Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

Поэтому, когда на следующий день ей нужно было пройти обязательную психологическую проверку после инцидента (протокол, ничего не поделаешь), она сообщила ему, куда идет. Он, кажется, не услышал, потому что сидел над образцами. А через сорок минут дверь кабинета Вениамина распахнулась так, что ручка ударилась о стену.

Лазарев стоял на пороге, запыхавшийся, бледный, с паникой в глазах, которую Стася раньше видела у него только в ночь магнитной волны.

А картина в кабинете, надо сказать, была маслом.

Стася сидела в кожаном кресле психолога, закинув ногу на ногу, с блокнотом Вениамина на коленях и его же ручкой. А Вениамин Фрейн, психолог «Генезис Фарм» со стажем и докторской, лежал на кушетке, укрытый пледом в шотландскую клетку до подбородка, и всхлипывал.

– … и тогда я понял, – говорил он сквозь слезы, – что фикус в моем кабинете – единственный живой организм на этой базе, который меня не осуждает…

Стася со знанием дела кивнула.

– Это классическая проекция, Вениамин. Вы переносите на растение потребность в безусловной любви, которой вам не хватало в детстве. Хотите, я принесу вам росток алоэ? О нем вообще можно не заботиться. Он вас простит за все.

Лазарев застыл в дверях.

– Миронова, – произнес он медленно. – Вы должны проходить терапию, а не оказывать ее.

Вениамин приподнялся на кушетке, высунул из-под пледа руку и погрозил Лазареву пальцем.

– Лазарев! Не смей давить на эту святую девушку! Она за полчаса закрыла мой гештальт две тысячи восемнадцатого года! Иди отсюда, у нас сессия!

Лазарев не ушел. Он постоял еще секунду, оценивая обстановку, а потом осторожно вошел и сел на стул в углу, сложив руки на коленях. Стася видела, как у него постепенно опускаются плечи. Как он выдыхает. Как смотрит на нее, будто сверяется с картой: вот она, здесь, живая, никуда не делась.

Вениамин рыдал еще минут пять про бывшую жену и фикус, потом высморкался в плед, сел, вытер глаза рукавом пиджака и посмотрел на Стасю так, как, наверное, смотрел на дочь, когда она в первый раз пошла.

– Знаете, душенька, – сказал он вдруг серьезно. – Я двадцать лет работаю психологом. Из них шесть на этой станции. И за все это время ни один человек не помог мне так, как вы. Вы лучший терапевт на «Генезис Фарм». Лучше меня, лучше Войт, лучше этого скейтера с его роликами про котов. Вы просто слушаете. Никто здесь не слушает. Все только ждут своей очереди говорить.

Стася растерялась. Она подписала ему тот самый бланк «психологически стабилен» собственным почерком, который теперь немного был похож на почерк Лазарева, и отдала ручку обратно.

– Спасибо, Вениамин Львович.

– Просто Вениамин, – сказал он. – Душенька, я вас умоляю. Просто Вениамин.

– Просто Вениамин, – повторила Стася и улыбнулась.

Лазарев в углу кашлянул.

– А мне так можно?

– Вам? – Вениамин посмотрел на него поверх мокрого пледа. – Вам, Лазарев, сначала нужно научиться говорить женщине то, что я вам посоветовал. Вы сказали?

Лазарев покраснел. Вениамин фыркнул.

– Вот когда скажете, тогда и поговорим про имена.

Стася посмотрела на одного, на другого и поняла, что чего-то не знает. И что Лазарев ни за что ей не скажет.

Человек, который собирался с духом, пришел к Корнилову вечером того же дня. Корнилов позвал их тоже.

Был тот человек невысоким, в сером свитере с вытянутыми локтями, с тихим голосом и красными от недосыпа глазами. Говорил, глядя в пол, и Стася почему-то сразу подумала, что так выглядят люди, которые много лет жили в мире формул и только что обнаружили, что формулы иногда попадают в мир людей.

