Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Виктория громко фыркнула. Не себе под нос, а так, чтобы все слышали.

– Естественно. Линейный персонал из цоколя справился со своей единственной ролью – решением сопутствующих мелких проблем. Хоть какая-то от них польза.

По рядам небожителей пробежал шепоток, согласный и ленивый, как рябь по воде.

Артур медленно повернулся к Виктории. Смотрел на нее долго, так, что она перестала улыбаться уже на третьей секунде. Потом вдохнул, и в этом вдохе было столько разочарования, что его, кажется, увидели даже крабы.

– От тебя ожидаемо, – вдруг улыбнулся он. – Но ты пожалеешь.

Артур снял ее руку со своего локтя. Не резко и тем более, не грубо. Как снимают перчатку после процедуры, аккуратно, двумя пальцами. Рука Виктории на секунду сжалась на его рукаве, но вот он уже вышел на середину зала, под ледяной снегоход с одинокой фигурой, и лицо у него было белым. Стася почему-то сразу поняла – от гнева.

– Вы, – сказал он тихо, но так, что задрожали, кажется, сами стекла купола, – сборище трусливых, лицемерных… – он не договорил вслух то, что хотел, потому что те слова не допускало его воспитание, но зал все понял. – Вы собирались убить трех человек лавиной, чтобы спасти свои кресла. Эту базу, ваши гранты и ваши репутации спасла девушка, имя которой вы даже не пытались узнать. Это ее план, это она в буране поила тех людей какао из собственного термоса, и сочиняла легенду, по которой им нельзя приближаться. А вы даже не внесли ее в приказ о премировании.

Кто-то уронил вилку, но снова вернулась тишина.

Корнилов первым пришел в себя. Улыбнулся широко, как политик на выборах, и шагнул к Артуру.

– Артур Игоревич! Ну что вы, право слово! Мы безмерно ценим ваш вклад! Вы перенервничали, это понятно, такой стресс… Ваша интуиция позволила вам правильно направить лаборанта, это ли не лидерство? Мы сейчас же подготовим вам благодарность!

Следом, словно эхо, включились другие голоса.

– Артур Игоревич, вы абсолютно правы, мы учтем…

– Доктор Лазарев, я всегда говорил, что у вас обостренное чувство справедливости…

– Артур, дорогой, конечно, конечно…

Они подходили к нему по одному. Извинялись перед ним. Заглядывали в глаза ему. Благодарили его за то, что он указал им на их ошибку. Трогали за плечо его.

На Стасю по-прежнему никто не смотрел. Даже теперь. Даже когда ее имя уже прозвучало на весь зал. Будто его произнесли на языке, которого здесь никто не знал.

И тогда от колонны раздался свист. Громкий, в два пальца, такой, каким свистят на футболе. Все головы снова повернулись.

– Миронова – молодец! – крикнула Кира и подняла бокал. – Стася, ты лучшая! Кто не согласен, тот пусть сам в буран едет!

– Мяу, – басом подтвердил Баунти от тарелки с крабом.

Техник в костюме не по размеру вдруг захлопал. Один. Потом к нему присоединился Дима. Две пары рук в огромном зале. Звук был жалким.

– О-о-о, – протянула Кира как-то кривя губы в усмешке и глядя на Артура. – Вот это я понимаю. Драма на миллион. Твой ход, золотой мальчик?

Артур ее не слышал, он уже шел к Стасе. Через зал, мимо Корнилова с его благодарностями, мимо ледяного снегохода, мимо Виктории, у которой тональный крем уже не справлялся со злостью и возмущением, вырвавшимися прямо на лицо. Двадцать шагов. Он остановился рядом.

Девушка дернула его за рукав, не думая о том, что это движение видели все.

– Хватит, – прошептала она. – Прошу вас. Вы делаете хуже.

– Нет, – он посмотрел на нее. И в его глазах не было ни капли привычного льда, взгляд пылал. – Вы заслуживаете, чтобы вас заметили. Даже если этот зал сгорит дотла.

И он просто взял ее за руку. Вместе с эклером. Фисташковый крем выдавился между их пальцами, а он этого, кажется, даже не заметил. Тот самый человек, который неделями выговаривал ей за каплю шоколада на столешнице.

