулся.

– Никакой уголок у меня не дергался.

– Дернулся. – Она вытерла глаза ладонью и посмотрела на него с таким торжеством, будто нашла у него неизвестный науке ген. – Вы сами учили меня следить за уголками. Вот я и слежу.

– Я говорил про ваши уголки.

– А я слежу за всеми.

Он надел очки обратно. Посмотрел в учебник. Строчки плыли. Уголок губ, левый, действительно подрагивал, и Артур никак не мог заставить его остановиться.

С тех пор подобное случалось почти каждый вечер. Он объяснял, она переводила на свой язык, он проверял перевод по поисковику и чаще всего попадал на форумы, которые не имели никакого отношения к науке.

«Коваль флексит», – сказала она, когда Олег прошел по коридору с новыми часами, вытянув руку перед собой и любуясь ими. Артур погуглил и обнаружил, что Коваль, по всей видимости, демонстрировал свое благосостояние с помощью мышечного сокращения. Это не вязалось с картиной, но спорить он не стал.

Гуглил он чаще всего под столом. Держал планшет на коленях, экраном вниз, и поворачивал, только когда Стася отворачивалась к мониторам. Однажды она обернулась раньше, чем он успел убрать экран. Посмотрела на его колени. Потом ему в лицо. Потом снова отвернулась.

– Я ничего не видела, – сказала она мониторам.

Он был уверен, что она видела все.

Про то, что Стася явно снимала видео Артур не забывал.

Он помнил штатив, коробку от чая, ее поспешное «селфи для мамы».

Помнил разговор по телефону, подслушанный из кабинета: «кринж, надо переснять». Он не любил пробелов. А пробел, связанный со Стасей Мироновой, раздражал его сильно.

Он сложил факты и пришел к точному вывожу. У нее был аккаунт в соцсети, где-то там, во внешнем мире. Выхода во внешний мир у жителей цоколя не было. Значит, кто-то этот выход ей обеспечивал. Кто-то, с кем она дружила десять лет и кто, по ее же словам, «протащил» ее сюда.

Отдел цифровой безопасности занимал три помещения в цоколе, в самом конце технического крыла. Артур спустился в цоколь в этот раз без единой мысли, что это не подобающе, но он не заметил разницы восприятия.

В помещении стоял гул серверов, низкий, ровный, как дыхание огромного спящего животного. Синие светодиоды мигали в полумраке. Пахло нагретым металлом, пылью с вентиляционных решеток и энергетиком, пустые банки которого стояли на подоконнике. Окна, разумеется, не было, но подоконник был. В цоколе, похоже, подоконники были чем-то вроде религии.

Дима сидел в наушниках, развалившись в кресле, и смотрел на шесть мониторов сразу. Когда Артур вошел, он не обернулся. Потом обернулся. Потом медленно снял наушники и повесил их на шею.

– Доктор Лазарев. – Интонация была такой, что это «доктор» звучало как «сэр» у Лорда Генри. – Чем обязан?

– Мне нужен доступ, – сказал Артур. – Во внешнюю сеть. К аккаунту госпожи Мироновой.

В серверной стало очень тихо. Даже серверы, казалось, прислушались.

Дима смотрел на него долгим взглядом поверх очков, потом снял очки и долго протер их краем футболки.

– Какого аккаунта?

– Я знаю про аккаунт. Я знаю, кто обеспечивает ей доступ. Я не собираюсь никому сообщать. – Артур помолчал и сказал фразу, которую отрепетировал заранее: – Служба безопасности в одном вашем лице не сможет просматривать каждое ее видео с той тщательностью, какая требуется. А я знаю, что в лаборатории способно выдать центр. Какая деталь оборудования, какой ракурс. Я буду лично следить, чтобы ничего лишнего не просочилось.

Это была ложь. Аккуратная, логичная, выверенная, как пустышка на третьем планшете, построенная так, чтобы по ней шли, как по ковровой дорожке.

Дима вздохнул. Долго думал, но все же качнул головой.

– Нет.

– Почему?

– Потому что вы небожитель, я подземельщик, и если вы решите, что вам это надоело, вылечу я. А за мной она. А ей нельзя вылетать. – Он надел очки обратно. – Нет.

Артур кивнул. Он не был удивлен. Он развернулся к двери.

– Постойте.

Он обернулся. Дима смотрел не на него, а на один из мониторов, где бежали строчки кода.