Он работал в отделе магнитных разработок, в правом крыле, том самом полупризрачном, где сотрудников видит только руководство. Полученный при помощи Коваля «перевод в центр» был для него счастьем: никто в научном мире не воспринимал всерьез его статью про кошку и собаку, а тут ему дали лабораторию, оборудование и финансирование. Коваль платил. А еще Коваль просил проводить эксперименты на приматах. Ну, во всяком случае так говорил, и в соседнем отсеке действительно держали двух макак, которых ученый видел на экранах мониторов. Он рассчитывал волну, настраивал катушки и в ту ночь, ночь тестового импульса, по команде Коваля запустил ее, думая, что меняет местами двух обезьян.

– Он сказал, что не получилось, – тихо говорил ученый, глядя на свои руки. – Что обезьяны остались прежними. Я неделю пересчитывал параметры, думал, что ошибся. А совсем недавно он попросил запустить вторую волну, усиленную. По расписанию, в определенный вечер, в определенное время. Сказал, что это для коррекции. Я запустил. А сегодня узнал, что в соседнем со мной помещении никаких обезьян нет. Никогда не было. Там кабинет доктора Лазарева.

Стася посмотрела на Лазарева. Лазарев смотрел на ученого неподвижно, и только пальцы, сжатые на колене, побелели.

Человек в сером свитере назвал дату второй волны. И это оказался тот вечер, когда они должны были работать в кабинете Лазарева по расписанию. Но Стася ушла смотреть фильм с Кирой и Димой, чтобы пережить то, что случилось в поместье, а он ушел к себе смотреть «Вечное сияние чистого разума».

– Если бы мы были там, – медленно сказала Стася.

– Если бы вы были там, – эхом отозвался Корнилов, – вторая волна, по расчетам этого молодого человека, вернула бы знания туда, откуда они пришли. Но с таким усилением волны от ваших личностей мало что осталось бы. Возможно, ничего, остались бы лишь знания. А возможно, вы бы просто сошли с ума.

– Чистые знания, – сказал Лазарев глухо. – Без человека. Он хотел вытащить их из нас, как из сейфа.

В кабинете повисла тишина. Только тикали часы и шуршали на подоконнике какие-то бумаги под сквозняком от вентилятора. А потом Лазарев сказал фразу, от которой у Стаси побежали мурашки.

– Значит, магнитная волна не была ошибкой. Она была намеренной.

Стася повернулась к нему. Он смотрел не на Корнилова и не на ученого, а куда-то в пустоту, будто видел перед собой длинную цепочку событий, которые теперь вдруг сложились в одну формулу. Ночь, лаборатория, обморок, «Вы слишком много смотрели низкокачественного кино», «Mr. NA», купероз, Мари Кондо, апельсин, снегоход, Рождество.

– Ничего не было ошибкой, – ответила Стася. – Ни волна. Ни… все остальное. Все, что мы называли ошибками.

Лазарев медленно повернул голову и посмотрел на нее. Она увидела, как у него дрогнули губы, как он сглотнул, как смягчился его взгляд, совсем, до самого дна.

Корнилов кашлянул в мандарин.

– Я, конечно, рад, что у вас тут происходит важный эмоциональный момент, – сказал он. – Но остался вопрос. Мы можем откатить ваш обмен прямо сейчас. Молодой человек говорит, что знает, как рассчитать обратную волну. Безопасно, под контролем, с комиссией. Вы снова станете собой.

Стася и Артур переглянулись. Это было то, чего они ждали несколько месяцев. То, о чем мечтали в первые дни, когда Лазарев не мог сдать доклад, а она не могла найти ошибку в формуле Марка.

– Нет, – сказали они одновременно.

Корнилов поднял брови.

– Не сейчас, – пояснил Артур. – Если откатим знания, мы не закончим формулу. Она держится на стыке, на том, что мы видим обе стороны одновременно. Измените нас сейчас, и мы снова станем двумя половинками, которые не помнят, как складывались вместе.

– Сначала формула, – добавила Стася. – Потом остальное.

Корнилов улыбнулся. Тепло, будто к нему все-таки приехали внуки.