Стася попыталась высвободиться. Все смотрели. Небожители, редкие инвесторы, Виктория, София, Марк, чье лицо в этот момент было, пожалуй, лучшим, что Стася видела за все полгода в центре. Для него она была пылью на фоне золота, и пыль не должна стоять посреди зала и держать за руку наследника фармацевтической империи, но она и не держала. Это он держал крепко. Так же, как держал ее руки на руле снегохода.

– Отпустите, пожалуйста, – выдохнула она. – Все смотрят.

– Пусть.

Кира подняла бокал, но уже не залу, а куда-то в сторону. Только себе. Потом подхватила со стола два канапе, взяла под руку подошедшего Диму и повела его к выходу. Баунти потрусил следом, волоча поводок (который Стася заметила только сейчас и была готова биться о заклад, что кто-то, узнав что Бельская поработала не только над расцветкой кота, но и над его размером, выбил решение о необходимости наличия поводка на исскуственно увеличенном в размерах коте в данный вечер, и Кира его выполнила, по-своему). Дима обернулся на пороге и посмотрел на Стасю, потом на Артура, потом на их сцепленные руки, лицо у него было нечитаемым.

Стася шагала вслед за Артуром и вдруг подняла глаза к потолку. Сияние горело. И теперь с рукой в чужой руке (чужой ли?), перемазанной фисташковым кремом, она поняла, что больше не одна смотрит вверх.

Он тоже смотрел, тоже шел с задранной вверх головой. Так, словно видел это небо впервые.

10. Глава, в которой Рождество из приближающейся сказки превращается в предстоящий обязательный ад

Он почти сразу отпустил ее руку, она почти не думала о том, что окончательно его простила и даже была благодарна и восхищена. Потому само собой произошло то, что происходило, когда между ними все было хорошо. Они опять оказывались рядом в не рабочее время.

Ночью они сидели в его лаборатории и ковыряли то, что официально ковырять было некогда. Те места, где «Эпидерма» и «AR15» вдруг оказывались похожими, как два отражения в неровном зеркале. Регенерация нервной ткани и регенерация кожи, теломерная кривая и кривая обновления кератиноцитов. Это было «просто из любопытства», «тренировка новых знаний и возвращение своих». Так они называли это вслух.

В такие моменты происходило нечто странное. Стася начинала понимать дерматологию. Не так, как раньше, не всем существом, а вспышками. Артур, судя по тому, как он все реже заглядывал в ее шпаргалки по генетике, переживал то же самое. Знания еще плотнее синхронизировались, когда они были рядом.

– Хан опубликовал предварительные данные, по схожей работе, – сказал Артур, не поднимая глаз от монитора. – Замедление клеточного старения.

– Это плохо?

– Каждый что-то от меня ждет. Коваль ждет падения. Ланские ждут, насколько я окуплюсь. Отец ждет, потому что Лазарев не имеет права быть вторым. У меня нет варианта быть не первым.

Он сказал это тихо, между делом, как говорят о погоде. А у Стаси что-то сжалось внутри, она увидела его страх – медленный, хронический страх, с которым живут годами и привыкают, как к шуму в ушах.

В горле образовался ком и стало жаль человека, у которого, кажется, никогда не было права просто быть и тем более выбирать.

Центрифуга в дальнем углу вдруг взвыла. Не ровным гулом, а истерично, громко. Повеяло паленым пластиком, и из-под корпуса брызнули искры.

Стася бросилась к ней, руки сами тянулись к крышке.

– Не трогайте!

Ее дернули назад за талию и прижали спиной к чему-то твердому и горячему. К нему.

– Вы с ума сошли, – выдохнул Артур ей в затылок. – Там напряжение, вас убьет.

– Там образцы!

– Образцы можно вырастить заново. Вас нельзя.

Свет мигнул, а над головой с тихим щелчком загорелись аварийные лампы. Тусклые, желтоватые, как в цоколе, и все вдруг стало мягче и страшнее одновременно.

– Щиток, – завертелась Стася. – Где щиток?

– За панелью у двери. Я не знаю, какой автомат.

– Я знаю. – Она высвободилась из его рук, он отпустил не сразу. Или показалось? – Посветите.

