Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

8. Глава, в которой доктор скукота впервые искренне смеется над чьей-то шуткой и происходит то, что мы ждали с самого начала

– Вам надо отдохнуть, – сказала Стася на третий час работы, в ее лаборатории, под совой на холодильнике. – Вы залипли.

– Я не… что я сделал?

– За-лип-ли. Зависли. Перестали быть полезным членом общества.

Артур потер виски. Последние двадцать минут он действительно смотрел на один и тот же абзац о гранулярном слое эпидермиса и думал совсем не о гранулярном слое.

– У вас свое наречие.

– У нас, – поправила она. – Мы почти ровесники, дедуля. Просто вы всю жизнь провели с микроскопом, а я среди живых людей.

Она поставила перед ним чашку. Большую, кислотно-желтую, с нарисованным улыбающимся солнцем. Из чашки поднимался пар, а на поверхности плавали белые мягкие кубики.

– Что это?

– Какао. С маршмеллоу. Вы пьете черный кофе, как злодей из нуара. Это, кстати, кринж.

– Я такое не пью, – сообщил он, она молчала.

Но сделал глоток. Сладко, тепло и непривычно. Он хотел сказать, что это слишком сладко, что сахар вреден, что гликирование коллагена под действием избытка глюкозы ускоряет старение кожи. Но вдруг Артур понял, что ему нравится.

– Неплохо.

– Кстати, – она вдруг хихикнула, взяла маркер. – Я придумала для вас шутку.

И написала крупно: «tRNA → „try, NA“».

И ниже, мельче: «Транспортная РНК: „попробовала… неа“. История ее жизни: таскает аминокислоты, но половину времени сомневается, тот ли это кодон».

– Ну? – спросила она, обернувшись.

Артур посмотрел на надпись. На «try, NA». На маленькую фигурку, которую она нарисовала рядом с вопросительным знаком над головой.

И засмеялся. Не усмехнулся, не хмыкнул, а засмеялся по-настоящему, откинувшись на стуле, громко, заливисто.

– Я впервые вижу смешную шутку, – сказал он, отдышавшись, – созданную не мной.

– Вы серьезно считаете, что ваша «Mr. NA» смешная?

– Она гениальна.

– Лазарев, – Стася покачала головой, но улыбалась так, что ее улыбка, кажется, занимала всю лабораторию. – Вы безнадежны.

Он допил какао. До последнего маршмеллоу. Чашку с солнцем отнес к раковине и вымыл сам.

А через два дня он нашел ее в своей лаборатории в половине второго ночи, после того, как они уже попрощались и он ушел первым.

Он вернулся за планшетом, который забыл на столе, что само по себе было беспрецедентно. Артур Лазарев не забывал вещей. Свет не горел, только слабо светились дисплеи холодильников. Он включил лампу над рабочей зоной и увидел ее.

Стася сидела на полу, привалившись спиной к шкафу с расходниками, и держала руки перед собой ладонями вверх. Держала так, будто они были чужими и она не знала, что с ними делать. Она плакала. Тихо, беззвучно, без всхлипов. Слезы просто текли и капали с подбородка на халат.

Руки у нее были в трещинах.

Артур подошел ближе и присел на корточки, как сама она недавно в тумане сухого льда. Кожа на тыльной стороне ладоней и костяшках была сухой, шелушащейся, покрасневшей. На костяшках указательного и среднего пальцев, на сгибах, трещины разошлись до крови. Мелкие, глубокие, как разломы на пересохшей земле. Кое-где выступила сукровица и засохла темными точками.

Ледяной воздух вентиляции, прогоняемый через фильтры. Тальк перчаток. Спиртовой антисептик пятнадцать раз за смену. Бесконечное мытье оборудования. Ни одного защитного крема. Классическая картина контактного раздражения, осложненного трансэпидермальной потерей влаги. Барьерный слой разрушен, ранее с ней такого не происходило – потому что она знала. Но то было до магнитной волны и до разбитого сердца.

Руки, подумал Артур. Войт говорила: руки.