– Вот это я понимаю, – сказал он. – Работайте.**

**[Прим.автора: Ученый из отдела магнитных разработок признался сам и наказания не понес. Корнилов счел, что человек, искренне веривший, будто меняет местами двух макак, виноват разве что в излишней доверчивости, за это в «Генезис Фарм» тоже увольняют, но не таких редких гениев. Имя его так и осталось засекреченным, и я тоже его не назову, даже тебе. Скажу только, что сейчас он получает зарплату, которая многим и не снилась, потому что его купили спецслужбы увы неизвестно какой страны. Но открою секрет: в одной из лабораторий на другом конце света теперь живет кошка, выполняющая команды. И собака, умеющая запрыгивать на стол.]

Следующие недели стали самыми счастливыми и самыми выматывающими в жизни Стаси. Это было как смотреть «Во все тяжкие» и «Дневник Бриджит Джонс» одновременно на двух экранах, с той разницей, что вместо веществ у них была регенерация тканей, а вместо Бриджит вечно растрепанная она сама.

Игорь Лазарев пытался отозвать финансирование «Эпидермы». Позвонил Корнилову трижды за неделю, угрожал советом директоров, министерством, судом, азиатскими партнерами и, кажется, даже высшими силами. Корнилов выслушивал, а потом повторял: «Игорь, я тебя очень уважаю, но голосов для такого решения у тебя нет. А у меня есть.»

Об этом рассказал Дима, который имел доступ к записям звонков директора, созвоны с внешним миром прослушивались все, без исключения.

Кира все еще бросала энергетики. Это было отдельное представление, которое центр наблюдал с не меньшим интересом, чем роман кота и попугая. На третьей неделе Кира пришла в B-14, плюхнулась на табуретку у окна и объявила, что ненавидит этот мир, этот центр, этот снег и особенно людей, которые пьют кофе при ней. Потом достала из кармана худи пустую жестяную банку, которую, видимо, носила с собой как талисман, понюхала ее, застонала и швырнула в мусорную корзину у двери. Промахнулась. Банка с грохотом покатилась по полу и остановилась у ног Лазарева.

Лазарев медленно поднял ее, рассмотрел этикетку и аккуратно опустил в правильную корзину, ту, что для переработки металла.

– Вы бросаете сразу, – сказал он. – Не постепенно. С точки зрения нейрохимии это мучительно, но эффективно. Дофаминовые рецепторы восстанавливаются за три-четыре недели.

– Спасибо, доктор Скукота, – простонала Кира. – Мне сразу стало легче.

– Я серьезно. Пейте воду с лимоном. И ешьте горький шоколад, там теобромин.

Кира уставилась на него.

– Это что, забота? От тебя?

– Это протокол для достижения вашей цели, – смутился Лазарев.

Стася видела, как он отвернулся к монитору, чтобы спрятать покрасневшие уши. Кира тоже видела, но, к ее чести, промолчала.

Дима, кстати, теперь ходил к психологу с улыбкой. Раньше каждая пятница была для него днем страшного суда, Железная Рука выжимала из него соки тестами и опросами. А теперь его вел скейтер, тот самый, с короткими роликами.

– Короче, сегодня он мне показал видео, где кот боится огурца, – рассказывал он, жуя бутерброд на кухне цоколя. – И сказал, что этот кот – это я, а огурец – это мои дедлайны. А когда я спросил, что делать, он показал еще одно видео, где этот же кот через неделю спит на огурце. И сказал: «Понял?» Я сказал, что понял. Он сказал: «Ни фига ты не понял, но ты на правильном пути». Это лучшая терапия в моей жизни.

Однажды, когда Дима ушел на смену, Кира задержалась в B-14. Покрутилась у стеллажа, проверила, не отклеивается ли сова, и наконец спросила, глядя в сторону:

– Стась, а это самое. Что любит Дима? Ну, по-настоящему. Я хочу ему что-нибудь подарить. У него все есть и я не хочу дарить ему какую-нибудь дорогую фигню, которую он из вежливости поставит на полку.

Стася задумалась, потерла нос тыльной стороной ладони и вдруг вспомнила. Две головы, рыжая и светлая, склоненные над маленьким серым экраном на лавочке во дворе. Писк восьмибитной музыки. Миша кричит «давай, давай, лови его», а Дима сосредоточенно жмет на кнопки и кусает губу от усердия.