Он светил телефоном, она открыла панель, провела пальцем по ряду рычажков и нашла тот, над которым значилось «ЦФ-2», дернула. Вой оборвался, искры погасли. Осталось лишь их частое, как после бега, дыхание.

Они сидели на полу у мертвой центрифуги, при аварийном свете, и ждали, пока остынет, чтобы снять панель и посмотреть, что сгорело. Сидели плечо к плечу, потому что стулья стояли где-то в темноте, и идти за ними не хотелось.

– Я был неправ, – сказал Артур в темноту. – Тогда. С Ковалем. Я увидел его руку у вас на плече и сделал вывод по одной точке. Это недопустимо даже для первокурсника.

Стася обхватила колени руками. Было тепло от его плеча и холодно от пола. Но она понимала, что ради этого плеча готова терпеть холод. Долго.

– Коваль предлагал мне перевод, – сказала она. – Оплату втрое выше. Взамен на ваши черновики и подтверждение, что вы… что с вами что-то не так. Он заметил. Может, не все, но заметил. Я отказалась. А все остальное, о чем мы шептались, это не мое. Он рассказал мне кое-что личное и попросил молчать. Я держу слово. Вы же знаете.

Артур молчал долго. Она чувствовала, как напряглось его плечо.

– Почему вы не сказали сразу?

– Потому что боялась, что вы опять сделаете что-нибудь «как лучше». – Она выдохнула. – И потому что я всегда боюсь. Всегда. Что вы используете меня как инструмент, как центрифугу, а потом, когда все вернется на место, выбросите. Когда вам больше не нужна будет генетика в моей голове. Я постоянно это жду. Просыпаюсь и жду. Ложусь спать и тоже жду, что завтра проснусь, а того, что вам во мне нужно больше нет… и что значит все станет как прежде, как тогда, когда вы меня не замечали.

Он повернулся к ней. В и сейчас его лицо было совсем другим, не заставкой, а живым, резким, почти злым.

– Это не так, – сказал он так горячо, что она вздрогнула. – Слышите? Если бы генетика завтра вернулась, я бы все равно… – он осекся. – Это не так.

Она смотрела на него, а он на нее. Потом вдруг усмехнулся, криво, неумело:

– И центрифугу вы знаете лучше, чем я.

Стася засмеялась.

Центрифугу обесточили до утра а свет починили, и Артур ушел в кабинет. Стася повесила халат, взяла термос с недопитым шоколадом и уже почти дошла до двери.

Но остановилась, почему-то заглянула в кабинет.

Он вновь сидел на полу.

Артур Игоревич Лазарев, человек, для которого кресло подбирали по анатомическим параметрам, сидел на полу своего кабинета, на ковре, прислонившись спиной к дивану, окруженный распечатками, как крепостной стеной. Очки съехали, волосы, обычно лежащие волосок к волоску, растрепались на затылке, как будто он долго держался за голову. Над ним в стеклянном боксе светился Дарвин, и в этом холодном свете Артур выглядел таким потерянным, что Стася не выдержала и опустилась рядом. Поставила термос на ковер – без подставки, а он даже не посмотрел.

– Это моя схема, – сказала она, глядя на распечатку у него в руках. – Регенерация эпидермиса, третий этап.

– Да. Я нашел, где у вас стык с нервной тканью. Смотрите.

Он придвинул лист, повел пальцем по линиям. Объяснял ее собственную дерматологию, спокойно и точно, тем голосом, которым, наверное, когда-то объяснял студентам теломеразу. Поправил очки средним пальцем.

И Стася поняла, что не слышит ни слова.

Потому что опять эти очки. Потому что он наклонил голову, и прядь упала на лоб, и он сдул ее, как мальчишка. Потому что закатал рукава водолазки. Водолазки, кстати, оттенка «викунья», Loro Piana, звучит как паста, она слышала, как он заказывал ее по телефону. Стася тогда разозлилась. Викунья. Вика. Виктория. Даже водолазка у него, получается, в ее честь.

