Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

12. Глава, в которой мы узнаем историю прошлого Лорда Генри и не только его

Стеклянная оранжерея, с куполом – как подобает, пряталась за восточным крылом. Артур сказал о ней вскользь, за обедом. Стася переспросила: «Настоящая? Своя собственная?» Он сначала посмотрел с искренним непониманием, но вскоре опомнился.

А вечером туда отвел.

Внутри было влажно и тепло, как летом после дождя. Орхидеи висели в воздухе и распространяли тропический аромат – белые, фиолетовые, пятнистые, похожие на бабочек, которые забыли улететь. Лимонное дерево стояло в кадке и было все в желтых плодах. Настоящие лимоны —в декабре, под Москвой. За стеклом бушевала метель, а здесь капала вода с листьев.

– Кто-то из родителей этим увлекается? – не выдержала Стася.

– Нет, оранжерея исключительно для того, чтобы выращивать цветы и фрукты, – потом добавил: – Я прихожу сюда, когда хочу побыть один.

Они шли по дорожке из светлого камня. Он показывал: вот эта орхидея с Борнео, ее везли в специальном контейнере, вот эта редкая, ее больше нигде в России нет, вот особенные лимоны, которые никто не ест, потому что они для красоты. Стася слушала и кивала и думала о том, что человек, который прячется в оранжерее, чтобы подумать, наверное, очень одинокий человек.

Телефон в кармане завибрировал. Потом зазвонил. Мелодия была медленная, нежная, какая-то песня из старого фильма, которую она поставила на звонок сто лет назад и забыла сменить.

Стася не стала брать трубку. Засмеялась, сама не зная чему, от какой-то нервной неловкости, вероятно.

А он вдруг протянул ей руку.

– Позвольте?

Она не поняла.

– Что?

– Танец. – Он был серьезен. Абсолютно. – Меня учили вальсу с шести лет. Если что, я подскажу.

Она положила ладонь в его руку. Он обнял ее за талию. Привлек к себе, вплотную. И повел.

Они танцевали среди орхидей под мелодию звонка из кармана ее джинсов. Артур вел уверенно, легко, так, что она почти не касалась пола, и смеялась, а он смотрел на нее сверху вниз с тем выражением, которого она раньше у него не видела. По крайне мере до того самого момента, когда он помог ей слезть со снегохода – мягким, беззащитным.

– Лазарев… – Она задыхалась, глядя на расстегнутый ворот его рубашки, всего одна пуговичка, явно лишь для удобства а не напускной случайной очаровательности. Но только сейчас она поняла, каково смотреть на точку, притягивающую взгляд намертво. – Что мы делаем?

– Я двадцать восемь лет жил в стерильном боксе, – тихо сказал он. – Я думал, что человеческие эмоции – это дефект сборки. А потом в мою голову влетела сумасшедшая девушка в стоптанных кроссовках, которая ест горькую кожуру от мандаринов и разговаривает цитатами из хорроров. Девушка, которой настоящая жизнь и открытость интересам не помешала стать талантливым… нет! Гениальным дерматологом. Я восхищаюсь вами, Стася. Безоговорочно.

Он наклонился. Она закрыла глаза.

Мелодия оборвалась.

А телефон в кармане начал пищать. Уведомления. Одно, второе, пятое, десятое. Сыпались, как град по стеклу.

Стася открыла глаза и отстранилась, так и не позволив этому прекрасному мигу стать еще прекраснее.

Что-то было не так. Она достала телефон и посмотрела на экран. И после увиденного кровь отхлынула от лица так быстро, что закружилась голова.

Семь пропущенных звонков с неизвестных номеров. Двенадцать сообщений. Она открыла первое.

Спутниковый снимок – сверху, с большой высоты. Парк с ровными рядами елей, дом с башенками, стеклянный купол оранжереи.

Под фото подпись: «Я соскучился. Прятаться больше нет смысла, мы должны быть рядом, ты же знаешь».

Следующее: «Думала, я не узнаю, где ты?»

Следующее: «Настя. Ответь мне».

Настя. Он всегда звал ее Настей. Всегда. С первого дня. Специально. Потому что знал, как она это ненавидит. А когда она делала замечание, отвечал, что ей просто стоит сменить имя в паспорте на «правильное» и покончить с «этой дурацкой историей про имя».