– Гейм Бой, – огласила она. – Старый, серый, первой модели. И картридж с «Покемонами», красными. Они с Мишей играли в него все детство, а потом, после похорон, Дима его где-то потерял. Или он сломался, не знаю. Но однажды, лет пять назад, увидел такой же в витрине комиссионки и стоял перед ней минут десять. Но ушел, так и не купив.

Кира смотрела на Стасю, в ее глазах медленно появлялось что-то очень серьезное.

– Ты лучшая, – сказала она наконец и обняла ее.

Кира, кстати, защищала ее теперь всюду. В столовой, когда двое ассистентов за соседним столом громко обсуждали, что «девочка из цоколя, видимо, очень талантлива в определенных вещах, раз так быстро поднялась», Кира встала, подошла к их столу и сказала на весь зал:

– Еще слово о ней, и я выведу из вашей ДНК все, что делает вас хоть немного привлекательными. Мне хватит одной ночи и одного инкубатора. Проверим?

Ассистенты не хотели.

Второй раз это случился в холле, у фонтана. Какая-то дама из отдела биохимии, шепнула подруге, что «Лазарев, конечно, оригинал, но выбирать между Ланской и этой – все равно что менять Эрмитаж на школьную стенгазету». Кира, проходившая мимо медленно обернулась и сказала:

– Знаешь, в чем разница между тобой и стенгазетой? Стенгазету хотя бы кто-то замечает.

Лорд Генри ту же радостно подхватил:

– Леди не стенгазета! Вы даже не стенгазета!

А в третий раз Кира не успела. В очереди к кофемашине на лабораторном этаже кто-то за спиной Стаси вполголоса сказал соседу: «Ну, понятно, как она получила лабораторию. Явно не диссертацией». Стася обернулась прежде, чем успела подумать, посмотрела на говорившего, молодого генетика с идеальной укладкой, и сказала спокойно, уверенным голосом, которому научилась у Лазарева:

– Я получила лабораторию за проект, который стоит первым в реестре перспективных исследований центра. Вашего проекта, как я помню, там нет вообще. Может, вам стоит задуматься не о том, как ее получила я, а о том, почему ее не получили вы?

Генетик покраснел и замолчал. А у Стаси тряслись руки, пока она несла кофе и шоколад в лабораторию. Но тряслись они не от страха, а от чего-то совсем другого. Похоже было на гордость.

Формула не складывалась уже ровно три недели.

Они сидели над ней сутками. Исписали маркером всю стеклянную перегородку в B-14. Генетические цепочки слева, его почерком, с длинной палкой у «т». Схемы регенерации справа, ее почерком, с круглыми «а». Посередине они встречались, и там была дыра. Одно звено, один переход между каскадом воспаления и экспрессией теломеразы, который не работал. Каждый раз, когда они прогоняли модель, клетки на третьем цикле начинали делиться слишком быстро, и вместо регенерации получалось то, о чем вслух лучше не говорить.

– Это как «Игры разума», – сказала Стася в половине второго ночи на исходе третьей недели. Она сидела на полу, обхватив колени, и неосознанно грызла кутикулу на указательном пальце. – Помните, где Рассел Кроу видит формулы на окнах? Вот мы так же. Только он сошел с ума, а мы еще нет. Хотя я уже почти.

Артур, стоявший у перегородки, обернулся. Посмотрел на палец у ее губ, и что-то в его лице стало таким мягким, что Стася перестала грызть и опустила руку.

– Что?

– Ничего, – сказал он. – Вы всегда это делаете. Сравниваете все с фильмами и грызете кутикулу, когда думаете или нервничаете.

Он подошел, присел рядом на корточки, достал из кармана халата ту самую баночку без этикетки, крем с ланолином и малиновыми косточками, взял ее руку и медленно, очень осторожно намазал кутикулу. Пальцы у него были теплыми.

– Я бы не хотел, чтобы вы прекращали ни то, ни другое, если это вам необходимо. Только мажьте потом. Пожалуйста.

Стася не нашлась, что ответить. Просто смотрела на свою руку в его руке и думала, что если бы это был фильм, сейчас бы заиграла музыка, такая, со скрипками. А потом подумала, что у нее есть колонка-гриб и она может включить музыку сама. Но не включила, слишком было хорошо.

