Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

14. Глава, в которой доктор скукота лишается наследства, проекта и запланированного будущего, а ASMR больше не только бессмысленный приятный звук

А через пару дней совет директоров запросил внеплановый отчет по последним работам над «AR15». Еще и прибыл в полном составе, насколько Артуру было известно. Но его это совсем не интересовало. Его интересовало, рассказал ли Дима его соавтору по проекту о ночной неловкости и попадании в руки к сотрудникам службы безопасности. Или все же то, что называется «мужская солидарность» существует и спасет его от позора?

Конференц-зал Сектора «А» располагался этажом выше лабораторий. Его проектировали с расчетом, чтобы люди с деньгами чувствовали себя здесь богами, а люди с идеями просителями, которым позволили постоять у алтаря. Длинный стол из черного стекла отражал потолочные светильники так безупречно, что над ним и под ним словно висели два одинаковых неба. За панорамной стеной лежала белая пустота, которую в девять утра еще не успел разбавить короткий полярный день. Вокруг витал дух свежесваренного эспрессо из машины, которую привезли вместе с бариста, дорогой кожи кресел, мужских одеколонов и того самого специфического аромата сухой бумаги и колоссальных денег, от которого у Артур с детства закладывало уши. За столом сидели двенадцать человек. Большинство прилетели ночным бортом из Анкориджа и Цюриха. Люди, чьи деньги работают круглосуточно словно хотели бы знать, почему не круглосуточно работает все остальное.

Во главе стола, на месте модератора, сидел Олег Коваль и крутил в пальцах серебряный карандаш.

Артур никогда прежде не задумывался о том, что Коваль его ненавидит, хотя знал это так же точно, как знал свою группу крови. Это была та чистая, дистиллированная ненависть, на которую способен только крепкий ученый-середняк, успевший побыть первым в тот короткий промежуток, когда настоящий гений еще учился в университете. Много лет Артур гордо ее игнорировал: так не замечают сквозняк, если в кабинете достаточно тепло. Но с тех пор как Коваль начал появляться рядом со Стасей, класть руку с безвкусным перстнем ей на плечо и шептаться с ней о том, о чем она не могла рассказать никому, игнорировать стало невозможно. Сейчас, встретившись с Ковалем взглядом через черное стекло, Артур понял, что ненависть эта давно перестала быть односторонней.

Стася сидела рядом с ним, не позади, как сидели ассистенты, а за тем же столом, во втором кресле, которое Артур потребовал поставить рядом накануне. Это требование вызвало у секретаря совета приподнятые брови и паузу в две секунды, которую Артур теперь умел читать. Между их локтями оставалось сантиметров десять. От Стаси пахло ее ягодой и едва уловимо ланолином с маслом малиновых косточек. Она пользовалась кремом. Эта мысль тронула его настолько, что на секунду он забыл, где находится.

– Итак, Артур, – произнес Коваль, и то, что он опустил отчество, было сделано так же намеренно, как пауза перед репликой в хорошем спектакле. – Совет директоров ждет отчет по стабилизации маркера «AR15». Мне, как одному из ведущих талантов центра, поручили провести опрос. Мы видим по представленным данным перспективу замедления клеточного распада на пять процентов. Где еще десять?

Артур поднялся и подошел к смарт-доске. Ладони под пиджаком мгновенно стали влажными, чего с ним не случалось со времен первой защиты, когда отец сидел в третьем ряду с бокалом воды в руке, как с бокалом виски. На доске светились его собственные графики, построенные три дня назад вместе со Стасей. Он выучил большую часть слов, и слова эти лежали в его памяти ровными рядами, как лежит зазубренный словарь чужого языка. Беда в том, что словарь не дает понимания логики.

– Мы наблюдаем… – Он услышал, как собственный голос опустился на полтона. – Мы наблюдаем некоторую резистентность мембранных структур.

Внутренний голос, тот самый, ровный и лекторский, который месяцами непрошено ставил диагнозы всем вокруг, на этот раз сорвался почти на крик: «Это эпителиальный пласт, при чем тут мембраны, ему нужна цинковая мазь!»

