Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

9. Глава, в которой радиатор чинит Серега, а Артур ломает швейцарский нож, срывает тост и рушит остатки репутации доктора скукоты

Кухня цоколя в половине второго ночи была похожа на декорацию к фильму, в котором герой после тяжелого дня варит себе что-то на одной конфорке и смотрит в стену. Две плиты, микроволновка с наклейкой «НЕ ГРЕЙТЕ РЫБУ!!!» (три восклицательных знака, выстраданные коллективом), общий холодильник, в котором каждый контейнер был подписан маркером, как вещдок. Под потолком гудела вытяжка, пахло чьей-то гречкой, хлоркой и тем самым освежителем «Альпийские луга», который никакими лугами не пах. Стася стояла у плиты в двух толстовках и помешивала в кастрюльке горячий шоколад.

Пить его было не из чего. Термос, тот самый, кислотно-малиновый, улетел сегодня в Фэрбенкс вместе с девушкой с кольцом в носу. Стася ни секунды не жалела. Ну, может, одну секунду. Сейчас.

Она налила шоколад в кружку с надписью «Лучший в мире сотрудник» (прошлый хозяин комнаты явно получил ее в шутку, ведь комнату он покинул, отправившись в теплые края, а не на верхний ярус) и прокрутила в голове сцены еще раз. Как сериал, который пересматриваешь, чтобы убедиться, что главный герой правда сказал то, что сказал

Она ведь заскочила в B-14 за планшетом на минуту. Щеки еще горели после бурана, а под ребрами фонило ощущение тяжелого волчьего меха за спиной и того, кто в него был одет. Олег Коваль вырос на пороге сразу, будто караулил за углом

«Слышал про буран. Какая смелость», – сказал он и опустил ей на плечо тяжелую, теплую ладонь с перстнем.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, я понимаю: два Олега в книге, да еще с фамилиями на одну букву, могут запутать при чтении. Но что я могу поделать, если их так зовут? К тому же это не так ужасно, как было в школе у Стаси. В ее классе учились три Насти, и ее с ними все равно путали, несмотря на то, что она, как мы уже знаем, вовсе не Настя. Так что держи в уме: Корнилов – директор, Коваль – генетик с улыбкой акулы. Если перепутаешь, не страшно. Мы тут вообще для другого собрались.]

«Все хорошо, спасибо.» – ответила она, ощущая, что сама заходит в глотку удаву, но ведь… это было не так. Не так ведь?

Тогда Коваль сжал ее плечо, улыбнулся куда-то поверх ее головы и ушел. Стася обернулась и увидела в дверях Лазарева. Он стоял с двумя стаканами из автомата в руках. Потом она узнает, что в одном был чай, а в другом горячий шоколад, первый в его жизни купленный собственноручно.

Артур кажется хотел помириться, но в этот момент данное желание явно испарилось.

Стася посмотрела на него, на эти стаканы, на подставку. Прошло три часа после того, как он буквально поймал ее в ангаре до спасательной операции и очевидно не спешил отпускать после. Три часа после его очаровательного взгляда растерянного, но благородного щенка сеттера, в ответ на ее обращение по имени и отчеству. Три часа, после того как он, словно нелепый школьник не мог оторвать взгляда от ее губ и явно не понимал, что она этот взгляд замечает. Сейчас они показались вечностью.

Она молча забрала планшет и ушла.

Сейчас же Стася отпила шоколад, обожгла язык и зашипела на кружку, как Лорд Генри на Баунти. Хотя, казалось бы – попугаи не должны уметь шипеть.

Если уж совсем честно. Было, что вспоминать, например как она пришла к этой точке общения с Олегом.**

**[Прим.автора: Дорогой друг, собирайся, мы отправляемся в полноценный флешбек.]

Кабинет Олега Коваля выглядел как президентский номер в пятизвездочном отеле. Он был явно пафоснее чем у Артура, потому что у Лазарева все было сосредоточено на удобстве и науке, Коваль же демонстрировал шик.