– Вы правда будете следить? Чтобы она не спалилась?

Артур подумал. Честно подумал. Лгать второй раз одному и тому же человеку оказалось сложнее, чем он предполагал.

– Я буду смотреть очень внимательно, – сказал он.

А вот это была правда.

Дима еще раз вздохнул, развернулся к клавиатуре, и его пальцы застучали с той скоростью, с какой Стася чистила апельсин, чтобы добраться альбедо.

– Отдельный канал, – сказал он, не оборачиваясь. – Только ее страница, только просмотр. Если я увижу, что вы с этого канала полезли куда-то еще, хоть на погоду в Москве, я закрою вам все и напишу рапорт. И мне плевать на вашу фамилию. И если с ней что-то случится из-за вас…

Он не договорил. Артур понял, что договаривать и не требовалось.

– Спасибо, – сказал он.

Дима обернулся, и на его лице снова было это выражение, с каким он выслушал «спасибо» в ночь проверки логов. Удивление человека, увидевшего, как кот залаял.

В ту ночь Артур не спал до четырех.

Аккаунт назывался @quiet_labrat. Восемьдесят четыре тысячи подписчиков. Двести семнадцать видео. Ни одного лица.

Артур узнал ее по рукам.

По обкусанной кутикуле на указательном пальце правой руки. По тонкому белому шраму у основания большого, которого он поначалу не замечал, а теперь захотел узнать, откуда он. По тому, как она держала пипетку: слишком высоко, неправильно, по протоколу так нельзя, но у нее получалось работать в этом положении точнее, чем у тех, кто держал правильно.

И по голосу. Она говорила по-английски, чисто, с мягким акцентом, который в ее исполнении звучал как намеренная краска. В этом голосе было то, чего Артур никогда не слышал.

Свобода. Она смеялась в кадре, когда роняла штатив. Она как заговорщица, рассказывала, как сделать держатель для пробирок из коробки от чая – то самое видео, за съемкой которого он ее застал. Потом показывала, как разложить инструменты, чтобы найти их с закрытыми глазами. Рассказывала про книги.

Про книги было больше всего, словно аккаунт надо было называть не «лабораторная крыса», а «книжный червь». Руки демонстрировали «Куджо» Стивена Кинга так, чтобы прикрывать пальцами название на русском, а голос говорил, что на самом деле история не о бешеной собаке, а о том, что худшее всегда случается, когда ты заперт и никто не приходит. Руки держали «Крампуса» Брома, и голос замолк на секунду, прежде чем сказать: «Я читала такое в детстве с братом. Под одеялом. Ему было страшно, и я говорила, что мне тоже. Иногда нужно сказать, что тебе тоже страшно, и тогда можно продолжать, потому что первое страшно станет чуть меньше».

Артур пересмотрел это видео трижды.***

***[Прим.автора: Дорогой друг, здесь я должна уточнить одну вещь, которая кажется мне очень важной для понимания масштабов происходящего. До прошлого года Артур Игоревич Лазарев был уверен, что TikTok – это звук, который издают часы. Причем недорогие. Он знал это слово, потому что так называла свои наручные часы его шведская няня, и не видел причин подвергать это знание сомнению. Когда он впервые наткнулся на это слово в статье о влиянии коротких видео на когнитивные функции, то около минуты всерьез решал, при чем здесь хронометрия. Так вот. Этот человек, для которого до недавнего времени TikTok тикал, а «кринж» был неприличным словом, в ту ночь посмотрел двести семнадцать видео подряд, включая восьмисекундное, где лаборантка просто роняет пробирку, говорит «oops» и выключает камеру. И даже его он посмотрел четыре раза. Считай это очередной записью в нашем лабораторном журнале. Выводы все еще не делаем.]

Около трех часов ночи он наткнулся на видео, опубликованное полгода назад. Руки в перчатках, пробирки, голос, объясняющий принцип работы одного компонента в заживляющей формуле. Простой, изящный принцип. Артур знал его. Теперь, со знаниями дерматолога в голове, он узнал бы его где угодно.

Этот компонент был ключевым в коммерческом геле Марка Соболева, выпущенном три месяца назад. Под авторством Марка Соболева. Ни одного упоминания Мироновой, даже в благодарностях.

Дата видео была неоспорима. Дата публикации геля тоже.