Коваль прищурился. Карандаш в его пальцах замер.

– Резистентность мембран, – повторил он медленно, с нескрываемым удовольствием. – Артур, вы оперируете терминами фельдшера из кожвендиспансера. Вы здоровы?

Кто-то из инвесторов у дальнего конца стола тихо кашлянул, секретарь опустил глаза в планшет. Артуру показалось, что пол под ногами становится тонким, как лед весной, он вспомнил зал для внутренних докладов, смешок на верхнем ряду и шепотки.

И вдруг рядом кто-то прочистил горло.

– Простите, доктор Коваль, – голос Стаси звучал так твердо, что Артур не сразу его узнал. Не было ни смешков, ни извиняющихся интонаций, которыми цоколь обычно говорит с верхним ярусом. – Доктор Лазарев имеет в виду конформационную жесткость липидного бислоя, вызванную избыточным окислением. Если ввести в буфер токоферол в пропорции один к тысяче, мы снимем натяжение и выйдем на расчетную кривую.

В зале стало неестественно тихо, двенадцать седых и не очень седых голов медленно повернулись к девушке, которую до этой секунды воспринимали как держатель для документов с функцией подачи воды. Стася стояла вперив взгляд перед собой. Только Артур, который был ближе всех, видел, что ее большой палец с силой прижимает ноготь указательного, одна из ее странных привычек в моменты волнения.

Губы Коваля тронула нехорошая улыбка.

– Лаборант суфлирует ведущему генетику проекта? Свежий взгляд на субординацию. Учтем в протоколе.

Артур вдруг ощутил, что паника, только что заливавшая ладони потом, вдруг ушел, уступив место чему-то твердому.

– Госпожа Миронова уже несколько недель соавтор проекта, – произнес он, а головы за столом принялись прятать взгляд. – Это закреплено документально, и, как я помню, вы упоминали об этом в одном из разговоров с ней. Вероятно, вы были заняты личным взглядом на субординацию и забыли изменения по ведущим проектам. В следующий раз актуализируйте информацию, если планируете задавать вопросы.

Как и ожидалось, Коваль сузил глаза до щелок, а Артур впервые в жизни испытал от этого не удовлетворение исследователя, чья гипотеза подтвердилась, а что-то более примитивное и приятное.

Дальше доклад шел гладко. Они говорили по очереди, передавая друг другу нить – когда Артур доходил до места, где его знания обрывались, Стася подхватывала раньше, чем пауза становилась заметной. Инвесторы кивали, секретарь стучал по планшету. Коваль до самого конца не произнес ни слова, только смотрел на них поверх сцепленных пальцев неотрывно и внимательно.

В коридоре, когда за ними закрылась дверь, Артур остановился.

– Спасибо. Вы меня спасли.

Стася пожала плечами и даже не посмотрела на него.

– Я спасала нас обоих. Если бы вас вышвырнули в теплые края, я бы отправилась следом. – Она помолчала, и он увидел, как у нее дрогнул уголок губ, тот самый. – И потом, вы так трогательно сказали про резистентность мембран. Жалко было смотреть.

Она ушла к лестнице, не дожидаясь ответа, а он остался в коридоре, вдыхая оставшийся после нее тонкий аромат малины из собственного крема.

Через два дня, в четверть четвертого, в кармане халата завибрировал телефон.

Артур сидел в лаборатории над протоколом, в котором уже второй час не мог перевернуть страницу. Стася ушла в холл покормить Лорда Генри. Ее не было четырнадцать минут, и он знал это точно, потому что последние дни считал минуты ее отсутствия с той же машинальной точностью, с какой когда-то считал шаги в коридоре. Номер на экране принадлежал кому-то из сотрудников службы безопасности. Он и раньше бы взял трубку, но теперь взял ее с почти точным пониманием, что звонит конкретный человек.