Но Стася видела подобные помещения в сериалах, где в таких номерах обычно кого-нибудь находили мертвым. Панорамная стена с видом на ледник. Ковер, в котором тонули кроссовки. Кожаные кресла цвета коньяка и сам коньяк в графине на отдельном столике. Пахло свежемолотым кофе, дорогой кожей и одеколоном с хвойными нотами и чем-то еще – уверенностью человека, который всегда второй, но знает, как стать первым. На столе дымилась крошечная чашка эспрессо, и Стасе ее конечно не предложили.

Девушка неловко переминалась с ноги на ногу, ждала. Когда тебя зовет ведущий генетик с верхнего яруса, «нет» в словаре цоколя не предусмотрено.

– Присаживайтесь, Анастасия, – Олег указал на кресло. – Вы прекрасно выглядите. Синий цвет вам к лицу. Хотя, – он посмотрел на нее нарочито мудрым взглядом, – белый халат ведущего научного сотрудника подошел бы вам гораздо больше.

Стася напряглась, пальцы вжались в подлокотники кресла, в которое она послушно села.

– Я всего лишь консультант-ассистент.

– Бросьте. – Он мягко улыбнулся, и улыбка у него была такая, словно ее выдали в комплекте с костюмом от Brioni. – Я двадцать пять лет в фундаментальной науке. Я умею отличать тех, кто подает пинцет, от тех, кто понимает, зачем он нужен. Лазарев использует вас, не так ли? Вытягивает идеи, чтобы замазать свои провалы?

Стася промолчала и вцепилась пальцами в подлокотники. Ну надо же, сколько защитников от использования вокруг нее развелось. Марк защищал ее от Артура, Артур от Марка, теперь вот Коваль от Лазарева. Прямо не лаборантка, а заповедник.

– Я предлагаю вам перевод в мой отдел. – Олег наклонился вперед, и хвойный запах стал ближе. – Должность старшего теоретика. Личный кабинет, не в заброшенном секторе, а здесь, на приличном этаже. Втрое к окладу. Вы перестанете быть тенью. Вам нужно лишь сделать одну маленькую нелепицу, – он подождал, чтобы она уточнила, не дождался и продолжил. – Передать мне черновые записи Лазарева по пятнадцатому протоколу. И подтвердить, если потребуется, некоторые… наблюдения о его текущем состоянии. Недееспособности, скажем так. А я защищу вас от его семьи.

Вот тут у Стаси похолодели пальцы. «Недееспособность». Он не просто подкатывал с вакансией. Он что-то видел. Доклад, отчеты, то, как Артур постоянно оглядывался на нее за подтверждением. Синхронность.

Или она себя накручивает?

– Я не понимаю, о чем вы.

– Понимаете. – Коваль откинулся назад и вздохнул так, будто она его разочаровала, но он, как добрый дядюшка, прощает. – Вы понятия не имеете, какие они, Анастасия. Лазаревы. Вы для них расходник. Как перчатки. Их меняют после каждой процедуры.

– Спасибо за кофе, – сказала Стася, хотя кофе ей так и не дали, и встала.

Уже у двери она услышала:

– Подумайте. Предложение бессрочное.

Второй раз Коваль пришел сам. В B-14, днем, когда Артур сидел у Корнилова с отчетом. Не в костюме, а в кашемировом свитере, с помятым лицом, и сел не в кресло, а на ее табуретку у окна-из-тумбочек. Как будто хотел казаться меньше.

– Вениамин Фрейн говорил, что вы умеете слушать, – начал он без предисловий. Олег вздохнул, даже с небольшим протяжным стоном.

Стася мысленно пообещала Вениамину, что его фляжку она однажды выльет в фонтан.

– Он… сказал это не мне. Просто за ужином, – поморщился Олег. – У нас с ним, как выяснилось, похожие обстоятельства. Бывшая жена. Дочь, ваша ровесница. И мальчик с девочкой двенадцати лет, близнецы. Бывшая супруга подала на ограничение общения. Аргумент – «отец на засекреченном объекте, дети его не видят, какой это отец». – Он посмотрел в окно на белую пустоту. – Мои близнецы словно остались без отца. Я пропустил все их дни рождения, кроме первого. Знаете, что они мне сказали по последнему звонку? «А ты кто?» Пошутили, конечно. Дети ведь шутят, они говорят знакомым, что потеряли отца.