Телефон выпал из рук, на каменную дорожку экраном вверх. На экране продолжали всплывать сообщения.

Стасю трясло. Она не могла вдохнуть. Воздух в оранжерее, влажный и теплый, вдруг стал густым и не проходил в легкие.

– Стася. – Голос Артура доносился откуда-то издалека. – Стася, посмотрите на меня.

Он держал ее за плечи.

– Это он, – выдавила она. – Егор. Он нашел. Он знает, где я.

И она все ему рассказала. Сидя на бортике кадки с лимонным деревом, пока за стеклом выла метель, а он сидел рядом и держал ее за руку и сочувственно смотрел в глаза. От чего ей хотелось выть еще сильнее, ведь она не имела права привыкать к этому взгляду.

Стася описала все с самого начала, как все началось три года назад. Каким Егор был идеальным, внимательным, дарил цветы и встречал после работы. Как потом стал встречать не после работы, а у работы, у подъезда, у магазина. Как они съехались, и он совсем незаметно, постепенно, стал решать, в чем ей ходить, с кем общаться, когда звонить маме. Как забирал телефон. Как в первый раз схватил за запястья, «просто чтобы не ушла делать глупости», а потом извинялся и плакал, стоял на коленях и она поверила. И во второй раз поверила. А в третий раз ушла в травмпункт и написала заявление.

– Заявлений было четыре, – сказала она ровно, глядя на орхидею с Борнео. – И освидетельствования, но это не помогло. Его родители работают… в особых структурах. Не олигархи, но деньги и связи есть. Все закрывали. Одно заявление даже поленились закрывать, сделали вид, что потеряли.

Рассказала и про то, что она не первая. Что до нее были две девушки. И одна, вроде как после, уже когда Стася сбежала: та продержалась месяц, быстро поняла, кто он, и теперь тоже прячется где-то. Про то, как он говорил: «Ты либо будешь моей, либо я тебя сотру». Про камеры в городе, и то, что он мог всегда знать, где она: у Егора был человек, который за деньги следил по городским камерам за тем о ком он якобы заботится.

– Я, наверное, засветилась, когда мы ехали из аэропорта, – сказала она. – Или когда выходила из машины. Где-то была камера. Где-то всегда есть камера.

– Поэтому Аляска, – медленно подвел итог Артур.

– Поэтому Аляска, – кивнула Стася. – Я уехала не только ради науки. Дима нашел место, где меня не найти. Никто не знает адреса, нет связи, нет соцсетей. Периметр, охрана, магнитные поля. Поэтому я так боюсь вылететь. За воротами центра он.

Артур молчал, но его рука напряглась в ее руке.

– Если он появится…

– И что ж вы, будете защищать? – Она слабо усмехнулась.

– Я не умею драться, – честно сказал он. – Но могу купить…

– Не надо ничего покупать. – Она положила палец ему на губы. – Просто будьте рядом. Этого достаточно.

Он поцеловал ее палец. Потом обнял так крепко, что стало трудно дышать, но по-хорошему.

Вторая волна сообщений пришла через сутки.

Стася сидела в библиотеке. А библиотека у Лазаревых была громадной, с винтовыми лестницами и корешками, по которым можно изучать историю книгопечатания. Артур показал ей полку с раритетами, где за стеклом стояло что-то на латыни и что-то, написанное, кажется, гусиным пером. Но читала она «Ребекку», которую привезла с собой. Особняк, ревность, темные коридоры. Очень кстати, она, похоже, этот выбор сделала назло себе же.

Телефон завибрировал.

«Красивые интерьеры, Настя. Думаешь спрятаться за спиной Лазаревых?»

Номер снова неизвестный, воздух снова кончился.

Она не помнила, как оказалась на полу. Забилась в угол между двумя стеллажами, прижав колени к груди. Руки не слушались. Сердце колотилось в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Дыши. Дыши. Считай. Раз, два. Не получалось.

Там ее и нашел Артур.

Она услышала шаги и испугалась сильней. Ее вдруг посетила мысль, что это может быть Егор. Что он уже нашел ее! Шаги остановились, потом сорвались на бег.