Артур чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он давно перестал удивляться, хотя и не мог назвать. Это не было злостью на Соболева. Это было хуже. Это было осознание того, что Стася отдавала этому человеку свое, лучшее, свое изящное, свое найденное, и делала это так, как дарят подарки. А он принимал это не задумываясь, откуда оно берется.

Так же, как принимал сам Артур все это время. До недавнего времени.

Он сохранил дату в отдельный файл. Назвал файл «Соболев. Хронология».

– Можно включить музыку? – спросила Стася.

Был поздний вечер. Час взаимного обучения давно кончился. Начался тот неопределенный период, который не значился ни в одном расписании и который Артур мысленно называл «после». Они сидели в его лаборатории. Он за учебником дерматологии, толстым, как кирпич, с яркими фотографиями поражений кожи, которые когда-то вызвали бы у него брезгливость, теперь – профессиональный интерес. Она за мониторами, среди его графиков.

Музыку в этой лаборатории не включали никогда. Музыка вносила хаос в гамма-ритмы.

– Как хотите, выбирайте сами, – сказал Артур.

Она удивленно обернулась. Он сам удивился своим словам не меньше, но виду не подал. В последнее время его часто удивляли собственные слова.

Стася взяла телефон, поковырялась, и из маленького динамика полилось что-то негромкое, мрачное, со звонким женским вокалом, агрессивной барабанной долбежной, болезненной нежностью в каждой ноте. Группа называлась «Билборды», она сказала это между делом, отворачиваясь к мониторам. Хотя он не спрашивал.

Артур слушал. Сначала невнимательно, потом все сосредоточеннее. Пели о крови. О холоде. О том, как кто-то лежит в ванной и умирает, истекая кровью и заливая соседей, о том что человек безумно нужен, но появившись в жизни тянет на дно, чтобы вытащить обратно и утопить вновь.

– Стася, – сказал он наконец. – Почему вы включили музыку о крови и смерти?

– Это песни о любви.

– Но там поют о…

– Я знаю, о чем там поют. – Она не обернулась. Голос был ровным, может быть, слишком ровным. – Но почувствуйте смысл. Как я учила вас на письме Корнилова. Не слова. Паузы. Что за словами.

Артур отложил учебник. Слушал.

'В полной темноте

В мысли о тебе я погружаюсь

Снова тот же сон

Но я даже не сопротивляюсь

Не могу помочь

Накрывает ночь, как на повторе

Хочется доплыть

Но знаю, всë равно утонешь'****

****[Прим.автора: Слова из текста песни «В полной темноте» группы «Билборды». Да, знаю, самой непривычно использовать примечание по назначению. Но возможно это мой хитрый план, чтобы ты, дорогой читатель, ощутил любопытство, что за это музыку такую наш «доктор больше не очень то и скукота» изучает.]

Мелодия болезненно скакала, вокал летал на верхних нотах, а фоном ему шла энергичная музыка, которая словно бы совсем не подходила таким словам. Но при этом подходила идеально.

Он ощутил в музыке сильные страдания, кричащую боль, но без слез. Не потому, что не больно, а потому, что уже отпустило, но отболеть не успело.

Он посмотрел на Стасю. На то, как она сидела перед мониторами и не двигала мышкой уже четыре минуты. На ее отражение в темном экране. Глаза были открыты и смотрели не на графики.

Марк больше не приходил, не писал, не звал ее «Настенька» в столовой. Она сама его прогнала, не без его, Артура, помощи конечно. Он видел это, он при этом присутствовал. Она знала теперь, что Марк был пустым, красивым (что сомнительно, но у каждого свой вкус) ничем. Она поняла это. Артур видел, что она поняла.

И все равно она страдала.

Он ведь заметил тогда в ее руках тот блокнот и заплаканное лицо. Но не смог решить ничего, кроме как запросить в цоколь новые матрасы, потому что только в этой проблеме он смог разобраться.

И вдруг он понял – она страдала не по Марку. По той, кем она была рядом с Марком. По девушке, которая полгода назад приехала в ледяной бункер, увидела красивого мужчину и поверила в сказку. По наивной, влюбленной, дарящей свое лучшее. Этой девушки больше не было. Она умерла, и Стася стояла над ее могилой под эту песню и не плакала, она прощалась.

Артур сидел, не шевелясь. Внутри что-то медленно переворачивалось, как переворачивается образец в центрифуге перед тем, как расслоиться.