А еще она слышала тогда, через наушник, во время операции «Суфлер», как Виктория щебетала про свадьбу весной. И Артур молчал в ответ, а Стася сидела в здесь, внизу, с планшетом и чувствовала, как внутри что-то жжет, словно крапивница. Она не хотела называть это ревностью. Но самой себе, здесь, на ковре, при свете Дарвина, врать было уже бессмысленно.

А следом Стася вспомнила, как он сказал: «Она не мой выбор, а одобренный инвест-проект моей семьи».

Он не признавал Викторию невестой. И этот факт не шел из головы.

Он перевернул лист и случайно коснулся ее кончиками пальцев, на секунду. И в голове у Стаси вспыхнула не генетика и не дерматология, а молния. Она повернулась, и не думая поцеловала его. Потому что, если бы думала – не решилась бы.

Жадно, как тогда под мигающими аварийными лампами, но мягче. Стася с наслаждением вдохнула аромат кедра и антисептика. Его очки, о которых она думала из ночи в ночь, ткнулись ей в скулу. Артур замер на долю секунды, затем его рука осторожно легла ей на затылок.

Она отстранилась первой, сердце колотилось так, будто снова неслась на снегоходе в буран. На языке вертелись слова, не «простите» и не «это было ошибкой», а другие.

И в этот момент он поцеловал ее снова, нежно и медленно. И она растворилась в поцелуе так, словно это первый раз, когда она целовалась не потому, что боялась отказать, не потому, что кто-то ждал у подъезда. А потому что сама этого хотела.

Когда они наконец разомкнулись, Артур некоторое время смотрел на нее, потом сглотнул и серьезно заявил:

– Это было сигмово.

– Что?

– Сигмово, – повторил он менее уверенно. – Я слышал это слово. В одном из в… то есть в одном видео. Это же что-то хорошее?

Стася засмеялась так, что сложилась пополам, прямо на ковре, среди распечаток, хохотала она до слез, до икоты, прижимая ладони к лицу. Артур смотрел со все нарастающей тревогой.

– Я имел в виду, – торопливо начал он, – что это выходило за пределы трех сигм. Событие с вероятностью ниже ноль целых трех десятых процента – почти невозможное. Я не хотел вас оскорбить, я…

Стася, было успокоившись, прыснула вновь.

– Вы… – выдавила она. – Только что… назвали наш поцелуй… статистической аномалией…

– Я назвал его невозможным. Это не одно и то же.

И тут она увидела, явно и четко. Прямо на его лице, которое у него обычно показывало только заставку. Как в глазах что-то сдвинулось и челюсть напряглась. Как он, еще секунду назад растерянный и живой, вспомнил. Помолвку, родителей, инвесторов, договоры. Она почти услышала, как у него в голове шевелятся мысли о Виктории, и от этого стало так холодно, что смех замерз у нее в горле.

Он отстранился, немного – на ширину ладони, но эта ладонь была шире ледника за окном.

– Простите, – пробормотала Стася, поднимаясь так быстро, что хрустнули коленки. – Это была ошибка.

– Стася…

Она уже выбежала. Термос остался на ковре.*

*[Прим.автора: Дорогой друг, Стася не видела того, что было дальше, и не может рассказать, так что расскажу я. Артур долго сидел на полу. Потом поднял руку и тронул губы кончиками пальцев, как трогают свежий шов, проверяя, не разошелся ли. Посмотрел на дверь. На ковре стоял графитовый термос с веточкой малины. Он поднял его, открутил крышку. Внутри плескался уже не горячий шоколад. Артур Лазарев, который за всю жизнь не выпил ни одного сладкого напитка по собственной воле и считал сахар ядом для когнитивных функций, сделал глоток. Было сладко. Со вкусом ее губ. Он допил до дна и потом долго держал пустой термос в руках, как держат пробирку с единственным в мире образцом.]

На следующий день Лазарев стал невыносим.

В девять ноль-ноль он вошел в свою лабораторию, где Стася уже сидела над серией, и первым делом достал из кармана термометр. Не обычный, а титановый, тонкий.

– Двадцать одна целая восемь десятых, – сообщил он пространству. – Должно быть двадцать одна целая и пять.

И пошел перенастраивать климат-контроль.