– Я не могу их согнуть, – прошептала Стася, не поднимая головы. – Я хотела доделать опись. И не могу согнуть. Каждый раз трескается снова. Это так глупо. Я же дерматолог. Была дерматологом.

Он встал и ушел в кабинет, не сказав ни слова. Слышал, как она всхлипнула ему вслед, впервые за все время громко, и в этом всхлипе было «конечно, уходите». Он вернулся через минуту.

В руке у него была небольшая стеклянная баночка без этикетки. Внутри – густая, полупрозрачная, чуть желтоватая масса. Безводный ланолиновый матрикс с церамидами, холестерином и свободными жирными кислотами в соотношении три к одному к одному, без отдушек, без спирта, без консервантов. Он синтезировал ее сам на прошлой неделе, в собственной лаборатории, в два часа ночи. Он говорил себе, что делает это для практики – насколько глубоко в нем укоренились новые знания. Что это просто упражнение.

Он синтезировал ее после того, как три вечера подряд смотрел, как она морщится, беря пипетку. Он ведь замечал, что она гробит кожу рук, он даже подготовил решение этой проблемы. Но не сказал об этом вслух и не обсудил. И сейчас наконец понял, что повел он себя, мягко говоря, глупо.

Артур снова присел перед ней на корточки. Открыл баночку, зачерпнул немного пальцем и начал медленно втирать мазь в трещины на коже ее рук. Сначала в костяшки, потом в тыльную сторону ладони, затем между пальцами. Осторожно, едва касаясь, как касаются образца, который может разрушиться от неверного движения.

Стася замерла и перестала плакать. Смотрела на свои руки в его руках.

– Ваша кожа – барьерный орган, Миронова, – сказал он тихо, не поднимая глаз. – Первая линия защиты от всего внешнего мира. От холода, от инфекций, от всего, что хочет проникнуть внутрь. Зачем вы пытаетесь стереть себя с лица земли?

Она долго молчала. Мазь впитывалась медленно, оставляя на коже тонкий блестящий слой.

– Потому что если я остановлюсь, Лазарев, – прошептала она наконец, – я вспомню, как мне страшно.

Он не спросил, чего она боится. Войт говорила: не чинить, а быть свидетелем.

Он поднес ее правую руку ближе. Посмотрел на трещину на костяшке указательного пальца, самую глубокую, уже блестящую от мази. И, не думая, не рассчитывая, не классифицируя свой поступок, невесомо коснулся ее губами.

Она вздрогнула.

– Пока я здесь, – сказал Артур, не отпуская ее руки, – вам нечего бояться.

Они сидели так еще некоторое время. Она не отнимала руки, только смотрела на него расширенными глазами, которые снова напомнили Артуру мультик про олененка. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым, как то невидимое напряжение, которое, по ее словам, висело в столовой на совместных обедах. Только это напряжение было другим. Он не знал слова, чтобы его описать.

В коридоре прозвучали шаги. Ночной обход охраны.

Стася отдернула руку. Артур встал. Когда охранник заглянул в дверь, доктор Лазарев стоял у мониторов с планшетом, а его ассистентка сидела на полу у шкафа и перебирала коробки с перчатками.

– Все в порядке, доктор?

– В полном, – ответил Артур.

Охранник ушел. Стася не поднимала головы. Артур не поворачивался. Баночка стояла на полу между ними, открытая.

– Наносите дважды в день, – сказал он мониторам. – И обязательно на влажную кожу. И пока все не пройдет, под перчатки используйте хлопковые подкладки. Я закажу их.

– Хорошо, – ответила она коробкам.

Когда она ушла, он еще долго стоял у мониторов. Губы помнили. Помнили точно так же, как точка на груди.

Интеграцию баз данных обсуждали на общем собрании через два дня. Общем – значит были все, только в этот раз без еды и обязательства делать вид, что общаются.

Зал из темного ореха, три яруса, световое кольцо под потолком, общий запах денег. Тема была скучной, технической и касалась в основном айтишников и заведующих лабораториями: как объединить разрозненные архивы исследований в единую систему доступа. Артур сел на верхний ряд, среди ассистентов, как бедный родственник на свадьбе богатой кузины. Он сказал себе, что сделал это, потому что тема его не интересовала и ему было удобно сидеть у выхода. Стася сидела на том же ряду, через три кресла. Он видел ее боковым зрением.