И вот тут Стася, со всеми своими сиренами, красными флагами и уроками, выученными на Егоре и совсем немножечко на Марке, дала слабину. Потому что голос у Коваля дрогнул на слове «шутят», и дрогнул по-настоящему. Потому что потеря отца разнополыми близнецами особенно трогала. Или страдание Олега очень хорошо сыграно, но какая разница, когда тебя так легко пробивает на жалость? Неважно, но она подписалась на их общение после истории про близнецов.

Она рассказала ему, как Вениамин записывает для дочери аудиосказки, которые потом передают с вертолетом. Как адвокат советовал ему фиксировать каждое письмо и каждую попытку связаться. Коваль слушал внимательно. На прощание сказал:

– Никому, хорошо? В этом центре слабость – это валюта. Не хочу, чтобы мою обменяли.

Она пообещала. А Стася всегда держала слово.

Потом был третий раз, уже у него. Он позвал вернуть книгу, которую ей одолжил после разговора о детях, (называлась она «Чувство и чувствительность»), она тогда брать книгу не хотела, но он настоял. А потом начал рассказывать о прошлом. Двенадцать лет назад, нейродегенерация, первые испытания. Контрольная группа погибла за одну ночь. Сбой охлаждения, сказал он. Заключение о халатности подписал совет, и первой в совете стояла фамилия Игоря Лазарева. Финансирование через месяц ушло на ранний этап того, что сейчас называется «AR15», точнее то, что формула сына имеет базу в виде формула отца не доказано. Но когда ты, дескать, второй среди специалистов своей области, а если по совести, то вообще первый – такое заметно.

– Артур тогда был студентом, – сказала Стася быстрее, чем подумала.

– Конечно, – легко согласился Коваль. – Сын за отца не отвечает. Сын за отца только получает.

Она не разозлилась на Артура. Честно, даже не пыталась. Зато внутри застряла заноза. Коваль словно знал, куда ее всадить, и следующей фразой вогнал поглубже.

– А вы знаете, для кого будет ваше «AR15»? Над которым вы вместе работаете, и не смотрите так – нет смысла отрицать. Хоть это Лазарев уже признал документально. Сингапур, Гонконг, Токио. Премиум-сегмент. Никаких квот для госсектора, Ланская была категорична, я присутствовал на обсуждении. Пятнадцать процентов жизни для тех, у кого и так есть все. – Он помолчал. – Если этот проект закроют как неэтичный, ваша «Эпидерма» получит многое из того, что сейчас уходит на него. Я лично прослежу. Кожа, которая заживает у всех. А не только у тех, кто летает частными бортами.

– Нет, – сказала Стася.

– Я ничего не прошу. Я просто говорю, как есть.

Она ушла. Но вторая заноза осталась. Потому что про квоты, про Азию, про «религию в ампулах» она уже слышала. От Виктории, во время операции «Суфлер», через наушник, пока Артур пытался не утонуть в разговоре о репликации. Потом он сообщил, что она всегда об этом болтает, и в этом нет смысла. Она и тогда усомнилась. Теперь – сильнее.***

***[Прим.автора: А вот мы и возвращаемся.]

Стася допила шоколад и вымыла кружку. Почему она не рассказала Артуру?

Потому что тайна про детей Олега ей не принадлежала. Потому что предложение она отклонила, а значит, и рассказывать было не о чем. Потому что пришлось бы сказать «Коваль подозревает, что вы пустой на знания», а она помнила, каким Артур пришел тогда к ней в цоколь ночью: побелевший, как лист, с глазами, в которых рушились стены. Второй раз она такого видеть не хотела.

Но все же обиделась на то, что он не спросил. Сделал вывод. Как делают выводы по неполной выборке. А люди, которые делают выводы вместо вопросов, – это красный флаг размером с простыню. Уж это Стася знала точно. Она разбиралась в подобном дерьме.

Утром она пришла в B-14 первой, в семь сорок, и увидела на своем столе термос.

Матовый, графитовый, тяжелый даже на вид, как будто его выточили из куска ночного неба. У основания тонкой гравировкой вилась веточка малины: три ягодки, два листика, каждый прожилками. Под термосом лежала карточка из плотной бумаги с тиснением, как у приглашения на фуршет. Тот самый почерк, с длинной палкой у «т»:

«Простите. Я был неправ. А. Л.»