Потом он потребовал, чтобы все утро было посвящено «AR15». Все утро. Не три часа, как в их расписании, а все. «Эпидерма» подождет, у нее нет сингапурского конкурента. Стася открыла рот, чтобы напомнить про уговор, и закрыла. Потому что он не смотрел на нее. Даже когда спрашивал про данные. Смотрел в монитор, в таблицу, в термометр, куда угодно.

А вскоре под потолком раздался хлопок крыльев. Лорд Генри, взъерошенный, как после драки в баре, влетел в приоткрытую дверь и забился на верхнюю полку стеллажа с реактивами.

– Что он здесь делает? – Артур поднял голову. – Это стерильная зона.

Ответ прибыл через три секунды на четырех лапах. Баунти влетел в лабораторию, как шоколадная торпеда, без поводка, без хозяйки и без каких-либо тормозов, проскользил по идеальному полу на поворотах, как хоккеист, и замер под стеллажом, глядя вверх взглядом, в котором читались вечность и голод.

– О, позор на седины моей матушки! – возопил Лорд Генри с полки. – Смерд! Прочь! Прочь, мохнатый плебей!

Баунти прижал уши, присел, собираясь прыгнуть. Потом передумал, потому что полка была слишком высоко даже для него. Обвел лабораторию взглядом, ища способ, и заметил на краю стола штатив с пробирками. Маленькими, аккуратными, с прозрачной жидкостью и этикетками, подписанными ровным почерком с длинной палкой у «т».

Кот встал на задние лапы, положил передние на стол и деликатно, как дегустатор, лизнул крышку одной из пробирок. Потом попробовал взять ее зубами.

– Нет! – Артур вскочил так резко, что кресло Okamura откатилось к стене. – Нет, нет, нет! Это биоматериал стоимостью миллион долларов!

Баунти вдруг осмысленно посмотрел на него, не выпуская пробирки изо рта. Потом медленно опустил ее обратно в штатив, правда мимо гнезда. Пробирка покачнулась, но устояла. Кот спрыгнул на пол, и вышел из лаборатории. Лорд Генри проводил его торжествующим клекотом.

– Изыди, чтоб тебе вечно гоняться за собственным хвостом!

Артур стоял посреди лаборатории, бледный, и держал штатив обеими руками.

Стася медленно подошла, поправила пробирку, поставила ее ровно в гнездо.

– Правда миллион? – спросила она.

Он молчал. Потом снял очки.

– Нет. Я преувеличил. Но материал ценный.

– Насколько ценный?

– Три недели работы.

Лорд Генри на полке, кажется, тоже задумался, и лишь через полчаса тишины покинул их.

Весь оставшийся день Стася наблюдала за Артуром. Как он придирается к температуре, к порядку на столе, к тому, что она оставила открытым файл. Как отворачивается, стоит ей подойти ближе. Как говорит «госпожа Миронова», хотя вчера дышал ей в затылок.

И к вечеру ее осенило. Так ясно, будто кто-то включил над ней холодную лабораторную лампу. Он делает ровно то, что делала она, когда пыталась остановить отношения, не вмешиваясь в них.

Он ее отталкивает! Специально. Строит из себя того самого доктора скукоту, каким был в первую ночь, потому что решил, что так будет лучше. Для нее. Чтобы уберечь от Виктории, от своей семьи, от того, чем пригрозил Коваль.

Глупец. Гениальный, титулованный, в очках, что ему безуговорочно идут… глупец.

Разве он не понимает, что ее так тянет к нему только сильнее?

Некоторое время она злилась на него, правда, самую малость. А после – решила провести эксперимент. Поежилась несколько раз потерла предплечья, и пробубнила. Совсем неслышно.

– Теперь даже тут холодно, ночами под старым одеялом мерзни, теперь и тут на работе мерзни. Прекрасно.

В этих словах не было ни секунды лжи, и девушка каждый раз меняя пододеяльник и замечая сбитые части наполнителя, или же загребая одеяло обеими ногами, старалась отбиться от мыслей сколько людей укрывалось одеялом, с которым они были так близки.

Артур на секунду замер, очевидно превратившись в слух. Но промолчал.