Он молча, даже не спрашивая, выхватил телефон, прочитал. И Стася впервые увидела, как с него слетает все. Весь аристократический лоск. Вся заставка загрузки. В глазах появилось что-то первобытное, звериное.

– Опять он? – тихо спросил Артур.

– Да, как видишь. Он психопат, Артур. Он найдет меня, не нужно было мне покидать «Генезис Фарм».

Артур опустился перед ней на колени. Прямо на паркет, в брюках от «Loro Piana». Взял ее ледяные руки в свои.

– Посмотрите на меня. Стася. Посмотрите на меня.

Она подняла глаза. Глаза были абсолютно сухими, по какой-то неведомой причине она переживала преследования Егора без слез.

– Если этот человек приблизится к вам, я сделаю так, что его семья потеряет все, а он уедет руководить метеостанцией на Земле Франца-Иосифа. – Вы в безопасности, со мной. Слышите?

Она кивнула, потому что хотела поверить.

Он притянул ее к себе. Она уткнулась носом в его водолазку (оттенка «викунья», конечно, но сейчас ей было плевать) и дышала его таким ставшим уже родным древесным ароматом, пока сердце не замедлилось.

Но стены не защищают от того, что внутри.

Ланская словно почуяла кровь. После той ночи, когда Артур не открыл ей дверь, она сменила тактику. Стала не громче, наоборот – тише, но ее издевки стали изощреннее и точнее, как скальпель.

Она не трогала Стасю при Артуре никогда. Но стоило ему отлучиться, как Виктория оказывалась рядом:

«Ваше платье. Кира Бельская, позаботилась на правах… покровительницы? Жаль огорчать, но вы явно не являетесь ее любимицей. Это прошлый сезон. И насколько я знаю, по этому лекалу сшито еще два экземпляра.»

«Вы так трогательно держите вилку. Словно это лопата, безумно умиляет.»

«Артур и раньше приводил… помощниц. Он щедрый, всем дает шанс, но они куда-то потом пропадают.»

Стася молчала как учила Кира: если Ланская бьет без свидетелей, лучший ответ – никакого ответа. Но колкости все-же цепляли, как занозы, особенно про помощниц. Она бы не удивилась узнать такое про Соболева, но неужто это касалось и Артура?

В один из таких моментов, за полдником, когда Артур с отцом в сотый раз обсуждали инвесторов из Азии, Виктория надела ту самую очаровательно убийственную улыбку и пропела.

– Валерия, вы говорили, что к Новогоднему ужину нужен сервиз? Тот, мейсенский. Прислуга сегодня с ног сбилась, бедняжки. Может быть, Стася поможет? Ей все равно нечем заняться, пока Артур занят. Ведь вы приехали помогать, разве нет так, дорогая?

Валерия улыбнулась такой сладкой и благосклонной улыбкой, что ей бы позавидовала гадюка.

– Прекрасная идея. Сара вас проводит, милочка. Поможете?

Отказать Стася не решилась. Не при хозяйке дома, которая смотрела на нее, как смотрят на прислугу, забывшую свое место, но все же в гостях у которой Стася была почти неделю, и судя по намекам Артура – останется еще на несколько дней.

Стася выдавила из себя улыбку и встала. Сара, пожилая экономка с седым пучком и слишком доброжелательным для этого места лицом шла впереди, несколько раз как-то странно, воровато оглянувшись.

Подвал был как второй дом под первым. Длинные коридоры с каменными сводами, винный погреб, кладовые. Вокруг была разложена сушеная лаванда, похоже, от моли. Тени от ламп плясали на стенах, как в фильмах ужасов.

У двери одной из кладовых молчавшая до этого момента Сара остановилась. Обернулась.

– Как зовут ваших родителей, девочка?

Стася растерялась.

– Анна и Виталий.

Сара на секунду закрыла глаза. Потом открыла, а в них появилось то, чего Стася не ожидала. Слезы.

– Я так и подумала, – сказала экономка тихо. – Когда услышала фамилию. Вы похожи на мать, у вас ее глаза и этот явно натуральный светлый цвет волос…

– Вы знали мою маму?