Он понял. Впервые в жизни он понял чувства другого человека. Не классифицировал, не рассчитал, не вывел логически из набора симптомов. Понял. Как понимают, что кто-то рядом с тобой хоронит часть себя и делает вид, что просто смотрит на графики.

Это было открытие. Он совершал открытия и раньше. Три патента в области теломерного синтеза, номинация на Нобелевскую премию, десятки статей. Но ни одно из них не ощущалось так, как это. Словно открыл дверь в собственной квартире, в которую не входил тридцать с лишним лет, и обнаружил за ней комнату.

Песня кончилась. Началась следующая, такая же.

– Вам нравится? – спросила Стася, все так же не оборачиваясь.

– Я понимаю, – обтекаемо ответил Артур.

Она обернулась. Посмотрела на него долгим странным взглядом. Потом отвернулась снова и наконец сдвинула мышку.

Вечером, у себя в номере, Артур открыл поисковик и набрал: «Как пережить конец влюбленности».

Поисковик выдал ему четыре тысячи статей. Он открыл первую. «12 шагов к исцелению разбитого сердца».

Шаг первый: принять. Шаг второй: позволить себе плакать. Шаг третий: заняться ароматерапией. Он закрыл статью на ароматерапии.

Открыл вторую. Там советовали составить натальную карту, чтобы понять, каким образом ретроградный Меркурий повлиял на выбор партнера. Он закрыл вторую.

Открыл третью. Там был тест «Какой ты тип брошенной женщины», с картинками.

Он закрыл поисковик.

Данные были ненадежными, выборка нерепрезентативной, методология отсутствовала. Если у тебя нет достоверных источников, ты идешь к эксперту. Этому его научили в семь лет.

Психологов в центре было трое. Вениамин Фрейн, который пил из фляжки и, по слухам, подписывал все бланки не глядя. Молодой человек, практиковавший терапию короткими видео, что после двухсот семнадцати видео @quiet_labrat Артур уже почти не считал абсурдом. И Елена Войт, за которой он был закреплен.

Ее называли Железной Рукой. Артур никогда не интересовался почему. Выяснил он это в первую же секунду, когда она пожала ему руку в дверях своего кабинета. Хватка была такой, что у Артура хрустнули суставы. Он уважительно кивнул. В этом было что-то надежное, как в хорошей центрифуге. А потом оказалось, что и в терапии хватка у нее железная.

Кабинет Войт был полной противоположностью всему остальному центру. Никакого бархата, никакого мрамора —белые стены. Стальной стол. Два кожаных кресла темно-серого цвета, строгих, без единой лишней линии. Стеллаж с папками, расставленными по цвету корешков. На столе ни единой лишней бумажки. Пахло кофе и чем-то хвойным. Артуру здесь нравилось безоговорочно.

Войт, удивленная его приходу вне расписания, села напротив. Строгий серый костюм, светлые волосы, собранные в тугой узел, очки без оправы. Она смотрела на него с плохо скрываемым изумлением. Артур Лазарев за все годы в центре ни разу не посещал психолога сверх обязательного минимума.

– Чем могу быть полезна? – ее голос имел редкий вид немецкого акцента, который казался мягким.

– У меня вопрос. И у вас точно должен быть ответ, так как вы являетесь профессионалом в таких вещах. Как поддержать коллегу, которая потеряла не отношения, а влюбленность? Не партнера, а мечту, надежду. Версию себя, которая существовала в этой надежде.

– Кого вы имеете в виду?

– Это не имеет значения для ответа.

– Вообще-то имеет. – Она сложила руки на столе. – Но хорошо, продолжайте.

– Она сама уже понимает, что он не заслуживал ее. Сама разорвала связь. Но все же скорбит. Я хочу понять, что делать тому, кто находится рядом. Какие действия эффективны. Желательно со ссылками на исследования.

Войт задумчиво сощурилась, остановив взгляд на папках.

– Простите, ссылок не будет. Мне нужно понять контекст. Объект влюбленности, скажем так… Он манипулировал ею?

– Да.

– Использовал в своих целях?

– Присваивал результаты труда. Отстранялся, когда переставал нуждаться. А потом появлялся с таким видом, словно и не пропадал. Давал надежду, что есть что-то между ними, а потом вел себя так, словно такая мысль невозможна.

– Это похоже на классический газлайтинг. Ну и нарциссизм, конечно.