На следующий день в B-14 зашла Кира.

Без коктейля, без дорамы и без банки, просто поболтать. Она уселась на табуретку у окна и минут десять рассказывала про то, что Дима, кажется, собирается сделать ей предложение. Она нашла у него в ящике распечатку фотографий свадебных колец и теперь не знает, делать ли вид, что ничего не видела, или сделать предложение первой, чтобы он не успел и это навсегда стало их семейной шуткой. Стася слушала, кивала, вставляла «о господи» и «да ладно». Артур сидел за вторым столом, делал вид, что не слушает, но, конечно, слушал.

А потом Кира замолчала на полуслове. Посмотрела на стеклянную перегородку, исписанную маркером, и склонила голову набок, совсем как Лорд Генри, когда разглядывал очередную жертву.

– А чего у вас стоп-кодон в регуляторе каскада стоит по дерматологической логике? – лениво спросила она.

Стася и Лазарев одновременно повернулись к ней.

– Что?

– Ну вот. – Кира встала, подошла к перегородке и ткнула пальцем в самый центр, туда, где сходились два почерка. – Вы тут поставили сигнал остановки так, как ставят в коже. Чтобы клетка остановилась, когда рана закрылась. А у вас тут уже не кожа, а теломеры. Им нужен генетический стоп, не механический. Переставьте на два кодона вперед, и клетка перестанет делиться, как бешеная, на третьем цикле. – Она пожала плечами. – Вы просто думаете друг другом. Он думает, как ты, ты думаешь, как он, и в итоге в самом важном месте у вас перепутаны логики. Классика смешения.

В лаборатории стало очень тихо.

Артур подошел к перегородке, взял маркер, стер одну строчку и написал ее заново. На два кодона вперед, потом сел за компьютер и прогнал модель. Стася стояла у него за спиной и смотрела на экран, не дыша.

Третий цикл: Клетки делятся, медленно и ровно. Останавливаются. Четвертый цикл. Пятый… Десятый.

Регенерация, замедление старения. Никаких осложнений на тканях.

– Сработало, – прошептала Стася.

– Ну я же гений, – закатила глаза Кира, плюхаясь обратно на стул. – Считайте это моим свадебным подарком. Не смотрите так, я все вижу. Но на свадьбу я все равно что-то принесу. Котенка, например шоколадного. На тридцать пять процентов больше стандарта.

Артур встал из-за компьютера и повернулся к Стасе. Они стояли у стеклянной перегородки, исписанной двумя почерками и пораженно смотрели то друг на друга, то на результат прогона. Гирлянда над столом была включена, хотя за окном было светло – Стася ее просто никогда не выключала.

– Мы сделали это, – сказала она.

– Да, – ответил он. – Мы – это сделали.

И тут же поцеловал ее. Прямо в лаборатории. Днем, при свете, при Кире, при сове на холодильнике и при открытой двери, за которой по коридору как раз шли двое лаборантов.

– Нас увидят, – прошептала Стася, когда он отстранился.

– Пусть видят, – сказал Лазарев. – Я устал скрывать лучшее, что со мной случилось.

Кира на табуретке громко хлюпнула носом.

– Помогите, – сказала она. – Мне правда нужен энергетик.

Патент оформляли в кабинете Корнилова. Директор жевал мандарин, юристы центра, трое мужчин в одинаковых костюмах, раскладывали на столе документы, а Стася читала каждую строчку дважды, потому что Лазарев научил ее не подписывать ничего непрочитанного. А он сам сидел рядом и держал ее за руку под столом.

– Я хочу, чтобы препарат был общедоступным, – сказала Стася, когда юристы дошли до раздела о ценовой политике. – Не для Сингапура, не для Гонконга и не для Токио. Для всех. Чтобы его могла купить моя мама на зарплату районного дерматолога. И чтобы были квоты для госсектора. И отдельная линия для детей с прогерией, бесплатная.

Юристы переглянулись. Один из них открыл рот, чтобы возразить, но Лазарев успел первым.

– Согласен, – сказал он. – Полностью. Бессмертие не должно быть привилегией богатых. Как, впрочем, и пятнадцать процентов жизни.