– Я здесь сорок лет. – Витиевато ответила Сара и открыла дверь кладовой. Внутри на полках стояли коробки с посудой, фарфор в соломе. Экономка прошла в самый дальний угол, отодвинула три коробки и достала четвертую. Картонную, старую, с выцветшей надписью маркером: «Архив. Не выбрасывать и не трогать». – Я должна кое-что вам показать. Давно должна была. Но не знала кому. – Она сунула коробку Стасе в руки. Тяжелую. – Если спросят, вы нашли ее сами. Случайно. Я вам ничего не давала.

– Что это?

Сара посмотрела на нее с жалостью, от которой Стасе вдруг стало страшнее чем от сообщений Егора.

– Правда, девочка. Только правда не всегда то, что хочется знать.

Стася открыла коробку прямо там, на холодном каменном полу подвала, при желтом свете, как только Сара покинула кладовую.

Сверху лежали фотографии. Старые, с загнутыми уголками, с тем выцветшим оттенком, какой бывает у фото из девяностых и нулевых.

На первой были четверо молодых, смеющихся людей в белых на фоне лаборатории. Высокий мужчина с черными волосами, которые потом станут седыми. Женщина с фарфоровым лицом, которое тогда еще не было фарфоровым, а было живым, смешливым. Игорь и Валерия Лазаревы.

И рядом с ними, обнимая Игоря за плечо, стоял ее отец.

Стася узнала его сразу. Эту улыбку, чуть кривую, на одну сторону. Эту родинку над бровью. Эти руки. А главное, рядом с отцом, прижимаясь к нему сбоку, стояла мама. Молодая, с волосами цвета салонного блонда, который у Стаси был от нее. Смеялась, запрокинув голову.

Они выглядели как друзья.

Руки задрожали, она перевернула фото в поиске подписи и конечно же нашла ее. На обороте почерком, который она узнала бы из тысячи, маминым: «Наш безумный квартет. Первый год работы над „Айдиалом“. Генезис».

Генезис.

Она перебрала другие фотографии. Лаборатория, конференция. Четверо на фоне какого-то плаката. И холл, тот самый холл «Генезис Фарм», с арочным окном, с фонтаном. Только фонтан был другим, попроще. Мебель тоже. Не было бархатных портьер. Не было клетки. Не было конечно же и Лорда Генри.*

*[Прим.автора: И раз уж мы здесь, дорогой друг упоминаем нашего господина пернатого, пора рассказать, откуда в «Генезис Фарм» взялся Лорд Генри. Появился он там совершенно случайно. У Олега Корнилова (того, который директор, а не который конкурент Артура) была старая знакомая, обожающая исторические фильмы, особенно про мушкетеров, и часами смотревшая их вместе со своим попугаем. Однажды Корнилов оказался в двухнедельном отпуске в цивилизации, чтобы разобраться с личными документами. Знакомая попросила приютить птицу, пока она слетает на море, улетела и, увы, уже не вернулась. Возраст, я же сказала – знакомая была старая. Корнилов к тому времени успел привязаться к попугаю, который приветствовал его по утрам словами «Доброе утро, сударь, ваш камзол помят», и забрал его с собой на Аляску. Любопытный факт: где-то в недрах документации «Генезис Фарм» хранится соглашение о неразглашении, где вместо подписи стоит отпечаток птичьей лапы. Когда его составляли, смеялись все. Но таков протокол. Птица, которая знает несколько сотен слов, по мнению службы безопасности, представляет потенциальную угрозу утечки информации. И, как мы уже видели, не зря.]

Под фотографиями лежали документы – протоколы, отчеты. Название проекта на каждой странице: «Айдиал». Четыре человека в списке авторов: Лазарев И., Лазарева В., Миронов В., Миронова А.

А дальше – служебная записка. Акт об уничтожении контрольных образцов и основной части данных по выведению формулы. Подпись: Миронов В. И решение суда, «Генезис Фарм» против Миронова В., который отец Стаси, очевидно проиграл. Сумма ущерба принесенного центру. Сумма, от которой у Стаси потемнело в глазах, она не знала, что все было настолько ужасно.

А на самом дне лежала еще одна фотография.