– Лазарев, слушайте и не перебивайте. – Голос у Димы был сухим и быстрым, было слышно, что он бежит и говорит одновременно. – Он здесь, Егор. Оформлен три недели назад техником по обслуживанию вентиляции под именем Евгений Горин. Пропуск технического персонала, доступ во весь цоколь и служебные коридоры. Я только что увидел его на камере у служебного лифта, узнал по походке, я ее навсегда запомнил, когда вытаскивал Стасю. Своих я вызвал, но они в другом крыле, минимум четыре минуты. Где она?

Артур крикнул: «Холл» и уже бежал.

Он ни разу за три года не бегал по коридорам центра. Бег по коридорам был чем-то из разряда тех вещей, которые делают другие люди: опаздывающие лаборанты, стажеры, дети, если бы в центре были дети ну и коты, а в центре с некоторых пор есть кот. Сейчас же мужчина несся мимо лабораторий, удивленных лиц за стеклянными перегородками, автомата с кофе, от которого отскочил ассистент. Полы халата хлопали по ногам, в мыслях стучало: четырнадцать минут, теперь уже шестнадцать.

У фонтана ее не было. Лорд Генри сидел нахохлившись, а у бортика валялись рассыпанные кешью. Артур заметил их и ощутил, как внутри что-то обрывается. Как он не догадался о причинах ее страхов? Попугай же повернул голову в сторону двери за колоннами, ведущей в служебный коридор. До того, как Корнилов открыл холл, цоколь ходил по нему в столовую, дабы не омрачать присутствием итальянский мрамор. Лорд Генри заговорил, почти без театральности:

– Туда, сир. Скорее.

Коридор был тесным, с низким потолком и тусклыми лампами, в нос ударило что-то сладкое, табачное, с ванильной нотой. Этот запах Артур никогда раньше не ощущал, но узнал мгновенно – Стася описывала его в оранжерее.

Егор стоял у стены в серой форме с логотипом центра на нагрудном кармане. Высокий и привлекательный той глянцевой красотой, которая так хорошо смотрится на обложках и так плохо держится при близком рассмотрении. Потому что при близком рассмотрении видна лишь его безнаказанность.

Одну ладонь он упер в стену рядом с головой Стаси и наклонился к ней так, что между их лицами оставалось не больше пятнадцати сантиметров. Стася не плакала и не кричала, ее глаза были огромными и совершенно пустыми на панику и на какие либо эмоции, лишь бросила пару взглядов на запястье левой руки, которое потирала правой. И как-то сразу стало ясно, как она тут оказалась.

– Ты думала, я тебя не найду, Настя? – говорил Егор тихо, почти ласково, и эта ласковость была страшнее крика. – Ты моя. Всегда была моей. Ты это забыла ненадолго, но я напомню.

Артур не помнил, как оказался между ними. Помнил только, что в какой-то момент перед ним было лицо Егора, а за спиной он чувствовал Стасю, ее дыхание у себя между лопаток, частое и мелкое, как у пойманной птицы. Драться он не умел. Он не ударил никого ни разу в жизни, даже в детстве, когда сын одного из отцовских партнеров сломал его модель двойной спирали. Но встал так уверенно, что Егор даже растерялся.

– Уйдите, – приказал он. – Это закрытая территория.

Егор выпрямился и окинул Артура ленивым взглядом.

– О, защитник, – ухмыльнулся он. – Купишь меня, бочок с деньгами?

Артур же услышал свой голос, что звучал в оранжерее: «Я не умею драться, но я могу купить». Будто Егор подслушал его слабость.

– Нет, – ответил он и достал телефон. – Охрана рядом, а я записываю все, что вы говорите. И вам стоит знать, что я могу позволить себе лучших адвокатов. А вы проведете в тюрьме достаточно, чтобы осознать, что были не правы.

Улыбка на лице Егора дрогнула, он сделал шаг назад и в этот момент в конце коридора загрохотали шаги. Трое сотрудников службы безопасности в темной форме, а за ними запыхавшийся Дима, мимолетом кивнувший Артуру.

– Лицом к стене, – скомандовал старший охранник.