Корнилов отложил мандарин, вытер руки о брюки.

– Линию для людей с прогерией, – повторил он медленно. – Я правильно понял, почему именно прогерия?

– Правильно, – тихо сказала Стася. – В память о той, что носила имя Елена.

Корнилов кивнул и больше ничего не спросил. Только сделал пометку на краю документа, и Стася увидела, что он написал «Линия Е.».

А потом дошли до названия.

– ASMR-15, – повторила Стася то, что они уже ранее решили.– И я хочу, чтобы ампулы открывались с приятным звуком. Таким, знаете, мелодичным щелчком. Как в ASMR-видео. Это же ASMR. Название приятного звука. Пусть человек, который колет себе лекарство, слышит что-то хорошее.

Юристы переглянулись снова. Корнилов засмеялся, тихо, добродушно, и придвинул к себе новый мандарин.

– Мне нравится, – сказал он. – Пометьте обязательное требование. Ампулы с приятным щелчком.

Препарат вышел в мае. Ампулы для инъекций, таблетки и линейка кремов с формулой в составе, в баночках того же графитового цвета, что и термос Стаси, с маленькой малиновой веточкой у основания. Это была идея Лазарева, и он так и не признался, что собирался сделать это с самого начала.

Цена была смешной. Ну, для верхнего яруса. Для цоколя нормальной. Для тех, кто зарабатывает как Стаси подъемной.

Через неделю после релиза Стася проснулась, открыла корпоративное письмо с цифрами продаж и смотрела на них минут пять. Там было столько нулей, что она сбилась со счета, как когда-то на чеке Валерии, только теперь эти нули были ее. Ну, их. Ее, Лазарева и центра, который как совладелец формулы стал, по словам Димы, «еще более пафосным и еще более до неприличия богатым».

– Я не понимаю, сколько это, – спросила она Артура, протягивая планшет.

– Много, – ответил он.

– Насколько много?

– Достаточно, чтобы купить вашей маме дом. И всем вашим родственникам. И вашей тете Вале новую трость. Из золота, если захочет.

– Она захочет из дуба, – сказала Стася. – Чтобы по хребту было удобнее.

Лазарев засмеялся. Он теперь часто смеялся, и каждый раз Стася смотрела на него и не могла поверить, что когда-то называла его доктором скукотой.

А через две недели была вторая, согласованная волна.

Ее проводили в Секторе «4», в огромном зале с гигантским тороидальным магнитом посередине. Магнит был похож на бублик размером с вертолет. В его центре стояли два физиологических кресла, а к ним тянулись пучки оптоволокна, мерцающие голубым. На галерее, вдалеке за бронестеклом сидела комиссия из Бостона, пятеро немолодых людей в одинаковых очках, и делала пометки в одинаковых планшетах. Рядом с ними стояли Корнилов в своем новом свитере крупной вязки (Стася начала подозревать, что вяжет он их сам), Кира, Дима и почему-то Вениамин, который держал в руках горшок с алоэ.

– Доктор Лазарев, вы подтверждаете согласие на дефрагментацию нейронных связей? – сухо спросил оператор по громкой связи.

Стася, уже ответившая на этот вопрос, сидела в своем кресле, бледная, с зажмуренными глазами. Она боялась, что вспышка сотрет не только чужую генетику в ее голове, но и все остальное. Ночь в криохранилище, апельсин в чашке Петри, вальс в оранжерее. Его голос, когда он сказал «я пропал».

Почувствовала, как через пластиковый барьер между креслами ее пальцы находят его пальцы. Теплые, крепкие, его.

– Подтверждаю, – кивнул Лазарев. – Включайте вашу микроволновку.

Стася открыла глаза и уставилась на него. А потом расхохоталась прямо в кресле, под гигантским бубликом, под взглядами бостонской комиссии.

Вспышка была синей.

Стася в тот почувствовала процесс – как что-то вытекает из ее головы, как вода из ванны, а что-то другое втекает обратно, знакомое, родное, ее. Купероз, ангиопротекторы, кератиноциты. Пять-десять рядов шиповатых клеток. Дерматоскопия и картирование родинок.