Говорили час. Корнилов в первом ряду делал заметки. Олег Коваль лениво листал планшет. Кира Бельская спала, положив голову на спинку кресла впереди, и ее розово-пепельные волосы свисали, как у сказочной принцессы, заснувшей от укола веретена, только вместо веретена у нее была очередная банка энергетика. Виктория сидела в первом ряду, прямая, безупречная, в светлом костюме.

Когда обсуждали совместимость форматов данных, Стася подняла руку. Робко, на полвысоты. Корнилов кивнул ей.

– Если использовать единую систему тегирования по стадиям исследования, – проговорила немного дрожащим голосом она, – а не по отделам, то пересекающиеся проекты можно будет находить автоматически. Например, регенерация тканей в дерматологии и в генетике…

– Ну, помощникам из младшего состава легко рассуждать о высоких материях, – раздался громкий, бархатный, насмешливый голос из второго ряда, – когда они просто перепечатывают чужие графики. Правда, Анастасия?

Марк Соболев повернулся к залу. Улыбка, ямочки, две расстегнутые пуговицы – его постоянный безвкусный набор. Он улыбался всем присутствующим сразу, как на фуршете. Словно даже сейчас пытается продать свою задницу.

– Твой потолок, – продолжил он ласково, так, как говорят с ребенком, – следить, чтобы в автоклаве вода не зацвела.

По залу прокатился смешок. Негромкий, но явно громче чем однажды звучал в его, Артура, сторону. Кто-то во втором ряду, кто-то на третьем ярусе. Так смеются люди, которые рады, что смеются не над ними.

Виктория в первом ряду брезгливо повела плечом.

– Действительно, – сказала она, не оборачиваясь ни к кому, в пространство, – давайте не тратить время на линейный персонал.

– Хотя, – Марк сделал паузу, выверенную, как в хорошей рекламе, – некоторым линейным сотрудникам лаборатории и финансирование достаются не через перспективные проекты, а иным, всем известным, древним способом. Обслуживающий персонал, в конце концов, для того и нужен. Обслуживать.

Смешок стал громче. Кто-то присвистнул.

Артур посмотрел на Стасю. Она сидела белая как мел. Руки, покрытые его мазью, лежали на коленях, сжатые в кулаки. Она только и успела открыть рот, чтобы ответить.

Артур встал. Он знал, что будут последствия, но еще знал, что готов рискнуть и последствия его не так пугали, как то, что Стася навсегда запомнит эту встречу, как унизительную. Он хотел это изменить и мог.

Он поднимался медленно. Не специально. Просто ноги, словно чужие, отказались двигаться быстрее. В зале стало тихо. Сначала затихли те, кто сидел рядом. Потом те, кто сидел ниже, потому что заметили волну тишины. Потом весь зал, до первого ряда. Тишина распространялась сверху вниз, как иней по стеклу.

Артур Лазарев никогда не вставал на собраниях, если не выступал с заранее оговоренной темой. Артур Лазарев никогда ни за кого не вступался. Это знали все.

Он спустился по ступеням. Ореховое дерево под ногами было гладким, отполированным тысячами дорогих подошв. Шаги звучали громко, отчетливо. Он подошел к Марку, дерматолог поднялся. Встал вплотную. Он был выше Соболева на полголовы, и Соболеву пришлось поднять подбородок, чтобы смотреть ему в глаза.

От Марка пахло все теми же духами. Приторно, как от человека, который обливается дезодорантом, чтобы скрыть вонь.

– Коллега Соболев, – сказал Артур негромко. Он не повышал голоса. Но в этой тишине его голос был слышен даже на верхнем ярусе. – В вашей последней статье о регенерации тканей допущена критическая ошибка в расчете проницаемости клеточной мембраны. Коэффициент диффузии завышен на порядок. Вы бы ее заметили, если бы читали первоисточники, а не компиляции из Википедии. Более того, базовый принцип действия вашего коммерческого геля, выпущенного три месяца назад, был описан другим человеком за три месяца до его публикации. Даты зафиксированы. Я их проверил.