Егора развернули и защелкнули на нем наручники, он обернулся через плечо и посмотрел туда, где за его спиной Артура стояла Стася.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, предвосхищаю твои вопросы – да, им там можно заковывать в наручники тех, кто нарушает покой и безопасность. Там вообще действуют иные правила, чем в теплых краях.]

– Она все равно моя, Лазарев. Она уходит от всех, слышишь? Кроме меня.

Коридор опустел, а запах сладкого табака так и висел в воздухе, как дым после выстрела.

А у Артура вдруг задрожали руки – прямо от плеч, крупной дрожью, словно от холода. Колени стали мягкими и ненадежными, и ему пришлось опереться о стену ровно там, где минуту назад лежала ладонь Егора. Он обернулся, чтобы сказать ей что-нибудь, хоть что-то.

За спиной никого не было.**

**[Прим.автора: Согласна, что-то я тут зачастила, но, ведь ты, мой дорогой друг, конечно, хочешь знать, как Егору это удалось. Центр, в который не попадают даже президенты, пропустил сталкера с поддельной фамилией, в которой этот нарцисс все же оставил отсылку на себя. Все оказалось просто. Егор не искал Стасю, он искал Артура. Через знакомых из тех самых структур он выяснил, что Лазарев младший постоянно куда-то пропадает, а его вертолеты регулярно улетают из Анкориджа. Дальше помогли деньги, поддельные документы и вечная нехватка техников, готовых жить без настоящих окон. В комнату Стаси он попал уже с мастер-ключом, который выдают всем, кто обслуживает вентиляцию в цоколе. Помнишь, как недавно по этой самой вентиляции полз кое-кто другой? Разница между ними в том, что один полз, чтобы признаться, а второй – чтобы признали.]

Артур нашел ее у арочного окна.

Стася замерла, прижавшись лбом к стеклу. Снаружи взмывал ввысь серый вертолет службы безопасности, поднимая вихрь снежной пыли. Артур знал, куда он летит: в Анкоридж, где Егора передадут полиции вместе с доказательствами незаконного проникновения. Стася тоже знала, но смотрела на самолет глазами, полными такого ужаса, будто он не улетал, а приземлялся.

Артур подошел и не пытаясь ограничивать свой порыв, обнял ее сзади, а затем почувствовал, что девушку бьет мелкая дрожь. Обнял – не спрашивая разрешения, просто обхватил руками и прижал к себе спиной, как в тот день на снегоходе, когда она вжималась в волчий мех на поворотах.

– Он улетел, – сказал он ей в макушку. – Я не дам вас в обиду. Никогда больше. Слышите?

Вертолет немного накренился, лег на курс и быстро превратился в точку на сером небе. Стася следила за ним до самого исчезновения, а потом тихо, почти беззвучно, рассмеялась. Смех был горьким, как ее любимый альбедо.

– Вам вообще-то скоро нужно будет заботиться о другой, – сказала она, не оборачиваясь. – Не тратьте на меня силы.

Холл тем временем наполнялся людьми. Новость о задержании одного из недавно устроившись облетела центр быстрее, чем вертолет набрал высоту: к фонтану стекались доктора с верхнего яруса, техники из цоколя, повара в белых колпаках, кто-то стоял у колонн с телефоном, кто-то шептался сидя на диванах. Попугай сидел на спинке кресла, в котором вальяжно расположился его шоколадный друг, и подозрительно молчал.

– Артур, дорогой! – Голос, который он точно не хотел слышать, прорезал гул. – Что происходит? Весь центр говорит, что…

Виктория медленно шла от лестницы в светлом брючном костюме, на тонких каблуках, и за ней привычно семенила София. Ланская остановилась в трех шагах и взглянула на его руки, все еще обнимавшие Стасю, как на пятно, которое не отстирывается, хотя врядли она когда-либо в своей жизни стирала.

И в эту секунду Артур вдруг понял.

Оно пришло не как вывод из цепочки рассуждений, а как вспышка, как тот самый «щелчок», когда две формулы вдруг потянулись друг к другу.

Его жизнь принадлежала ему. И это он выбирает остаться рядом с той, чей покой ему важен, или прогнуться. Он более не согласен отдавать свою жизнь никому в пользование, она была ему нужна, вся.