Стася открыла крышку. Термос был пуст и пах новым металлом и чуть-чуть кедром, будто его долго держали в руках. Она налила туда горячий шоколад, который принесла с собой, закрутила и поставила на край стола. На подставку.

Спасибо она не сказала.

Лазарев пришел в девять ноль-ноль, как по будильнику. Кивнул. Она кивнула. Он сел за второй стол, раскрыл учебник по дерматологии (третий курс, глава «Буллезные дерматозы»), достал из нагрудного кармана халата очки, надел их и погрузился в чтение.

Очки.

Стася видела их у него и раньше, пару раз, мельком. Но теперь, видимо, он носил их постоянно: чтение сутки напролет не проходит бесследно даже для отлаженного швейцарского механизма. Тонкая темная оправа, прямоугольные линзы. Он поправлял их средним пальцем, когда хмурился, и смотрел поверх, когда хотел что-то сказать и передумывал.

Это бесило. Потому что очки ему шли. Чертовски шли! Он был в них горяч настолько, что хотелось подать жалобу в службу безопасности на нарушение техники безопасности в лаборатории.

Она отвела взгляд и уставилась в свой монитор.

– Артур Игоревич, мне нужны данные по третьей серии.

Он вздрогнул. Незаметно, плечи дернулись на миллиметр, как стрелка прибора.

– Сейчас.

– Артур Игоревич, вы оставили протокол открытым.

Вздрогнул.

– Артур Игоревич, центрифуга освободилась.

Он снова вздрогнул.****

****[Прим.автора: К обеду Стася произнесла «Артур Игоревич» одиннадцать раз. Артур считал. Не специально, просто его мозг, привыкший считать все подряд, от ударов пульса до шагов в коридоре, фиксировал эти два слова так же, как фиксирует удары. Он зафиксировал эту цифру, и потом долго не мог понять, зачем.]

Молчание в лаборатории было гуще, чем до шлюза. До того самого поцелуя, о котором они договорились не вспоминать. «Это просто стресс», вроде бы сказала тогда она. «Безусловно», кажется, согласился он. И теперь это «безусловно» стояло между их столами, как третий стол, невидимый.

Стася смотрела на его шею, там, где воротник водолазки чуть отходил, когда он наклонялся к странице. На запястья, выглядывающие из рукавов халата. На ухо, по которому очки уходили дужкой назад. Ловила себя на этом. Отворачивалась. Через пять минут ловила снова.

Он тоже смотрел. Она знала, потому что каждый раз, когда поворачивалась, он оказывался очень увлечен буллезными дерматозами.

После обеда перешли в его лабораторию. Лазареву поручили собрать квартальные отчеты по отделу генетики, и он выполнял это особенно тщательно, так как стал человеком, который больше ничего по отделу генетики выполнять не может. Все стопки были выровнены, файлы названы по единой системе, на мониторе висела табличка: у кого сдано, у кого нет.

В шестнадцать пятьдесят пять дверь открылась без стука, и на стол шлепнулась папка. Шлепнулась неудачно, раскрылась веером, и по столешнице разъехались распечатки с графиками, один из которых явно был нарисован от руки.

– Вот, – сказала Кира. – Стволовые. Готово.

Она была в худи цвета пыльной розы и кедах на такой платформеа паздо от нее пахло энергетиком и почему-то мандаринами. Это, конечно, подкупало.

Артур посмотрел на часы.

– Дедлайн был в семнадцать ноль-ноль. Сейчас шестнадцать пятьдесят пять.

– И что? Я сдала до. Закрывай протокол.

– Это непрофессионально. Наука требует дисциплины, а не импровизации в последний момент.

Кира оперлась руками о стол и склонилась к нему.

– Артур, дорогой, ты родился с палкой в заднице? У меня талант. Таланту не нужен дедлайн. Таланту нужен кофе и вай фай

– Судя по графикам, у вас нет ни того, ни другого, – ровно ответил Артур и поправил очки.

Стася поспешно отвернулась. Дурацкие очки и дурацкое движение, которым он их поправляет

– А у тебя нет жизни. Или есть? – Кира перевела взгляд на стеллаж с расходниками, у которого Стася изображала инвентаризацию. – О, Стасюш, привет. Заметила, что наш гений сегодня особенно зажат? – Она подмигнула. – Я к тебе как-нибудь заскочу.