Стася ухмыльнулась, потому что он и прошлый раз молчал. Но его действия…

Дима пришел в пятницу, в семь вечера, когда Стася сидела в своей комнате с «Крампусом» и сырными крекерами и даже не думала о том, что Дима последнее время совсем пропал. Она думала о том, что сидит на новеньком одеяле, которые уже вечером после ее жалобы были заменены во всем цоколе. Жители ее этажа восторгались тем, как руководство заботливо к ним относится и обсуждали то, что сами того не замечая стали лучше работать и вкладываться в дело.

Выходит ее взаимоотношения с Лазаревым повышают КПД всего «Генезис Фарм», это Стасю сильно забавляло и заставляло ощущать себя на маленькую капельку, но все-же всесильной.

Но до этого вечера она действительно замечала, что ее друг словно пропал. То есть не так, Дима был. В столовой, в коридоре, у пульта. Но он больше не сидел с ней на кухне по вечерам, не приносил сплетни горячими, как пиццу, не звонил, чтобы рассказать, кого еще поймали на обходе блокировок. После фуршета, после того, как ушел под руку с Кирой, он будто переехал на другую планету.

И Стасе это не нравилось. Некрасиво не нравилось. Она сама понимала, что это мерзко, что Дима не обязан отдавать ей каждую свободную минуту, что у него может быть своя жизнь. И все равно злилась, как ребенок, у которого забрали игрушку, хотя он с ней и давно не играл, но все равно считал своей. Она прекрасно осознавала, что это было самое откровенное собственничество. Прямо как у Марка, и от этой мысли ее мутило.

Дима не постучал. Просто открыл дверь, вошел и закрыл ее за собой.

– Нам надо поговорить.

Голос был таким, что Стася отложила Брома.

– Дим?

– Магнитная волна, – сказал он. – Правое крыло. Отдел, который делает поле вместо куполов. Тестовый импульс в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое. Ты и Лазарев в его лаборатории. А на следующий день он проваливает доклад, который знал наизусть, а ты перестаешь понимать, что делаешь у Соболева.

Стасе стало холодно, хотя радиатор был исправен.

– Как ты…

– Как я узнал? – Дима засмеялся, но это был не смех. – Ваши странности были заметны и ранее, и меня поражало что вы проводите вместе столько времени, но я не подозревал, что возможно… подобное. А потом в буране он поставил диагноз обморожения первой степени, Стась. С реперфузией, с мраморностью дистальных фаланг. А он ведь генетик. И я две ночи сидел в логах, потому что я не идиот. Я сопоставил все. Отчеты, бронирования, запросы к библиотеке. Ты скачивала учебники по генетике для первого курса, он по дерматологии. Вы поменялись. Каким-то чертовым образом вы поменялись. А я об этом не знал.

– Дим, я хотела…

– Ты хотела? – Он наконец повысил голос. – Я нарушил ради тебя столько протоколов, что меня бы уже десять раз вышвырнули! Я протащил тебя сюда! Я прятал тебя от того урода! Я держал твой аккаунт, я врал начальству, я… а ты не сказала мне ни слова. Ты больше доверяешь ему. Небожителю, который до этого всего тебя за человека не считал!

– Я не могла! Он сам… мы оба… это случилось с нами обоими, Дим!

– Мне ты могла сказать! Мне! – Он снял очки и сжал переносицу, как делал Артур, и Стасю от этого жеста почему-то передернуло. Словно очки и это движение уже принадлежали в ее мире одному лишь Лазареву. – И знаешь, что еще? Вот тебе новость! Я сплю с Кирой. Не просто сплю. Мы вместе. Я влюбляюсь в нее, Стась, по-настоящему, и я наконец понял, каково это, когда все взаимно. Когда тебя видят. Когда на тебя смотрят не как на удобную функцию, не как на того, кто «всегда рядом, если что».

Стася открыла рот и закрыла. Ее вдруг начало бить странной редкой дрожью, наполненной жаром.

– Конечно, я же не в твоем вкусе, – Дима говорил уже тихо, и от этого было хуже, чем от крика. – Я же не самовлюбленный ублюдок, способный использовать девушку. Или вообще избить. Такие, как я, для тебя грязь под ногтями, да? Но неужели ты думала, что я буду вечно ползать у твоих ног?