Он разжал руки, но от Стаси не отошел. Встал рядом, прижавшись плечом к ее плечу, и повернулся к Виктории.

– Виктория, – произнес он негромко, но в холле, забитом, очевидно одними сплетниками, стало тихо, как в библиотеке. – Я расторгаю нашу помолвку. Здесь и сейчас, при свидетелях, чтобы не осталось недопонимания.

Виктория моргнула. Раз, другой. Улыбка на ее лице не исчезла, просто застыла, как воск на задутой свече. Она несколько раз медленно моргнула, явно пытаясь прогнать наваждение.

– Ты… что?

– Я никогда тебя не любил. Ни дня. Я позволял тебе заблуждаться насчет нашего будущего, потому что мне было безразлично, кто станет моей женой, и за это я виноват перед тобой. Но я больше не собираюсь жить по договору, подписанному моими родителями и твоим отцом. Я не собираюсь молчать, пока ты называешь талантливых людей поломойками и отправляешь их в подвал за сервизом, лишь бы унизить. Я не собираюсь делать вид, будто не знаю, о чем гудит верхний ярус последние недели, ты знаешь это сама. – Он помолчал. – Прости. Но это правда, и тебе лучше услышать ее сейчас, чем через десять лет брака, в котором не будет ничего, кроме фотографий для прессы.

Несколько секунд Виктория стояла недвижимо. Потом у нее задрожал подбородок, следом губы, а после она вся затряслась в крике. Идеальная укладка рассыпалась, София что-то бормотала, Виктория не слушала.

А Стася вдруг шевельнулась, Артур заметил, как ее страх сменился жалостью, искренней, почти мучительной, той, с которой она смотрела на него в день провала на докладе. Она сделала шаг к его бывшей невесте.

– Виктория, мне…

– Не подходи, крыса подземная! – взвизгнула Ланская и замахнулась, широко, от души, вложив в движение все годы лицемерной безупречности.

Ладонь не долетела. Чья-то рука легко перехватила запястье все еще окольцованой руки в воздухе. Кира Бельская возникла словно из ниоткуда, в Диминой футболке, хмурая и с жестяной банкой в свободной руке. Похоже, коктейли опять сдали пост.

– Отвали от моей подруги, Ланская, – протянула она лениво, почти дружелюбно. – Или мы проверим мою меткость.

Виктория выдернула руку и отшатнулась. Артур больше на нее не смотрел, он взял Стасю за руку и потянул за собой. Прочь из холла, мимо колонн, телефонов, шепота и фонтана, у которого все еще лежали рассыпанные орехи.

Они не шли, а бежали. По коридору с лабораториями, по лестничному пролету, мимо автомата с кофе. На первом же повороте, за углом, где не было камер или были, но об этом никто из них не подумал, она остановила его, потянув за руку, развернула к себе, а он ее поцеловал. Или она его. Потом он так и не смог восстановить последовательность, хотя восстанавливать последовательности было его профессией. Поцелуй был торопливым, неловким, с привкусом соли от ее слез, которые, оказывается, все-таки появились, и страха, который отпускал их обоих медленно, по капле. С трудом оторвавшись друг от друга они побежали дальше, и через двадцать шагов снова остановились, и снова, у каждой стеклянной перегородки, у каждой двери, будто разучились делать что-то иное, кроме как проверять, что эти губы все еще не запрещено целовать.

В одной из лабораторий, мимо которой они проходили, дверь стояла открытой. На крышке инкубатора, как на троне, восседал Лорд Генри. Он, видимо, перелетел сюда из холла, едва стало ясно, что главная сцена переместилась. Рядом на лабораторном столе среди штативов лежал Баунти, растянувшись во весь свой невозможный рост.

– Молодые люди! – возопил попугай, распушившись и хлопнув крыльями. – Немедленно прекратите эту несдержанность! Это неприлично!

Баунти приоткрыл один глаз, а потом просто закрыл обратно, словно не увидел ничего необычного.