И ушла, оставив раскрытую папку, запах мандаринов и Артура, который по одному собирал листы и выравнивал их по краю.

Стася могла бы вступиться. Уже придумала даже, как сказать Кире, что это не палка, а осанка, и что он за последние недели переучил два курса дерматологии и отчитался наизусть перед двумя Олегами.

Но промолчала. Он обвинил ее в предательстве, и даже красивый термос с веточкой этого пока не отменял.

Радиатор в ее комнате сломался в тот же вечер. Вечера она теперь проводила у себя, а не над их проектами и едва ощутимыми точками между ними. Сломался он не драматично, с грохотом и паром, как в хоррорах, а тихо и подло: просто перестал быть теплым. Стася поняла это в девять, когда обнаружила, что сидит в двух толстовках, под пледом, в носках с ежиками поверх других носков и все равно видит кончик собственного носа, потому что он красный.

Заявку в корпоративку она кинула, но цоколь не верхний ярус. Здесь приоритет «VIP» горит только тогда, когда за тебя попросит кто-то сверху. Мастер обещал прийти «в течение суток», что на языке цоколя означало «в течение вечности или как минимум недели».

В дверь постучали в девять двадцать. Три удара, ровных, с одинаковыми интервалами, как метроном.

Она открыла. Лазарев стоял на пороге в в брюках, очередной водолазке (водолазка навела на вопрос: «почему его сравнивали с Маском, а не Джобсом?» Но вопрос быстро скрылся), без халата и к радости Стаси без очков. Он держал в руках пакет из белого картона без логотипа.

– Добрый вечер.

– Добрый, Артур Игоревич.

– Я пришел извиниться, – он привычно вздрогнул, что Стася отметила не без удовольствия, но говорил глядя ей прямо в глаза, а не на левое плечо, как в прошлый раз. Прогресс. – Лично. Термос это… предмет. Предмет не извиняется. Я обвинил вас без доказательств. Это было ненаучно. И подло.

Стася прислонилась к косяку.

– И?

– И я хотел попросить у вас книгу. Бумажную.

Такого поворота от человека, давшего понять, что думает о ее книжных вкусах еще в ночь магнитной волны, она не ожидала, поэтому просто отступила в сторону.

Он вошел и огляделся. Комната со времени его первого визита изменилась, но не так, как ему, наверное, хотелось бы. Хоррор-постеры никуда не делись, к ним добавилась лягушка в шляпе, которую ей подарила соседка Ахмедова. По стене вилась гирлянда из маленьких лампочек-звездочек, контрабандная, с воли. Стопки книг на полу поредели, потому что большая их часть переехала на новую полку. Светлое дерево, невидимые крепления, подсветка от движения. Сейчас эта полка была набита так плотно, что корешки «Кэрри», «Мизери» и трех томов тру-крайма про Чикатило упирались в самое благородное дерево на всем нижнем ярусе.

– У вас здесь… уютно, – сказал Артур таким тоном, каким говорят диагноз.

– Присаживайтесь.

Он с подозрением бросил взгляд на табуретку.

– Это безопасно?

– Да, Артур Игоревич. Она стоит меньше, чем ваш завтрак, но выдержит даже ваше эго.

Он поморщился (от первого предложения, не от второго) и сел. Табуретка выдержала, а он выдохнул, но тут же завертел головой.

– Почему так холодно?

– Радиатор умер. Причина смерти неизвестна, вскрытие не проводилось.

Артур встал, подошел к батарее, приложил ладонь. Нахмурился и надел очки. Стася отвернулась.

– Попробую починить. Там наверняка простая резьбовая система.

– Вы?

– У меня есть инструмент. – Важно сообщил Лазарев, из кармана явился красный швейцарский нож, с гравировкой. – Подарок отца на шестнадцатилетие. В нем двадцать восемь функций.

– А вы пользовались хоть одной?

Он подумал прежде чем ответить.

– Штопором. Однажды.