Марк побледнел. Ямочки исчезли.

– Все ошибки за вас, – продолжил Артур, – полгода исправлял, как вы выразились, «линейный персонал». Госпожа Миронова. И ее зовут Стася. Не Анастасия. Стася. Это записано в ее паспорте, в ее личном деле и в ее проекте, который стоит первым в списке перспективных исследований центра. Ваш стоит девятым, эти места распределяет комиссия во главе с директором. Вы не знали этого? Или даже осознавая разницу в интеллекте и таланте не в вашу пользу все же решили отомстить базарным способом?

Кто-то в зале коротко выдохнул. Кира Бельская проснулась, подняла голову, моргнула и тихо, отчетливо присвистнула. А потом даже хлопнула пару раз.

Артур повернулся к залу.

– С сегодняшнего дня, – сказал он так, как говорят о протоколе, – госпожа Миронова является моим главным партнером по проекту AR15, я подготовлю все бумаги. Потому что она мне активно и действенно помогает в данном вопросе и я, в отличии от некоторых, готов признать этот факт публично и задокументировать. Любые вопросы о ее компетенции вы можете задать мне. Лично. – Он снова повернулся к Марку. – А теперь извинитесь.

Тишина была абсолютной. Артур слышал, как где-то в вентиляции гудит воздух, прогоняемый через фильтры.

Марк смотрел на него. Губы шевельнулись. Взгляд метнулся к Виктории, будто в поисках поддержки. Виктория сидела неподвижно, не сводила с Артура сосредоточенного взгляда.

– Прошу прощения, что задел вас, – выдавил Марк. Не глядя на Стасю, конечно.

– Не мне, а ей,– настоял Артур и добавил шепотом, чтобы слышно было только этому нарциссу. – Если конечно не готовы утонуть вместе со своей карьерой, а чем вас потопить я уже нашел.

Марк тут же поднял голову. Посмотрел на верхний ряд.

– Прошу прощения, – повторил он громче, в сторону Стаси. – Стася.

Артур кивнул. Развернулся. Пошел обратно вверх по ступеням.

Корнилов в первом ряду снял очки и что-то быстро записал в планшет. Олег Коваль улыбался, и в этой улыбке было что-то очень нехорошее, очень внимательное. Виктория смотрела ему в спину. Он чувствовал ее взгляд между лопатками, как лазерный прицел.

Стася на него не смотрела. Она сидела, глядя прямо перед собой, и лицо у нее было такое, какого он не видел никогда. Ни ужаса, ни благодарности, ни восторга. Что-то гораздо более сложное. То, что он еще не научился читать.

Она поймала его в техническом шлюзе.

Шлюз соединял лабораторное крыло с лестницей на технический этаж. Узкое помещение между двумя герметичными дверями, с решетчатым полом, под которым гудели трубы с голыми стенами, выкрашенными в тускло-серый. В этот час там шла плановая проверка резервного питания: основной свет не горел, мигали только аварийные лампы. Красный, темнота, красный, темнота. Пахло металлом, озоном и технической смазкой. После собрания Артур шел к себе самым коротким путем – через этот самый шлюз, потому что не хотел ни с кем встречаться.

Дверь за ним не успела закрыться, как в нее проскользнула Стася. Она дернула его за рукав халата, развернула к себе и толкнула спиной к стене. Толкнула несильно, но он все равно отступил на шаг.

– Вы с ума сошли? – Голос ее был низким, яростным. В свете аварийной лампы лицо то вспыхивало красным, то пропадало. – Вы понимаете, что вы сейчас сделали?

– Я исправил несправедливость.

– Вы подставили меня! – Она ткнула пальцем ему в грудь. Туда же. Между третьим и четвертым ребром. Опять. Артур вздрогнул так, что это, наверное, стало видно даже в мигающем свете. – Под удар Виктории! Вы видели ее лицо? Вы видели? Она теперь меня сожрет! Она подаст заявку на пересмотр моего допуска, и я вылечу отсюда первым же рейсом, и никакой главный партнер меня не спасет и никакое первое место в списке перспективных проектов! Вы понимаете, что для вас это просто сцена и звездная минута, а для меня – жизнь? Жизнь, которую я могу легко потерять оказавшись снаружи!