Стася засмеялась ему в губы, и он засмеялся тоже, впервые в жизни во время поцелуя, и потянул ее дальше, к лифту на верхний ярус.

Потом был его номер, гранитные стены с инкрустацией метеоритного железа, приглушенный свет, ионизированный воздух альпийских лугов, в котором вдруг запахло малиной. Потом был долгий, бесконечно долгий промежуток времени, в котором не было ни формул, ни фамилий, ни протоколов, а были только ее пальцы в его волосах, ее тихий смех у его виска и его собственное имя, которое она произносила так, будто это ее любимое слово, без отчества. Он больше не был неловким. Он был внимательным, потому что каждая из ее реакций теперь важнее любого результата, полученного за десять лет. Одежда в этот раз осталась на полу там, где упала, и Артур впервые в жизни не испытал ни малейшего желания ее поднять.

Позже она стояла у панорамного окна в его рубашке, которая доходила ей до середины бедра, и смотрела на северное сияние. Оно было особенно густым этой ночью и переливалось над белой пустыней так медленно, будто кто-то с той стороны мира гладил огромную шелковую занавеску. Артур лежал в постели, подложив руку под голову, и смотрел не на сияние, а на нее.

– Красиво, – сказала она, не оборачиваясь.

– Сияние – это всего лишь заряженные частицы солнечного ветра, возбуждающие атомы кислорода и азота в верхних слоях атмосферы, – произнес он и тут же поморщился, потому что сказал совсем не то, что хотел. – Я имею в виду… вы прекраснее. Гораздо.

Она обернулась. Улыбнулась так, что у него перехватило дыхание, а потом склонила голову набок и прищурилась.

– Лазарев. Наденьте очки.

– Зачем? Я вас прекрасно вижу.

– Просто наденьте.

Он пожал плечами, нащупал на тумбочке очки и надел их. Средним пальцем поправил на переносице, как делал всегда. И увидел, как у нее резко изменилось лицо. Она покраснела от ключиц до корней волос, губы приоткрылись, в глазах вспыхнуло что-то такое, отчего ему стало одновременно смешно и жарко. А потом она медленно опустилась, почти на корточки, и начала подкрадываться к кровати, мягко переставляя ноги, смеясь и изображая хищницу. Точно так же Баунти подбирался к жерди, на которой сидел Лорд Генри.

– Стася, что вы делаете?

– Охочусь, – в конец захохотала она и прыгнула.

Как и способный Баунти, она долетела.

Ночью они лежали в обнимку. Стася устроилась у него на груди, а он прижимал ее к себе и вдыхал запах, который теперь, казалось, впитался в подушку, в простыни, в самый воздух номера. Сияние за окном почти погасло, и в темноте светилась только узкая полоска подсветки у пола.

– Мне было очень тяжело, – вдруг тихо сказала она, не поднимая головы. – После поместья, после коробки. Я лежала на раскладушке у троюродной сестры и думала о том, что спала с сыном человека, который загнал моего отца на ту опасную работу. Буквально спала, в его доме, под его крышей. Мне было так противно, что хотелось содрать с себя кожу. – Она помолчала. – А потом я долго думала, очень долго. И поняла, что это не ваш поступок. Вам было десять лет. Вы не он, не они. А сегодня вы стояли в холле перед всеми и расторгли помолвку, хотя знаете, что вас лишат всего, вы рискнули. Мой отец тоже рискнул, когда уничтожил образцы. Так что я, наверное, больше не могу видеть в вас врага.

Артур молчал, он боялся, что голос подведет. Он провел ладонью по ее волосам, медленно, от макушки до лопаток.

Потом он вспомнил белый кабинет с бонсаем на подоконнике и инструкции Елены Войт. Не бить вопросами в лоб. Задавать открытые. Давать право отказаться.

– Хотите рассказать о нем? – спросил он едва слышно. – О Мише, каким он был. Если не хотите, я пойму.

Она долго не отвечала. Он уже решил, что она уснула или не хочет говорить, и мысленно смирился с этим, но она все-же заговорила.