Это было так больно, что Стася даже не заплакала. Больно, потому что он прав. Больно, потому что они оба знали это, но молчали, такова была игра. Но Дима, похоже, играть в это более не намерен. Она просто смотрела на него, как смотрят на рану, которую не чувствуешь, потому что шок.

– Интернет я у тебя забираю, – сказал Дима и надел очки обратно. – Для твоего же блага. Доступ заморожен. Все, что ты можешь случайно слить, пока бегаешь по центру с головой, полной чужих теломеров, больше не выйдет наружу. И у твоего небожителя тоже забираю. Передай ему.

– У… Артура?

– Он выпросил доступ не так давно. Сказал, что лично проследит, чтобы с твоего аккаунта не просочилось лишнего. – Дима невесело хмыкнул. – Не знаю что у вас в голове, но я в этом участвовать не собираюсь. И Киру не втягивай, не смей. Она по наивности похоже уже видит в тебе подругу. Но я теперь вижу какая ты и не позволю использовать и ее.

Дверь закрылась. Щелкнул замок.

Стася сидела на кровати и смотрела на полку. На явно выбранную им полку. На «Сияние», которого там не хватало. На пустое место между «Кэрри» и «Мизери».

Он смотрел все ее видео. Лайфхаки с коробками от чая. Обзор на «Куджо», где она миллион минут ревела над финалом и потом монтировала так, чтобы не было видно красного носа. Видео про то, как сделать держатель для пипеток из втулки от туалетной бумаги. Он читал книги, которые она советовала подписчикам.

Щеки горели так, будто она снова стояла у ледяной спирали с двумя блогерами и японской дыней.

Он знал ее больше, чем она думала. И от этого Стася вдруг почувствовала себя беззащитной.

Не в силах справиться со своими мыслями она отправилась к Вениамину. Не за подписью, не за «психологически чиста, способна продолжать работу». За помощью. Впервые за полгода.

Кабинет пах, как всегда, кожей, старыми книгами и немножко коньяком. Вениамин сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и когда увидел ее лицо, медленно убрал фляжку из руки обратно в карман. Это, пожалуй, было самым профессиональным, что Стася видела от него за полгода.

– Душенька, – сказал он мягко, – вы сегодня ко мне или к психологу?

– К психологу.

– Так и понял. Тогда садитесь. – Он указал на кресло. – Я вас слушаю.

И она рассказала. Не все, конечно. Не про магнитную волну. Но про Диму. Про десять лет дружбы, основанной на том, чьим другом он был до нее. Про то, как они вместе переживали общую потерю. Про то, как он для нее стал заменять другого человека, но явно надеялся на роль парня. Про то, что она замечала это, но старалась игнорировать, потому что боялась, что если объяснится – его не станет в ее жизни. Про то, как он вытащил ее, как прятал, как всегда был рядом, как она привыкла, что он рядом, как принимала это, не задумываясь, как воздух. А за воздух ведь не надо платить, он просто есть. Про то, что никогда не видела в нем мужчину, он всегда был ей братом. Про то, что когда он ушел к Кире, ей стало так плохо, словно кто-то вынул у нее из-под ног пол, а она ведь даже не хотела с ним быть. Про ощущения жжения, явно распознанные как ревность, за которыми следовал стыд от этого самого ощущения.

Вениамин слушал, не перебивая.

– Знаете, как это называется, Стася? Когда человека держат рядом, потому что с ним безопасно, но не хотят быть с ним?

– Дружба? – с надежной прошептала она.

– Бомбоубежище, – сказал он. – Вы жили в Диме, как живут в бомбоубежище. Там тепло, там надежно, туда не долетают снаряды. Но в бомбоубежище не влюбляются. Из него выходят, когда бомбежка кончается. А вы боялись выйти, потому что для вас бомбежка не кончилась. Она у вас до сих пор ждет у подъезда, если я правильно понимаю.

Стася сжала подлокотники так, что побелели костяшки.

– Вы не виноваты, что не любили его так, как он вас, – продолжил Вениамин. – Но вы виноваты в том, что никогда не сказали ему об этом прямо. Потому что если бы сказали, пришлось бы признать, что бомбоубежище – это человек, а у человека есть чувства. Вот за это стоит извиниться. Не за то, что не полюбили.