Когда волна стихла, они уже оба лежали на полу между креслами. Стася не помнила, как туда упала. Но их руки так и остались сцепленными.

Вечером они сидели в его номере на верхнем ярусе. В их номере, поправила себя Стася, потому что в шкафу у него давно висела ее пижама со Снупи, на полке в ванной стоял ее крем, а на тумбочке у кровати красовался розовый флакон с белой собакой с черными ушами. Свет был мягким, за окном бушевала пурга. Стася сидела в его кресле, которое теперь тоже официально считалось общим, закинув ноги в шерстяных носках с лягушками на подлокотник, и листала книгу. Артур стоял у окна.

– Слушайте, Лазарев, – задумчиво протянула она. – Эффект отката почти завершился. Я сегодня утром пыталась вспомнить цикл Кребса на уровне вашей докторской и поплыла. Я снова просто дерматолог.

Лазарев отошел от окна, встал за креслом, оперся руками о спинку и поцеловал ее в макушку.

– Вранье.

– Почему?

– Потому что вы сегодня утром поправили меня в расчете экспрессии, даже не подняв головы от микроскопа, – сказал он. – А я сегодня утром пытался вспомнить, как лечить себорею, и понял, что помню только одно: кожу нужно беречь. Нам обоим что-то осталось. – Он развернул кресло к себе. – Моя генетика вернулась ко мне. Ваша дерматология к вам. Но кое-что эта волна откатить не смогла.

– Что? – улыбнулась Стася, закидывая руки ему на шею.

– Привычку думать вами, – сказал он. – И, слава богу, этот баг не лечится.

Позже, ночью, они лежали в темноте под одеялом, которое пахло малиной и кедром одновременно, и Лазарев уткнулся ей в макушку и вдруг сказал очень тихо:

– Знаете, когда я понял, что влип окончательно?

– Когда?

– Когда этот мужчина… Серега чинил вам радиатор. – Он помолчал. – Я стоял в углу у вашей полки с обломком ножа в кармане и физически ненавидел свои руки. Я хотел уметь бить по чугуну так, чтобы вы смотрели на меня тем взглядом, каким смотрели на него. Когда смеялись над его шуткой про жену и Кинга. Я полночи потом искал в поисковике, как быстро накачать предплечья и научиться пользоваться разводным ключом.

Стася приподнялась на локте и уставилась на него в темноте.

– Вы ревновали меня к Сереге?

– Я ревновал вас к Сереге, – подтвердил он с достоинством. – К Ковалю. К Диме. К Марку, хотя к Марку меньше, потому что он идиот и к моменту нашего знакомства вы явно тоже в этом убедились. К Кире, когда вы с ней смеялись на балконе. К Лорду Генри, когда вы кормили его кешью, а мне не давали. Ко всем. – Он помолчал. – Вы моя первая любовь, Стася. До вас я не видел ничего дальше науки. Я был готов позволить родителям выбрать мне жену, как выбирают поставщика реактивов. И мне было бы все равно. Совершенно все равно.

Стася долго молчала. Потом снова легла ему на грудь.

– А я бегала за другим, – сказала она тихо. – Вы знаете. Полгода носила ему записочки с подсказками, отдавала свою работу, мечтала о его фамилии. Стася Соболева, звучит же, думала я. А настоящим тем самым оказался тот, кого я терпеть не могла с первой ночи. Кого называла индюком и доктором скукотой. Кто сказал мне, что я слишком много смотрю низкокачественного кино.

– Вы действительно смотрите слишком много низкокачественного кино.

– Знаю, – сказала Стася. – Но вы теперь тоже.

Он засмеялся, и она почувствовала этот смех щекой, через грудную клетку.

Первые продажи отмечали в ресторане наверху, под прозрачной крышей. Корнилов устроил по этому поводу внеочередной фуршет, третий за квартал, и совет директоров, по словам Димы, «чуть не поперхнулся устрицами, но проголосовать против не смог». Икра, крабы в бассейне, японские дыни, которые Кира назвала «массажными», и посреди зала ледяная скульптура в виде ампулы, такой огромной, что в нее, кажется, можно было залезть. Когда официант открывал на подносе ампулы с шампанским, специальные, сувенирные, они щелкали так мелодично, что у Стаси по спине бежали мурашки.