Стася смотрела, как небожитель присаживается у ее батареи, и гадала, зачем он вообще таскает эту штуковину в кармане. Тем временем он взялся за вентиль. Вентиль не откручивался. Он сменил хват, сменил лезвие, сменил угол, как тогда с банкой, и Стася уже открыла рот, чтобы посоветовать ему постучать по нему рукояткой.

Раздался щелчок.

Он замер. Посмотрел на руку. В руке была половина ножа, а вторая половина, с отверткой и остальными двадцатью восемью функциями, лежала на полу у батареи.

Лазарев молча смотрел на обломок так, как смотрел в первую ночь на свои формулы.

– Простите, – тихо сказала Стася, хотя извиняться было не за что.

– Ничего, – сказал он. – Это просто вещь.

Но обломок в карман убрал аккуратно.

Через несколько минут пришел Серега. Серега был огромным, веселым, в синем комбинезоне с пятнами, пах машинным маслом и жареной картошкой, при нем был ящик с инструментами размером со Стасину тумбочку. Заявку он увидел в общей корпоративке, а жил через три двери.

– Мироновна! Замерзла, мышка? Щас сделаем.

Он глянул на батарею, хмыкнул, глянул на обломок ножа у Артуровой ноги, хмыкнул еще раз, но ничего не сказал, за что Стася была ему благодарна, и быстро что-то подкрутил, что-то стравил, где-то постучал. Батарея булькнула, зашипела и потеплела.

– Воздух в системе. Классика, – Серега вытер руки о комбинезон. – Ты, Мироновна, в следующий раз меня зови, ну ее эту корпоративку, она для тех, у кого времени, как у пенсионеров. О, а это Кинг? Моя жена его обожает. А как по мне, как-то стремновато там все.

Стася засмеялась.

Артур молча стоял у полки. Когда Серега ушел, помахав на прощание ключом, в комнате стало тепло и тихо. Ненадолго.

– Он вам нравится?

– Кто? Серега? Он женат, у него трое детей и собака по имени Тостер.

– Я не об этом.

Стася развернулась к нему.

– А о чем?

Артур молчал. Смотрел на лампочки-звездочки. Потом снял очки, убрал их в тонкий футляр, затем в карман брюк. А Стася не поняла огорчило это ее или обрадовало.

– Ни о чем.

– Вы хотели книгу, – напомнила она, когда пауза начала становиться совсем неудобной.

– Да. – Он повернулся к полке. – Я прочел «Куджо». В электронном виде. Хотел бы попробовать… как вы. На бумаге.

Стася моргнула. Он прочел «Куджо»? Где? Когда? А, ну да, в его онлайн-библиотеке, наверное, было все, от Дарвина до Донцовой.

– И как вам?

– Медицински достоверно, – серьезно сказал он. – Инкубационный период бешенства, стадии заболевания, неврологическая симптоматика. Автор консультировался со специалистами. Мне… понравилось. Особенно то, что никто не виноват. Просто летучая мышь. Просто собака. Просто не та дорога.

Стася смотрела на него и не знала, что сказать. Он только что объяснил смысл книги точнее, чем она сама когда-то пыталась объяснить Диме. Она тоже видела смысл в том, что никто не виноват, но случайности могут быть судьбоносными.

– Выбирайте.

Он провел пальцем по корешкам, медленно, как будто читал шрифт Брайля, и вытащил томик в темно-синей обложке с отелем на снежном склоне.

– Это.

– «Сияние»? – Стася подняла брови. – Вы уверены? Это книга про мужика, который зимой в изолированном отеле в горах сходит с ума и пытается убить свою семью.

– Я читал аннотацию, – сказал Артур и прижал книгу к груди.

Затем дверь за ним закрылась, а Стася поняла, что стоит посреди комнаты с глупой улыбкой. И что в комнате теперь тепло. И что термос с веточкой, который она зачем-то принесла вечером с собой, стоит на тумбочке рядом с кроватью. И что она его, кажется, простила. Но пока сообщать об этом не планирует.

Некоторое время она металась и пыталась себя чем-то занять, вскоре сдалась и легла, привычно загребла одеяло обеими ногами, закрыла глаза и вспомнила очки.