– Она ничего вам не сделает.

– Откуда вы знаете?

– Потому что я не позволю.

– Вы не позволите! – Она засмеялась, коротко, зло. – Вы даже банку открыть не можете! Вы не можете отказать ей в ужине, не можете сказать своей матери «нет», не можете…

– Я все могу, – сказал Артур.

– Да что вы можете?

Она стояла очень близко. Красный свет, темнота. Ее палец все еще упирался ему в грудь. Тот палец, о котором он часто вспоминал и уже давно сдался, пытаясь отогнать эти воспоминания. Ее дыхание было частым, неровным, горячим. Пахло малиной – запахом, освежитель для белья с которым он теперь запросил использовать для всех его домашних вещей, озоном, металлом. Он видел ее глаза, огромные, злые, блестящие. Видел губы. Видел прядь, выбившуюся у виска.

Красный. Темнота.

Он не помнил, кто сделал первое движение. Потом, ночью, в своем номере, он будет восстанавливать эту секунду, как восстанавливают протокол сорванного эксперимента, и так и не сможет с уверенностью сказать. Он помнил только, что в следующий миг ее губы были на его губах. Или его губы на ее. Что это было не нежно. Совсем не нежно. Это было жадно, почти по-звериному, как будто они оба долго сидели в запертой машине под палящим солнцем, а бешеный сенбернар из одной из ее любимых книг ходил снаружи, и вот дверь наконец открылась и они рванули вперед. Друг к другу. Его руки на ее талии, ее пальцы в его волосах, сминая идеальную стрижку. Решетчатый пол, гул труб, красный свет, темнота.

Красный.

Они отшатнулись друг от друга одновременно, как от оголенного провода.

Стася стояла у противоположной стены, прижимая пальцы к губам. Его халат сбился на плече. Сердце колотилось так, что было слышно в ушах.

– Это… – начала Стася.

– Стресс, – перебил Артур. – Выброс кортизола и адреналина после публичного конфликта. Физиологическая реакция.

– Да. – Она кивнула слишком быстро. – Да, стресс. Конечно.

– Вы меня спровоцировали, – это вырвалось раньше, чем он успел подумать. – Вы прижали меня к стене. Вы подошли слишком близко. Вы снова коснулись меня этим своим… пальцем! Это было провокацией.

– Я? – Она только сейчас отняла пальцы от губ, и глаза ее снова вспыхнули злостью. – Да у вас самомнение размером с галактику! Вы решили, что можете при всех объявить меня своим партнером, не обсудив со мной, а потом еще…

– Потом еще что?

Красный. Темнота.

– Ничего. Ничего не было. Давайте забудем.

– Ничего не было, – согласился Артур.

Она вышла из шлюза первой. Артур остался стоять у стены, в мигающем красном свете, и смотрел на решетчатый пол, под которым гудели трубы.

Ночью он не спал. Лежал и раз за разом восстанавливал хронологию. Он шел к двери, она вошла следом, толкнула его к стене, ткнула пальцем в грудь. Он сказал: «Я могу». Она спросила: «Что вы можете?» И тогда…

И тогда он наклонился. Он. Не она.

Артур Лазарев лежал в темноте номера, под шелковым покрывалом, и невидя смотрел в потолок. Впервые в жизни он был инициатором поцелуя. Никогда прежде. Ни с Викторией, которая приходила к нему сама, по протоколу. Ни с немногочисленными женщинами до нее, которые тоже приходили сами, потому что к Лазаревым всегда приходили сами. Он никогда никого не целовал первым.

Он не знал, что способен на это.

Оказалось, способен.

Палец уже привычно лежал на груди. Между третьим и четвертым ребром. *

*[Прим.автора: Дорогой друг, позволь мне пояснить, потому что это важно.