Трое детей в снегу. Две девочки… нет, мальчик и девочка двух, может трех лет, одинаково светловолосые, в одинаковых комбинезонах, а рядом – темноволосый мальчик постарше, серьезный не по возрасту, который держал в руках что-то, похожее на лопатку. Позади виднелся дом. Этот дом, с башенками.

Стася узнала себя и Мишу по комбинезонам. Ее брат-близнец смеялся как всегда – открыв рот, от чего мама постоянно говорила, что к.

Она узнала и мальчика постарше.

Она вспомнила его. Смутно, как вспоминают сон. Мальчик, который строил из кубиков что-то закрученное, спиральное, и не давал Мише это ломать. Мальчик, который однажды сказал ей отчаянно нюхал ее и говорил их родителям, что она пахнет как конфета. А она запомнила, что ее хвалят и продолжила клянчить сладкую водичку. Духи тогда были другие, «Маленькая принцесса». Детские, дешевые, и да… пахнущие малиной. Потом спустя долгие годы их перестали выпускать, и она страдала, а Миша копил карманные деньги, отказывался от школьных обедов и в итоге подарил ей «Снупи». Малиновый щербет. Похожий запах, тот. Что с ней до сих пор.

Это был его последний подарок. Стася сидела на каменном полу подвала с фотографией в руках, и ее трясло. Появление сообщений от Егора вдруг начали казаться сущей ерундой.

Потому что она знала все подробности истории с «Айдиалом» и людьми, которые сломали жизнь ее семьи и чью фамилию ее мама не говорила. И вот к чему это привело.

Правды, о которой сказала Сара, все не было в коробке, этого не было ни в одной бумаге. Ее ей рассказала мама, когда Стасе исполнилось восемнадцать, за кухонным столом, над кружкой чая. Мама никогда не называла имен. Говорила: «они». «Наши лучшие друзья с университета». «Люди, которым мы доверяли». Не называла компанию, не называла город. Говорила, что так безопаснее. Что Стасе не нужно знать.

Семнадцать лет назад. Две семьи, четверо ученых, одна формула. «Айдиал». Идеал. Формула, которая должна была исправлять поврежденные гены, лечить наследственные болезни, над которой работало четыре перспективных ума.

А потом «они» начали менять направление. Незаметно. Что-то убирали, что-то добавляли. Родители Стаси спросили напрямую, и «они» ответили: ничего не меняли, это часть, которая удаляет из ДНК плохие последствия, лечит. Но папа не поверил. Залез в почту и документы на компьютере, как теперь стало понятно, Игоря Лазарева.

И все понял.

Формула давно уже не должна была стать той, что будет лечить. Она должна была стать прививкой, которую колют в детстве детям обоих полов, под видом обычной. И после которой человек не сможет иметь детей, никогда. И ее уже были готовы купить. Правительства некоторых страны. Чтобы решать, какие слои населения могут размножаться, а какие нет. Тихо, под видом заботы о здоровье детей.

Родители Стаси не могли позволить Лазаревым играть в бога, тем более используя для этого часть разработок Мироновых.

Они уничтожили все. Свою часть работы, без которой «они» не смогли бы восстановить формулу, а заодно все образцы. Отец взял вину на себя. Сказал, что уничтожал один. Чтобы маму не тронули.

Их все равно тронули обоих. Отца лишили научных степеней. Маме закрыли все пути в любое стоящее место. Суд с центром отец проиграл.

Продали квартиры, машины, дом. Влезли в долги. Отец работал разнорабочим на трех работах. А потом погиб на стройке. Упал с лесов.

Жизнь отца была застрахована. Застройщик выплатил большую компенсацию. Этих денег хватило, чтобы закрыть долги и начать жить. Скромно, по средствам, но жить.

И мама со Стасей обе знали, хотя никогда не говорили этого вслух: он не просто упал. Он лез туда, куда не нужно было лезть. Раз за разом. Туда, где опасно. Специально. Чтобы они смогли жить.

– Вот почему они меня ненавидят, – прошептала Стася каменным стенам. – Не из-за меня. Из-за того, что мои родители оказались людьми.

Она поднялась к себе, забыв про второй сервиз, который обещала Саре поднять. Забыв про все. Коробку взяла с собой.