Корнилов сиял, как начищенный самовар. Он ходил между столами в свитере со звездочками и всем рассказывал, что всегда верил в аномалии, что попугай – лучшее кадровое решение в истории центра и что он вообще давно подозревал, что у Лазарева с Мироновой «не только формулы». Конкуренты, по слухам, злились. Доктор Хан, говорят, разбил чашку, узнав, что у них пятнадцать процентов без осложнений, а у него до сих пор восемь и лишь в проекции. Ланские, тоже по слухам, прислали поздравительную открытку, подписанную секретарем. Виктория и Марк пришли, постояли у ампулы, сфотографировались для чата и ушли, держась за руки так, будто держали друг друга в заложниках.***

***[Прим.автора: Корнилов был в восторге. А мы с тобой, дорогой друг, в восторге оттого, что в этой книге наконец остался только один Олег. Признаюсь честно, держать в голове двоих было утомительно даже мне. Олег Коваль, к слову, находится сейчас в учреждении, где не бывает северного сияния. Ждет суда за промышленный шпионаж, покушение и незаконные эксперименты на людях. Швейцарцы из «Sino-Swiss Bio» делают вид, что никогда о нем не слышали. Узнав, что линия препарата для людей с прогерией названа «Линия Е.», он, говорят, долго молчал, а потом попросил у охраны бумагу и ручку. Что он написал, не знает никто. Письмо так и не было отправлено.]

А через три дня Лазарев попросил ее съездить с ним в Москву.

К маме. Но не его, а ее маме.

Мамина квартира маленькая, на четвертом этаже без лифта, с кухней, где помещались только стол, четыре табуретки и холодильник, обклеенный магнитами из всех мест, куда ездили родственники. Стася вдохнула родной запах пирожков, укропа и маминых духов, простые, из бело-голубой коробочки, которую девушка помнила с детства. На подоконнике стояли фиалки в разномастных горшках. Мама обычно разговаривала с ними, когда думала, что никто не слышит. И сейчас, вспомнив это, Стася улыбнулась воспоминанию.

Лазарев сидел на стуле, поджав ноги. Мама поставила перед ним тарелку с пирожками и чашку чая в кружке с надписью «Лучшему врачу», подаренной кем-то из пациентов. Он смотрел на кружку так, будто держал в руках фарфор.

– Анна Сергеевна, – сказал он наконец, отставив чай. Голос был тихим и очень ровным, и Стася знала, сколько стоила ему эта ровность. – Я пришел попросить у вас прощения. За моих родителей. За то, что они сделали с вашей семьей. Я знаю, что мои извинения ничего не вернут. Ни вашего мужа, ни вашу работу, ни упущенные годы семейного счастья. Но я должен был это сказать. Лично, глядя вам в глаза.

Мама посмотрела на него через стол, на его руки, на его лицо, на то, как он сидит на табуретке, поджав колени. Стася увидела, как дрогнули мамины губы.

– Вы похожи на него, – сказала мама наконец. – На Игоря. В молодости. Когда мы все вчетвером сидели в лаборатории до утра, еще до Генезиса и пили растворимый кофе из колб, потому что кружек не было. – Она помолчала. – Но вы смотрите иначе. У него никогда не было такого взгляда. Даже тогда.

– Какого? – тихо спросил Лазарев.

Мама кивнула на Стасю.

– Вот такого. Когда вы на нее смотрите.

Лазарев покраснел до корней волос. Стася уставилась в свою чашку.

– Вы другой, – сказала мама и улыбнулась. – Я вижу. И если она вас выбрала, значит, вы того стоите. Моя дочь, знаете ли, однажды порвала чек с бог знает сколькими нулями прямо в лицо вашей матери. Она в людях разбирается. Ну, теперь разбирается.

– Мама!

– Что? – Мама пожала плечами. – Ешьте пирожки, Артур. Остынут.

И он ел пирожки. Три штуки. С капустой, с яйцом и луком, с картошкой. А потом мама обняла его в прихожей, на прощание, и сказала ему что-то на ухо, чего Стася не расслышала. А он кивнул так серьезно, будто подписывал клятву.