Артур нахмурился.

– Процедура насыщения горючим газом? Не вижу связи. Хотя, если рассматривать это метафорически… Газ, который воспламеняется при малейшей искре…

Во взгляде психолога впервые за время разговора мелькнуло что-то очень похожее на растерянность. Такую растерянность, вероятно, испытывал бы хирург, у которого пациент на операционном столе спрашивает, почему ему удаляют не аппендикс, а зонтик.

– Газлайтинг, доктор Лазарев, – начала она с расстановкой, как говорят с иностранцем, – это форма психологического насилия. Название пришло из фильма, где муж постепенно убеждал жену в том, что она сходит с ума. Приглушал газовые лампы в доме и говорил, что ей это кажется.

– О! – воскликнул Артур. Подумал, что иногда что-то черпать из фильмов бывает полезным. – Это многое объясняет.

– Что именно?

– Она часто сомневается в собственной компетентности. И я сам слышал, как ее к этому тот самый нарцисс подводит.

– Ясно, – голос ее смягчился. – Слушайте внимательно, раз уж вы любите протоколы. Первое. Не пытайтесь чинить. Человек, который потерял мечту, не нуждается в решении. Он нуждается в свидетеле. В ком-то, кто видит, что потеря реальна.

– Свидетель, – повторил Артур. – Понял.

– Второе. Не обесценивайте. Никаких «он тебя не стоил» и «найдешь лучше». Даже если это правда. Особенно если это правда. Человек сам это знает. Когда ему говорят это вслух, он слышит: «Ты была дурой, что верила».

Артур медленно кивнул. Он собирался сказать ей именно это, про Соболева. Более того, у него был файл с хронологией.

– Третье. Назовите потерю. Люди часто не позволяют себе горевать о том, чего «на самом деле не было». О влюбленности без отношений. О надежде без обещаний. Им кажется, что они не имеют права. Дайте им это право. Скажите, что это считается.

– Считается, – повторил Артур. Он заучивал пункты.

– И четвертое. – Войт посмотрела на него поверх очков. – Следите за телом. Люди, потерявшие мечту, часто наказывают себя работой. Перестают спать, перестают есть, перестают замечать боль. Обратите внимание на руки, на глаза, на то, как человек сидит. Иногда поддержка – это просто принести поесть. Или заставить лечь спать. Или обработать рану, которую человек сам не заметил.

– Руки, глаза, осанка, – Повторил он. Потом поднял голову. – Благодарю. Это было крайне информативно.

Артур встал. Войт тоже встала.

– Доктор Лазарев, – сказала она, когда он уже взялся за ручку двери. – Вы уверены, что спрашиваете о коллеге?

Артур обернулся.

– Уверен, – сказал он. – А о ком еще?

Войт посмотрела на него долгим, пристальным, профессиональным взглядом. Потом что-то записала в блокнот. Одно слово. Артур не видел, какое. Много позже он будет гадать, какое именно, но так и не решится спросить.

Применять полученный протокол оказалось сложнее, чем записывать.

На следующий день, когда Стася заполняла опись, стоя у холодильника с совой, он подошел и встал рядом. Молча. Свидетель.

Она посмотрела на него. Он смутился и посмотрел на сову.

– Вам что-то нужно? – вскинула бровь девушка.

– Нет.

– Тогда почему вы стоите тут, как надгробие?

Он подумал. Протокол не предусматривал этого вопроса.

– Вы потеряли не человека, – сказал Артур, глядя на сову. – Вы потеряли версию себя. Которая верила. Это… – он запнулся, подбирая слово, и выбрал то, что предлагала Войт, – считается. Как потеря. Вы имеете право горевать.

Тишина. Холодильник гудел. Сова смотрела на него пустыми пластиковыми глазами.

– Лазарев, – медленно сказала Стася. – Вы что, к психологу ходили?

– Я провел исследование, – уклончиво ответил Артур.

Он все еще смотрел на сову, потому что смотреть на Стасю было почему-то невозможно. Краем глаза он видел, как у нее дрогнули уголки губ. Потом еще раз. И в этот раз они дрогнули для него. Или из-за него.

Она отвернулась к холодильнику и очень долго, очень тщательно поправляла сову, которая была приклеена на двусторонний скотч и поправляться не собиралась.

– Спасибо, – сказала она сове. Голос был хриплым.