Вытащила из шкафа чемодан. Начала кидать туда вещи. Без разбора и уж тем более без попыток складывать их. Руки не слушались, вещи падали мимо. Она плакала, но не замечала, что плачет, пока слезы не начали капать на руки, в которых она уже минуту держала один носок.

Открылась смежная дверь.

– Стася, я искал вас, Сара сказала… – Артур замер на пороге. Посмотрел на чемодан. На нее. На коробку на кровати. – Что случилось?

– Я уезжаю.

– Что? Почему?

– Потому что ваша семья, – она развернулась к нему, и голос сорвался, – ваша идеальная, безупречная семья уничтожила мою!

Он смотрел на нее, как на прибор, который выдал абсурдные данные.

– О чем вы, Стася?

Она вывалила содержимое коробки на кровать. Он подошел медленно, взял первую фотографию. Четверо в белых халатах, надпись на оборотной стороне.

– Это… мой отец. И ваш?

– Мой. – Она ткнула пальцем в документ. – «Айдиал». Общая формула. Мои родители работали с вашими. Дружили с университета. А потом ваши родители решили сделать из формулы вакцину. Чтобы люди не могли иметь детей, чтобы контролировать популяцию, чтобы вести селекцию на человеческом уровне! Чтобы продавать эту возможность правительствам. Решать, кому размножаться, а кому нет. Мои родители узнали это и уничтожили все. И ваш отец за это отобрал у моего все. Степени, работу, имя. Мы продали все, что у нас было. Мы жили в долгах. Папа работал на стройке. И…

Она не договорила. Не смогла.

Артур стоял с фотографией в руках. Лицо у него было белым, он медленно качнул головой.

– Но это невозможно.

– Это правда, я нашла эту коробку в вашем подвале! Ваш отец еще и получает удовольствие, видимо, от хранения этих бумаг!

– Здесь акт уничтожения образцов. Подписанный вашим отцом. – Он взял документ, и Стася видела, как дрожат у него пальцы. – Решение суда, описан ущерб. Ваш отец уничтожил общую работу и это задокументировано. Про изменение в принципе работы формулы здесь нет ни слова.

– Потому что про нее никто не стал бы писать! Вы что, думаете, такое вносят в протоколы?

– Я думаю, что обвинение такого масштаба без доказательств – это клевета. – Голос у него вдруг стал холодным, лабораторным. Тем, первым, из ночи магнитной волны. – Вы сами учили меня не делать выводов по одной точке.

– Вот именно! – крикнула она. – Вот именно! А вы делаете! Вы берете одну бумажку, подписанную моим отцом, и не видите за ней ничего! Вы слепой, Лазарев! Вы всю жизнь слепой! Вы видите только то, что вам удобно видеть!

– А вы видите то, что вам рассказала мать! Ребенку! Без единого документа!

– Моя мама не лжет! И она мне рассказала это уже после совершеннолетия!

– А мой отец, по-вашему, чудовище?

Они стояли друг напротив друга посреди комнаты, с разбросанными по кровати фотографиями, и кричали. Впервые не как ученые и соавторы, не как два человека, которых свела магнитная волна, а как дети своих семей. Каждый защищал своих и был уверен в своей правде.

Стася замолчала первой, но успев обвинить Артура в том, что он идет по следам отца и подкрадывается к ее «Эпидерме».

Артур опустил глаза на вторую фотографию. Ту, где трое детей в снегу.

– Это я, – огласил он уже очевидное.

– Вы.

– А это вы. – Палец коснулся светловолосой девочки. – И… Кто это?

Стася отвернулась к окну. Там мела метель, ели в парке гнулись под ветром, даже гнулись они аккуратно, как под линеечку. В этом доме не только Виктория пластиковая, ту пластиковое все. И тут ей, Стасе, не место.

Она все же ответила.

– Миша. Мой брат-близнец. Он погиб в аварии, когда нам было пятнадцать.

– Иногда мне кажется, – добавила она окну, – что я живу за двоих. Что во мне есть и он, и я.

– Тот аромат. Малина…

– Его последний подарок.

Он аккуратно отложил фотографию.

– Я вас помню, – он кивнул в подтверждение своим мыслям. – Не именно вас, а запах. Я всегда чувствовал, что знаю его… Но не понимал, откуда.