Ну, во-первых потому что это любовный роман и мы прекрасно знали, к чему в конце концов придет их вынужденное сближение. Но не только поэтому. Дело в том, что Артуру Игоревичу Лазареву было двадцать восемь лет, и у него были женщины. Немного, конечно, и все одобренные, все вписанные в чей-то план, все приходившие к нему сами.

Виктория приходила сама. До нее была дочь швейцарского банкира, которая тоже приходила сама. До нее однокурсница из Кембриджа, которая после первого совместного семинара сама спросила, не хочет ли он кофе. Он никогда не делал первого шага. Не потому, что стеснялся, а потому, что не видел необходимости: все, что ему было нужно, приходило к нему само.

Так что в этом шлюзе, под мигающими лампами, случилось событие, которое для него весило больше, чем провал на докладе. Он захотел. И сделал. И совершенно не знал, как с этим быть дальше. Я, впрочем, знаю.

Но не скажу. Пока.

А и еще, на случай если тебе интересно: Стасе – двадцать три года, а Виктории и Кире пятьдесят на двоих, и делить надо ровно на два. Сомневаюсь, что кто-то из них это огласит в тексте, так что… не благодари.]

На следующий день они делали вид, что ничего не было. Это получалось у них настолько хорошо, что Артур начал подозревать: а может, ничего не было на самом деле?

Они уже закончили с запланированными работами по его проекту и переместились к ней. Но она и там сидела за монитором, а он за учебником. Между ними было три метра, потому что в этот раз они неосознанно разместились как можно дальше друг от друга. Он пересчитал: три метра двенадцать сантиметров, если брать от края ее кресла до края его стола.

Строчки учебника снова стали буквами и цифрами с черточками. Утром, еще в собственной лаборатории, он легко прочитал целую главу. А сейчас все расплывалось, смысл терялся.

Стася тоже сидела неподвижно, уставившись в графики, и хмурилась. Минут через двадцать она встала и подошла к его столу, чтобы взять распечатку. Встала рядом. Совсем близко, сантиметрах в тридцати.

И строчки встали на место.

Артур моргнул. Прочитал абзац. Понял. Каждое слово, каждую связь, логику, красоту. Как будто кто-то протер запотевшее стекло.

Стася тоже замерла с распечаткой в руках. Посмотрела на графики на его планшете, лежащем рядом без внимания. Лицо ее медленно менялось.

– Лазарев, – прошептала она. – Я понимаю вашу теломеразную кривую. Не просто понимаю. Я понимаю, почему вы выбрали именно этот интервал. Я словно вижу ваш ход мыслей. Его логику.

– Отойдите, – сказал он.

– Что?

– Отойдите на три метра. Это эксперимент.

Она отошла. Строчки снова поплыли. Она вернулась. Строчки встали. Отошла. Поплыли. Вернулась.

Они провели этот эксперимент одиннадцать раз, с разными расстояниями и разными текстами. Артур записывал результаты. Порог синхронизации составлял примерно полтора метра. Ближе полутора метров их знания словно перетекали друг в друга. Не полностью и не мгновенно, но ощутимо, и каждый начинал понимать в своей бывшей профессии больше, чем понимал в одиночку. И каждый понимал логику решений по проекту новой профессии больше, чем понимал до этого.

Дальше полутора метров все возвращалось. Она становилась генетиком без ключей к дерматологии, лишь с зазубренным в последние дни пулом знаний. Он становился дерматологом, для которого генетика была иностранным языком, кроме небольших базовых вещей и того что он, в свою очередь вызубрил с момента смешения.

А вскоре они отметили, что если проводили рядом несколько часов, эффект сохранялся какое-то время и после расставания. Утром он читал главу легко, потому что накануне они просидели рядом до полуночи.

– Значит, нам нужно быть рядом, – сказала Стася, глядя на его записи. – Близко.

– Да.

– Часто.

– Да.

Она посмотрела на него. Он смотрел в блокнот.

– Если нас будут видеть вместе столько, сколько нужно, – сказала она, – начнутся разговоры. Особенно после собрания. Особенно при вашей невесте.

– Да, – сказал Артур в третий раз. Слово «невеста» неприятно царапнуло, и он не стал разбираться почему.