Праздник назначили через четыре дня. Корнилов в рассылке назвал его «торжественным приемом в честь блестящей операции по сохранению конфиденциальности», а в цоколе, конечно, сразу переименовали в «Фуршет Спасенной Жопы». Стася уверяла себя, что это грубо, но смеялась каждый раз.

Родители Артура не прилетели: над Беринговым проливом стоял циклон. Об этом Стася узнала от Димы, который узнал из логов диспетчерской, и выдохнула так громко, что Дима посмотрел на нее поверх очков долгим и очень неудобным взглядом.

Пригласили и тех из цоколя, кто участвовал в операции. То есть Диму, Стасю и почему-то техника в оранжевом комбинезоне, который отдирал пленку со снегоходов и теперь стоял у стены в костюме, явно взятом напрокат у кого-то на размер меньше, и выглядел как человек, который случайно попал в чужой сон.

Стася была в том же черном платье. Другого у нее не было. Ресторан наверху снова раскрылся над головами, как раковина, и небо стояло над столами целиком. Сияние в тот вечер было особенно густым, изумрудным, с сиреневой каймой по краям, и медленно переливалось, будто кто-то гладил огромную занавеску с той стороны мира. Квартет играл что-то струнное. Воздух был захвачен трюфелем, морем, топленым маслом и духами в концентрации, от которой щипало глаза.

Еду везли три дня. Кира (возникшая рядом со Стасей явно на правах подруги, в смокинге, настоящем, мужском, идеально сидящем конечно, а из под которого тем не менее виднелось худи. Капюшон торчал из-за воротника, как у школьника, который пришел на выпускной с надеждой быстро свалить) рассказала, что трюфели прилетели из Перигора отдельным бортом, потому что везти их в общем грузе «унизительно для трюфеля». Икра была белужья. Стася слышала, что белугу нельзя, но Кира пожала плечами: «по старым запасам», и сказала это так, как говорят «по бабушкиному рецепту». Мраморная говядина лежала на льду розовыми пластинами, похожими на срез ткани под микроскопом. Живые камчатские крабы шевелились в специальном бассейне с подсветкой, и гости выбирали себе краба, как выбирают щенка. Посреди стола, на отдельном постаменте, как Дарвин в кабинете Артура, лежали японские дыни. Идеально круглые, с сеточкой на кожуре, каждая в своей маленькой коробочке.

– Сколько стоит дыня? – шепнула Стася.

– Как подержанная машина, – ответила Кира. – Хорошая подержанная машина.

– Это же просто дыня!

– Это дыня, которую массировали, – сказала Кира с непроницаемым лицом. – Каждый день. Вручную.

Стася решила, что Кира врет. Потом решила, что с этими людьми никогда не знаешь.

Отдельно, у стены, стоял оливье. Оливье с камчатским крабом в хрустальной вазе размером с таз. Стася подумала, что это самое русское, что она видела в центре, и почему-то растрогалась.

А в центре зала, где на прошлом фуршете стояла ледяная ДНК, теперь сверкала новая скульптура. Изо льда был вырезан снегоход, во всех подробностях, с гусеницей и лыжами. На снегоходе сидела одна фигура в длинной шубе. Одна. Стася обошла скульптуру дважды и не нашла ни второй фигуры, ни хотя бы намека на нее.

– Ледяной Лазарев, – сказала Кира временно пропадавшая где-то, снова оказавшись рядом. У ноги Бельской, в ошейнике с золотой фурнитурой, сидел Баунти, огромный и шоколадный. Стася очень хотела его погладить, а еще больше – обнять. Но пока стеснялась. – Скульптор старался. Шуба как настоящая. Не хватает только тебя, но тебя, видимо, растопили заранее.

Для Баунти принесли отдельную фарфоровую тарелку, и на ней лежала крабовая фаланга, аккуратно очищенная. Кот ел ее медленно, с достоинством, отставив одну лапу.

– Ты ему краба почистила?

– Официант почистил. Я только попросила. Баунти, фу, не чавкай, мы в приличном месте.

Баунти не прекратил. Чавкал он, впрочем, с достоинством.