Она пожала плечами.

Артур взял решение суда, следом акт уничтожения, принялся их изучать.

– Пятнадцать процентов жизни. Сингапур, Гонконг, Токио. Никаких квот для госсектора. – С этими словами он поднял глаза, и было них нечто, похожее на ужас. – Родители хотели сделать жизнь товаром в прошлом. А я… делаю это в настоящем. Я даже не задумывался, просто наслаждался наукой.

– Задумайтесь. Пока не поздно.

Артур промолчал, но Стася видела, как в его глазах что-то рушится. Беззвучно, как оседает снег с купола.

Но он явно не верил до конца – цеплялся за отца, за фамилию, за то, на чем стоял всю жизнь. Это было его право, точно так же, как ее правом было верить маме.

Она достала телефон и набрала номер, который знала наизусть.

– Мам, привет. Забери меня, пожалуйста. Да, прямо сейчас.

Мама приехала через полтора часа. Сквозь метель, на старенькой машине, которую Стася помнила с детства. Когда Стася назвала адрес, в трубке повисла долгая, больная тишина. Следом мама сказала лишь: «Я еду».

Девушка спустилась в холл с чемоданом, Артура не было. Он ушел к отцу, сказав: «Мне нужно поговорить с ним» и больше она его не видела.

Зато в холле ждала Валерия у подножия лестницы, в уже другом шелковом кимоно, с листком бумаги в руке и протянула его Стасе.

Чек с таким количеством нулей, что Стася сбилась со счета.

– Купите себе лабораторию, – мягко сказала Валерия. – Хорошую, где угодно. И исчезните из жизни моего сына, госпожа Миронова.

– Серьезно? Решили разыграть сцену из дорамы? – как бы не было страшно и жутко, на этом моменте стало смешно.

Валерия лишь молча закатила глаза.

Стася весело улыбаясь взяла чек и порвала его. Пополам, потом еще раз, потом еще. Мелко-мелко, как конфетти. затем бросила обрывки Валерии в лицо так, как видела это на экране. Только вот удовольствия это не принесло никакого.

Обрывки посыпались на кимоно, на идеальную укладку, на паркет из карельской березы.

– Моя семья, – сказала Стася, – не продается. В отличие от вашей.

Развернулась и выбежала на крыльцо, в метель. Без шапки, и в расстегнутом пуховике.

У крыльца стояла мамина машина, а рядом мама, с волосами припорошенными снегом. Стася врезалась в нее, вцепилась руками в ткань пуховика, как в детстве.

А в дверях дома стояла Валерия Лазарева и смотрела на маму. С обрывками чека в волосах.

Мама взглянула на нее лишь мельком.

Ни одна не сказала ни слова. Взгляды у обеих были такими, что снег между ними, казалось, должен был заледенеть еще сильнее.

Мама ничего не спрашивала, просто вела машину, изредка касаясь Стасиной руки. Девушка же молчала, смотрела в окно на метель и думала, что сейчас приедет домой, упадет в свою старую кровать, и все это окажется сном.

Когда они подъехали к дому, Стася заметила напротив подъезда знакомую машину с тонированными стеклами. Мотор работал, из выхлопной трубы шел пар.

А рядом, прислонившись к капоту, стоял он. В черном пальто и с сигаретой. Высокий, красивый, с улыбкой, от которой три года назад у нее подкашивались колени.

Егор.

Он заметил их, выпрямился. Бросил сигарету в снег и улыбнулся еще шире.

Стася вжалась в сиденье и почти перестала дышать.

– Мама, – прошептала она. – Не останавливайся, пожалуйста.

Мама бросила взгляд на человека у черной машины и поехала дальше. Мимо подъезда, мимо Егора, мимо черной машины.

За угол, а там остановилась.

– Рассказывай все.

И Стася рассказала, выдала историю так подробно, как это было возможно второй раз за эти дни в течении трех лет. Про запястья и то, как она эти самые синяки от нее, мамы, прятала. Про заявления и то, почему она уехала в «командировку», из которой нельзя звонить. Про сообщения, спутниковые снимки и доступ к камерам. Про то, что он не отпустит, никогда.

Мама слушала, стиснув руль так и замерев. Когда Стася закончила, мама достала телефон и набрала номер.