Миша был шумным. Смеялся, открыв рот во всю ширину, так что мама вечно говорила, что туда залетит муха. Любил ужасы и боялся их больше нее, но всегда притворялся, что не боится. Любил готовить и с двенадцати умел печь торты, делала их для всех родственников на праздники. Им было пятнадцать, когда папин брат повез их к бабушке. Миша всегда сидел справа, у окна, это было его любимое место. Но в тот раз она села туда из вредности. Просто потому, что они поругались утром из-за наушников или последнего кусочка пирога, она точно не помнила. Стася собиралась вернуть ему место на заправке, уже придумала, как скажет небрежно: «ой, да садись ты, нытик», будто ей все равно. До заправки оставалась пара километров, когда на перекрестке в них влетел грузовик с пьяным водителем.

– Миша погиб сразу, – прошептала Стася в темноту. – Дядя сломал руку и три ребра. А я без единой царапины, врачи были удивлены, что мы из одной машины. С тех пор мне кажется, что я украла его жизнь. Что если бы я не полезла на это место, он был бы жив, а я нет, и так было бы правильно. И как будто часть меня с тех пор отрезана.

– Стася, – начал Артур, подбирая слова. – Машину разбили не вы. Вы просто сели на другое место. А виноват тот, кто сел за руль пьяным. Он сделал выбор, который привел к трагедии, не вы. Вы тоже жертва той аварии, просто ваша рана не видна глазу.

Она всхлипнула, потом еще раз, и вдруг разрыдалась у него на груди. А он молча гладил ее, потому что теперь знал, что молчать иногда правильнее. Артур так и не освоил технику приведения женщин в спокойствие во время плача, но, кажется, этого не требовалось. Требовалось просто быть рядом.

Когда она немного успокоилась, то заговорила снова. Про духи «Маленькая принцесса», которые она выпросила у мамы в три года, просто схватив в магазине яркую баночку и не выпуская ее из рук до самой кассы. С тех пор эта малиновая водичка была у нее всегда. Годы спустя ее сняли с производства, и она плакала так, будто потеряла друга. А Миша в девятом классе скопил карманные деньги и подарил ей на день рождения флакон «Snoopy» малиновый щербет, самый похожий запах, какой смог найти.

– Я только недавно поняла, почему так полюбила этот запах, – сказала она, и он почувствовал, как она улыбнулась ему в грудь. – Когда мне было года три, сын друзей моих родителей постоянно нюхал мою макушку и говорил, что я пахну ягодками. Серьезный такой мальчик, любил составлять спиральки из кубиков. Мне это так понравилось, что я потом годами поливалась этой водичкой.

Артур закрыл глаза. Где-то очень глубоко в памяти, так глубоко, что туда не дотягивались даже статьи из «Nature» с годами выхода, шевельнулась картинка: снег, лопатка в руке, светловолосая девочка в комбинезоне, которая смеялась, когда он утыкался носом ей в шапку.

– Это был я, – вдруг осознал он.

– Я знаю, – улыбнулась она. – Теперь знаю.

А потом рассказала, что ее новые духи сняли с производства а она покупала остатки «Snoopy» пока у нее был доступ, за деньги, которые ей было стыдно называть даже самой себе. Что последний флакон стоит сейчас на ее полке в цоколе, наполовину пустой. Что больше найти их нигде не может.

Потом она рассказала про Диму. Про то, что он был лучшим другом Миши с первого класса, а после похорон они держались друг за друга, как за обломки после кораблекрушения. Что Дима словно перешел к ней по наследству, а сам унаследовал долг приглядывать за ней, как брат.

– Он мне сказал, – отозвался Артур. – Что это его долг. Тогда, в его комнате, после вентиляции.

Стася подняла голову и прищурилась.

– Какой такой вентиляции?

– Я вам потом расскажу. Когда-нибудь. Если вы пообещаете не смеяться.

– Не обещаю, – сказала она, уже улыбаясь, и снова положила голову ему на грудь, прямо на ту точку, куда когда-то ткнула пальцем.