Так появилась их новое место – кладовая.

Хранилище расходников примыкало к B-14 с тыльной стороны. Узкое, без окон, с металлическими стеллажами до потолка. Коробки с перчатками, пачки фильтровальной бумаги, флаконы со спиртом, пробирки в запечатанных упаковках. Лампа под потолком работала через раз и мигала, как в фильмах, которые любила Стася. Пахло спиртом, картоном и, после первого же вечера проведенного там ими, к его радости – малиной.

Там они проводили «нерабочие» часы. Вставали, чтобы уместиться, почти вплотную между стеллажами, каждый со своей книгой или планшетом. Читали. Иногда учили друг друга вслух, шепотом, будто их кто-то мог услышать. Если кто-то входил в их крыло, в кладовой их было не видно. Артур понимал, что в этом есть что-то абсурдное: ведущий генетик центра, наследник фармацевтической империи, в конце концов сын человека, которому принадлежит немалый пакет акций в самом «Генезис Фарм», прячется в чулане для перчаток. Но он также понимал, что никогда еще не читал с такой скоростью и так глубоко.

И никогда он еще не стоял так близко к человеку так долго.

А глубокой ночью они встречались в самой B-14, когда крыло пустело и даже ночной обход проходил только раз в два часа. Эти встречи не всегда были просто рабочими. Иногда они отвлекались на обучение другим навыкам.

Он учил ее холодности. Маскировке и умению держать себя бесстрашно среди акул.

– Не улыбайтесь, когда вас хвалят, – говорил он. – Кивайте. Коротко. Один раз.

– А если мне приятно?

– Тем более не улыбайтесь. Если человек знает, что вам приятно, у него появляется рычаг.

– Боже, какая у вас была грустная жизнь.

– Кивок. Один раз.

Она кивала. Один раз. И улыбалась. Он качал головой.

Она учила его видеть людей. Заставляла объяснять формулы так, будто он говорит с ребенком.

– Представьте, что мне восемь лет, – говорила она. – И я ничего не знаю про теломеры.

– Вы знаете про теломеры больше меня.

– Представьте!

– Хорошо. – Он думал. – Теломеры – это… колпачки. На кончиках шнурков. Каждый раз, когда клетка делится, колпачок немножко стирается. Когда он стирается совсем, шнурок начинает растрепываться, и клетка…

– И клетка?

– Умирает.

– Вот. – Она расцвела. – Вот так надо объяснять Виктории. Про шнурки. Она поймет.

– Виктория понимает про теломеры.

– Вы говорили, что она пластиковая.

– Я говорил, что она пластиковая как человек. Не как ученый. У нее есть неплохая база знаний.

Стася смотрела на него долго, и он не мог прочитать ее взгляд. Он знал только, что это был не тот взгляд, каким она обычно на него смотрела.

Она смеялась, когда он путал названия кремов. Название линейки ухода он однажды произнес как название химического соединения и получил от нее лекцию о маркетинге. Она перестала отводить глаза, когда он на нее смотрел. Это он заметил не сразу, а когда заметил, долго не мог понять, что изменилось. Раньше в ее взгляде, направленном на него, всегда было что-то настороженное, как у газели у водопоя. Потом это исчезло.

А он начал замечать.

Как она поправляет волосы, когда нервничает. Не заправляет прядь за ухо, как делают многие, а наоборот, вытаскивает еще одну, словно ей нужно больше беспорядка, чтобы чувствовать себя в безопасности. Как она кусает нижнюю губу, когда сосредоточена на его генетических схемах.

Всегда левый уголок, всегда в одном и том же месте. Месте, которое он помнил на вкус. Как она пахнет. Не дорогими духами, как Виктория, а антисептиком, ланолином его мази и малиной. Теплой, почти детской, конфетной малиной. Он не понимал, почему этот запах кажется ему знакомым. Откуда-то издалека, из той части памяти, куда он никогда не заглядывал. В последние дни он даже пытался заглянуть, но ничего не находил. Никаких воспоминаний, лишь ощущения.