Кира вновь исчезла через минуту. Потом появилась с другой стороны колонны с двумя канапе в каждой руке, протянула одно Стасе, одно сунула в рот, а два оставшихся явно несла кому-то. Стася проследила взгляд Киры и увидела Диму. Дима стоял у бара в своем единственном пиджаке, который в прошлый раз надевал на защиту диплома (у них, выходит, было что-то общее), и держал бокал с таким видом, будто это не бокал, а граната без чеки. Кира подошла к нему, вложила канапе ему в руку, что-то шепнула на ухо, и Дима покраснел до корней кудрей.

Стася почувствовала укол. Мелкий, злой и очень некрасивый. Совсем некрасивый и неуместный. Потом Кира вернулась, а Дима остался у бара, но смотрел теперь не в бокал, а на Киру, и Стася отвернулась.

Артур стоял у ледяного снегохода. Темно-синий костюм, тот же самый, не новый. Рядом с ним стояла Виктория в платье цвета шампанского, которое ей шло, как идет золотая рамка дорогой картине: безупречно и совершенно неинтересно. Виктория привычно держала его за локоть. Улыбалась своей идеальной фарфоровой улыбкой. Смеялась чьим-то шуткам, запрокидывая голову ровно на столько градусов, чтобы было видно линию шеи, но не было видно второго подбородка, которого, впрочем, и не было.

Стася потянулась к столу за эклером, скорее чтобы занять руки, чем от голода, и почувствовала, как тонкая бретелька платья соскользнула с плеча. Поправила, не глядя. Эклер оказался с какой-то фисташковой штукой внутри и таял во рту, как совесть у Марка Соболева.

Марк, кстати, тоже был здесь. У окна, с бокалом, с ямочками, с Софией и в конечно же расстегнутой на пару пуговиц рубашке. Появились они к середине вечера, и причина их опоздания была слишком очевидна. София была растрепанная, с заколкой, сбившейся набок, с помадой, чуть смазанной с левого края. Стася задумалась. Нет, не то чтобы она не жалеет, что Марк не пытался с ней переспать. Но все же интересно, почему? Ответ пришел сам собой: потому что тогда пришлось бы долго тянуть отношения, либо жертвовать ее полезностью в работе. Хоть в чем-то он был мудр и не путал женщин для удовлетворения потребности животного характера с женщинами для решения рабочих вопросов.

Корнилов постучал ложечкой по бокалу. Звон разлетелся над залом, как колокольчик, и квартет смолк на полуноте.

– Друзья! Коллеги! Дорогие гости! – Директор поднял бокал с Dom Pérignon две тысячи восьмого года. Стася знала, какого года, потому что это было написано на бутылке крупно, чтобы все знали, что это две тысячи восьмой. – Четыре дня назад наш центр стоял на пороге катастрофы. И только благодаря хладнокровию, решительности и гениальной интуиции одного человека мы с вами остались в информационной безопасности. За доктора Лазарева и его блестящее решение!

Зал зааплодировал. Громко, дружно, с тем энтузиазмом, с каким аплодируют люди, которым выгодно аплодировать. Виктория сияла, как будто это ее похвалили. Кто-то крикнул «браво».

Стася смотрела в пол. Потом в потолок.

Сияние над головой медленно переливалось. Изумруд переходил в сирень, сирень гасла, и из темноты снова поднимался изумруд. Никто не смотрел вверх. Ни один человек в этом зале, где над их головами буквально горело небо. Кроме нее. Она смотрела и думала, что если уж на тебя не смотрит никто, то можно хотя бы смотреть на что-то красивое.

Она конечно не замечала, что пока она любуется природной красотой, есть человек, который любуется ею.

Артур поставил бокал.

Поставил громко, так, что звук прошел по залу, как трещина по льду. Аплодисменты споткнулись и стихли.

– Это была не моя идея, – сказал он.

Голос у него был негромкий. Стася уже знала этот голос. Им он выгонял из ее лаборатории Марка.

– Это была идея Стаси Мироновой. Она придумала операцию. Она договорилась с туристами. Она спасла конспирацию центра, пока в ситуационном зале обсуждали, как списать трех человек на лавину. Я лишь стоял рядом и молчал.

Тишина стала такой плотной, что было слышно, как в бассейне шевелятся крабы.

Стася перестала дышать. Все головы, словно по команде, повернулись к ней. Она стояла у стены с половиной фисташкового эклера в руке, и ей захотелось стать частью обоев.