Она вышла из кабинета через час, с красными глазами и подписанным бланком, на котором Вениамин, помимо стандартной формулировки, от руки дописал: «Проявила высокую способность к рефлексии». Лорд Генри на фонтане проводил ее молчанием. Но, кажется, сочувствующим.

Диму она нашла на кухне цоколя, где он в одиночестве ел макароны прямо из кастрюли. Он поднял на нее взгляд и не отвернулся. Уже хорошо.

– Прости, – сказала Стася. Села напротив. – Прости меня, Дим.

Он молча жевал.

– Я видела в тебе брата, – сказала она. – Всегда. С тех пор, как… ну, ты знаешь. Ты занял это место, и я даже не спросила, хочешь ли ты его занимать. Я любила тебя. Правда любила. Но не так, как ты бы хотел. И мне было так удобно, так безопасно, что я не видела, как тебе от этого больно.

Дима положил вилку. Его взгляд был мягким, полным заботы и жалости. Стася поняла, что он ее уже простил и была готова разрыдаться. Но терпела.

– А про волну почему не сказала?

– Потому что боялась. – Она сглотнула. – Ты служба безопасности. Если бы ты решил, что по правилам меня надо выгнать, я бы полетела прямиком туда. К нему. Страх, что я вылечу отсюда и попаду Егору в лапы, застил мне глаза. Я не рискнула. Даже с тобой, хотя на самом деле я знаю, что ты бы меня не предал. Прости.

Дима долго смотрел на нее. Потом вздохнул, длинно и устало.

– Я бы не выгнал тебя, дура, – сказал он. – Никогда. Правила правилами, но ты – это ты. Ты моя семья.

– Я знаю. Теперь знаю.

– И ты меня… прости. За то, что наговорил. Про грязь под ногтями. Это было…

– Правдой. Ну… немного. Но я правда выбираю явно не тех парней, с этим сложно поспорить.** – Стася слабо улыбнулась. – Слушай, а Кира. Она мне нравится, правда. Она конечно ну… сумасшедшая, кормит кота крабами и свистит в два пальца посреди фуршета, но она… она тебя видит, или если быть точнее – с трудом отводит от тебя взгляд. Ой нет, точнее и отводить не пытается. В общем, я это заметила.

**[Прим.автора: Смею предположить, дорогой друг, что она настолько выбирает не тех парней, что я смею предположить, взбесила этим даже госпожу судьбу, и лишь потому что судьба решила вмешаться, Стася оказалась в нужное время в нужном месте.]

Дима вдруг улыбнулся. Широко, по-мальчишески.

– Я предпочитаю называть ее поведение альтернативно спокойным. Но ты мне скажи, это что, благословение?

– Это оно самое.

– Чтож, спасибо.

Он придвинул к ней кастрюлю и вторую вилку. Макароны были переваренными и без соли. Стася ела и думала, что вкуснее ничего в жизни не пробовала.

Через два дня, на протяжении которых Артур то пытался Стасю оттолкнуть, то забывался и тянулся к ней, он обнаружил пропажу.

Один из трех планшетов исчез из ящика в кабинете. Тот, который Стася в самом начале определила как ловушку для конкурентов:с ковровой дорожкой вычислений, ведущей прямиком в яму. Вместе с ним пропали шесть криопробирок из холодильной зоны. Не самых ценных, но достаточно ценных, чтобы у Артура побелели губы.

– Я могу написать заявление в службу безопасности, – сказал он. – Официально.

– И тогда они начнут копать, – ответила Стася. – Кто, что, почему. Кто имеет доступ. А доступ имею я. И начнут задавать вопросы про нас, высматривать наши перемещения. А вдруг они узнают про то, почему я знаю ваш проект лучше вас?

Он замолчал.

– У меня есть идея, – сказала она.

Идея была простой и для нее привычной. Попросить Диму. Но не напрямую – что для нее не привычно, а через Киру. Потому что запрос от Бельской, небожительницы с верхнего яруса, которая могла потребовать записи с камер хоть ради того, чтобы проверить, куда опять удрал Баунти, не вызовет ни у кого вопросов для всех. А главное, будет благосклонно принят Димой.