И было еще кое-что. Артур начал ловить изменения в своем поведении. Когда лаборант в коридоре уронил поднос с пробирками, Артур не подумал «некомпетентность», а подумал «он, наверное, не спал».

Он обрел непривычную и внезапную способность переживать. Сначала решил, что это побочный эффект синхронизации знаний, что вместе с генетикой и дерматологией в полуторах метрах между ними перетекает что-то еще.

Потом понял, что нет. Это было не чужим. Его собственный мозг, его собственная способность, которую он всю жизнь в себе игнорировал. Магнитная волна не меняла его характер, а лишь открыла дверь, которую он держал запертой. И если быть честным – эту дверь открыло общение со Стасей.

Она же менялась в другую сторону. В спорах становилась резкой, почти жестокой. Однажды она вынесла приговор одной из его гипотез так холодно и точно, что он вспомнил собственного отца. В ней появилась расчетливость. Иногда она смотрела так, как смотрел он сам: будто решая, сколько времени на это стоит тратить.

– Вы меня портите, – бросила она однажды, похоже, заметив это за собой.

– Вы меня тоже, – неожиданно честно ответил он.

Под мигающей лампой ее глаза казались то темными, то светлыми.

– Вам страшно?

– Нет.

– Врете.

Он вздрогнул. Потому что это была правда. И потому что она знала, что это правда. И потому что никто за всю его жизнь не говорил ему «врете» с такой уверенностью. Никто не смел. Никто не видел его настолько хорошо, чтобы знать наверняка. До встречи с ней.

Олег Коваль начал захаживать в начале второй недели декабря.

Под предлогом «старых общих дел». Лет пять назад они с Артуром действительно участвовали в одном совместном проекте, давно закрытом и давно забытом. Тогда Артур даже не жил тут на постоянной основе. Коваль вспомнил о нем внезапно и зачастил, спрашивал что-то про архивы того проекта. Артур отвечал односложно. А потом Коваль отходил к Стасе.

И шептался с ней.

Они стояли у холодильника с совой, склонившись друг к другу, и говорили тихо. Коваль то и дело оглядывался на Артура. Стася тоже. Артур смотрел в учебник. Строчки плыли, хотя Стася стояла в двух с половиной метрах от него, на границе порога, и знания то возвращались, то уходили, как радиоволна в горах.

Однажды он увидел, как она выходит из лаборатории Коваля

А однажды Коваль пришел, когда Стася сидела у мониторов, бледная после бессонной ночи. Он подошел к ней, наклонился и положил руку ей на плечо.

– Стася? Вы в порядке?

Артур почувствовал жжение. Горячее, неприятное жжение чуть левее грудины.

Он сразу попытался классифицировать ощущение. Тахикардия, есть. Повышение артериального давления, вероятно. Напряжение жевательных мышц, определенно. Непреодолимое желание убрать руку Коваля с ее плеча. Не просто убрать, а сломать эту руку в запястье. Совокупность симптомов указывала на…

Ревность?

Это было невозможно. Он ненавидел хаос, а Стася была воплощением хаоса: термос с подтеком, поедание альбедо вместо мякоти, полка на полу, кислотные боксы в его холодильнике, коробка из-под чая вместо штатива. К тому же, ревность предполагала наличие права. А у него не было никакого права. У него была невеста, помолвка до Нового года и отец, у которого было одно любимое слово: «Азия».

– Я… все в порядке, – прошептала Стася.

И посмотрела не на Коваля. На него. Прямо ему в глаза, через всю лабораторию.

Коваль проследил ее взгляд. Посмотрел на Артура, улыбнулся. Убрал руку с ее плеча медленно, почти демонстративно, как убирают фигуру с шахматной доски после выигранного хода.

– Не буду мешать, – сказал он. – Доктор Лазарев. Стася.

И ушел.

Артур дождался, пока шаги затихнут в коридоре. Потом отложил учебник.

– Что между вами? – вдруг спросил он.

Стася медленно повернулась.

– В смысле?

– Коваль. Он приходит сюда постоянно. Вы шепчетесь. Вы ходите в его лабораторию. Что между вами?

Она помолчала.