– Толя. Это Аня. Мне нужна помощь, всей семьи прямо сейчас. Дочь в беде.

Через сорок минут у дома тети Гали, куда мама отвезла Стасю, стояло шесть машин. Приехали все. Дядя Толя, огромный, с бородой и в тулупе. Двоюродные братья Костя и Рома, оба под два метра, оба бывшие хоккеисты. Тетя Галя с термосом и пирожками. Даже бабушкина сестра тетя Валя, восьмидесяти двух лет, в шубе и с тростью, которой, как она сказала, «могу и по хребту». И седьмая, черная, тонированная как бы случайно появилась в отдалении, а рядом человек с сигаретой и улыбкой.

Стасю посадили в машину к дяде Толе. Костя и Рома просто подошли и встали у черной машины. Просто встали. Двое бывших хоккеистов, с руками, как лопаты, у водительской двери. Егор не смог сесть в машину. Не смог поехать следом. Не смог продолжить то, что задумал не вступив в драку с теми, кто может дать ему сдачи.

Дядя Толя вывез ее по трассе, где не было камер, в пригород, в частный дом к троюродной сестре.

Там Стасе предстояло прожить три дня, пока Дима через знакомых из центра не организует ей обратный рейс. И три дня она спала на раскладушке под пледом, который пах чужим стиральным порошком, ела пирожки тети Гали и ни разу не включила телефон.

Когда она садилась в неприметную машину, которая должна была отвезти ее на частный аэродром, мама обняла ее и сказала на ухо:

– Твой папа гордился бы тобой. И я горжусь. А это все – шелуха, переживем.

Стася не спросила, за что. Боялась, что заплачет и не сможет остановиться.

«Генезис Фарм» встретил ее белой пустотой, отсутствующим сиянием и Лордом Генри, который, увидев ее, промолчал, чему Стася теперь была рада.

Кира и Дима ждали в холле, девушка порывисто обнялась с подругой. Дима уже взял ее чемодан и неловко молчал, Стася знала эту самую неловкую тишину. Он переглянулся с Кирой, и окончательно развеял надежду, что неловкость показалась.

– Ты уже знаешь? – спросил он, пряча взгляд.

– Что именно?

Кира вздохнула и достала телефон. Открыла местный мессенджер и повернула экран к Стасе.

Фотография, а на ней бальный зал в поместье Лазаревых. Люстры, свечи, гости в смокингах и вечерних платьях. В центре зала – Виктория Ланская. В струящемся платье, с идеальной укладкой. Улыбающаяся и протягивающая руку к камере.

На ее безымянном пальце сверкало кольцо.

Рядом стоял Артур в черном костюме-тройке. С лицом, на котором застыла заставка загрузки.

Подпись: «Помолвка года. Лазарев и Ланская. 31.12. Поздравляем!»

Как быстро они все устроили, стоило Стасе только уехать. Радовало лишь то, что она этого не видела лично. Но… этого ведь стоило ожидать, и нечего удивляться.

Стася вернула телефон.

– Круто, – сказала она. – Я за них рада.

– Угу, – промычала Кира.

– Правда.

– Угу, – вторил своей девушке Дима.

Стася взяла у него чемодан и пошла к лестнице в цоколь.

Конверт она нашла на следующий день.

Он лежал на подушке ее кровати. Белый, без марки, без обратного адреса. А дверь была заперта. Она точно помнила, что заперла.

От конверта пахло. Сладким табаком и ванилью. Этот запах она узнала бы из тысячи. Этот запах три года жил на ее одежде, на ее подушке, у нее в волосах, в ее страхах.

Дрожащими руками она открыла конверт, сидя на полу, потому что ноги совсем не держали.

Внутри лежала фотография. Не спутниковый снимок. Нормальная фотография, сделанная с близкого расстояния, хорошей камерой. Она болтает с Кирой в холле «Генезис Фарм», у фонтана.

На обороте одно лишь слово: «Нашел».

Стася не помнила, сколько просидела на полу. Помнила, как не могла вдохнуть. Как стены комнаты без окон начали сдвигаться. Как она нашарила телефон и открыла корпоративный мессенджер, единственное, что работало в центре.