Последнее, что он услышал, засыпая, было ее тихое признание про конверт на подушке и слово «Нашел» на обороте фотографии. И собственный голос, пообещавший ей, что больше никто и никогда не войдет в ее комнату без стука.

Внутренние часы разбудили его в семь. Первые несколько секунд он лежал неподвижно и смотрел на нее. Стася спала, свернувшись калачиком, подложив ладони под щеку, и светлые волосы разметались по подушке с эффектом памяти, которая, наверное, впервые запоминала чужую голову. Потом она открыла глаза, моргнула, обвела взглядом гранитные стены, потолок с приглушенной подсветкой, панорамное окно, за которым бледнело утреннее небо, и замерла.

– Я на верхнем ярусе, – сказала она хрипло, с таким изумлением, будто проснулась на Луне.

– Вы на верхнем ярусе.

– Подземельщица в покоях небожителя. – Она зарылась лицом в подушку и засмеялась. – Если Лорд Генри узнает, он объявит это государственной изменой.

Лорд Генри, как выяснилось позже, узнал. Но пока об этом не знал никто, кроме них.

Они не договаривались, куда пойдут работать, просто оделись и пошли в B-14, в ее лабораторию с настоящим окном и фальшивым подоконником из двух тумбочек, с совой на холодильнике, приклеенной на двусторонний скотч, и плакатом «Куджо» на стене. К середине утра, склонившись вместе над микроскопом так, что их головы почти соприкасались, они одновременно поняли, что больше не хотят возвращаться в его стерильную лабораторию с холодильником «FoodH2O». Решили перенести сюда образцы, все до последней пробирки, и работать здесь.

Артур поймал себя на том, что следит за ней каждую секунду. Когда она пошла к холодильнику, он проводил ее взглядом. Когда вышла в коридор к кофемашине, отложил планшет и прислушивался к шагам, пока она не вернулась. Когда она сказала, что ей нужно на две минуты в уборную, он встал и пошел следом до самой двери. Стася остановилась, посмотрела на него с веселым изумлением и уперла руки в бока.

– Лазарев. Я на две минуты.

– Сто двадцать секунд, – сказал он серьезно. – Это много.

Она закатила глаза, но он видел, как дрогнули уголки ее губ, и видел, что ей это не неприятно. Он отошел на три шага и ждал у стены, считая, и досчитал до ста сорока семи, прежде чем дверь открылась.

Около одиннадцати в лабораторию ввалились Дима и Кира. Дима держал планшет так, словно нес горячую свежую пиццу, а Кира шла следом, хихикала и радостно кивала на каждое его слово, как болельщица на трибуне.

– Вы понимаете, что творится? – Дима плюхнулся на табуретку у окна-из-тумбочек и развернул к ним экран. – Все чаты центра со вчерашнего вечера гудят без остановки. Верхний ярус, цоколь, даже кухня, у них там своя группа, называется «Пойду на корм попугаю», представляете. Главная тема: Лазарев променял саму Викторию Ланскую на девушку из цоколя. В чате верхнего яруса кто-то запустил голосование. Варианты: «это любовь», «это помешательство» и «это новый эксперимент, и мы все в контрольной группе».

– Лидирует третий, – сообщила Кира, заглянув ему через плечо. – Но второй быстро догоняет.

Стася повернулась к Артуру с таким выражением лица, что он приготовился к удару.

– Вот видите! – Она ткнула его пальцем в плечо, не в грудь, но он все равно почувствовал это место. – Вы меня вчера подставили. Перед всеми. Перед Викторией. Теперь она меня возненавидит окончательно, и София тоже, и полцентра заодно. Вы вообще думали, что делаете?

– Не думал, – честно признался Артур. – Впервые в жизни.

Она открыла рот, чтобы продолжить, но он видел то, чего не видели ни Дима, ни Кира: уголки ее губ ползли вверх. Она старалась их удержать, но они не слушались, как не слушалась ее прядь, которую она снова заправила за ухо, хотя та никуда не выбивалась. Ей было приятно. Ей было очень приятно, что он за нее заступился, и она ругалась на него только потому, что не знала, как иначе выразить эту приятность, не выдав себя с головой.