Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

Но не помнила как и почему написала сообщение именно этому человеку. То есть причины, почему в таких случаях надо писать ему – все же очевидны.

«Вениамин Львович. Мне плохо. Пожалуйста».

Он пришел через шесть минут, сам. Вениамин Фрейн, который ни разу за годы работы в центре не приходил к пациенту, а ждал в своем кабинете, с фляжкой и коньяком. Сейчас стоял в дверях ее комнаты в цоколе, растрепанный, запыхавшийся, как будто бежал по лестнице, ах да – он ведь и бежал.

Она молча открыла ему дверь, набрала воздуха но затряслась, так и не смогла ничего из себя выдавить. Психолог посмотрел на нее. Потом на фото и записку.

И выругался такими словами, которые небожителям ну точно не по статусу.

– Е-мое, – наконец выдохнул Вениамин и сел рядом с ней на пол. – Сталкер? Давно?

– Три года.

– И он здесь? В центре?

– Либо он сам, либо тот, кто ему помогает. – Стася показала на фото. – Это холл. Это снимали внутри.

Вениамин долго смотрел на фотографию. Потом достал из кармана фляжку, открутил крышку и протянул ей.

– Для профилактики.

Она мотнула головой.

– Надо рассказать Лазареву, – сказал Вениамин.

– Нет.

– Он же ваш рыцарь теперь, если я правильно читаю сплетни. Он за вас на весь ресторан орал.

– А теперь он обручился, – прошептала Стася. – С другой.

Вениамин забрал фляжку, отпил сам и фыркнул.

– Ну и дурак. – Он вернул крышку на место. – Но все равно скажите ему. Или скажу я.

Стася не ответила. Она смотрела на фотографию в своих руках и так хотела вернуться в ненавистное ей поместье, в ночь рождества, когда они лежали после их первой крупной ошибки и слышали сердца друг друга.

13. Глава, в которой Артур Лазарев узнает, кому принадлежит его жизнь, и что микроволновка – вовсе не стерилизатор

Холл «Генезис Фарм» в первые январские дни напоминал гостиную богатого дома, где праздник уже отгремел, а хозяева из лени или суеверия не спешили разбирать украшения. Живые еловые гирлянды под арочным потолком пожелтели на кончиках, серебряные шишки тускло поблескивали. У подножия фонтана все еще возвышалась пирамида подарочных коробок, обтянутых алым бархатом в тон портьерам вокруг клетки Лорда Генри. Все они, конечно же, были пустыми и служили декорацией: в этом месте даже пустота должна была выглядеть дорого. В воздухе держались остатки корицы и хвои, смешанные с привычной фильтрованной свежестью, в которой кто-то когда-то решил развести альпийские луга посреди вечной мерзлоты.

Вертолет высадил Артура сорок минут назад, чемоданы уже унесли в номер, а он вместо того, чтобы подняться к себе, уже в третий раз пересекал мраморный пол от арки к фонтану и обратно, как маятник со сбившейся амплитудой. Он бродил по атриуму, ощущая, как трескается привычная структура его рационального мира. В воздухе витала удушливая тревога, и Артур впервые такое ощущал.

Внезапно из-за колонны вылетело огромное шоколадное тело. Баунти несся с такой целеустремленностью, как бывает у инвесторов, почуявших азиатский рынок, и пробежал так близко, что задел хвостом брючину Артура. Кот проскользил на повороте, но внезапно посреди разбега замер, будто у него кончился заводной механизм, зевнул во всю пасть и с невозмутимым видом взгромоздился на итальянское кресло, заняв все сиденье и половину подлокотника, брезгливо скинув декоративную подушку с вышитым логотипом центра.

Следом раздались хлопки крыльев.

Лорд Генри вылетел из-за портьер, описал круг у арочного окна и сел на золотую жердь над входом в столовую. Оттуда открывался лучший обзор на всех, кто заслуживал его осуждения, то есть на всех. Баунти тут же поднялся. Сонливость слетела с него, словно ее сдуло сквозняком, шоколадное тело вытянулось в напряженную линию, хвост взлетел вверх, распушился и медленно заходил из стороны в сторону, а огромные лапы бесшумно скользнули с кресла на мрамор.

– Я бы не советовала, – лениво предупредила Кира Бельская, появившаяся из арки следом за котом. Волосы с розово-пепельными концами были собраны в небрежный пучок, из которого торчал карандаш, явно забытый там еще утром.

Кот не послушал. Он подобрался почти вплотную к жерди, присел и подобрал задние лапы для прыжка. Лорд Генри взирал на него с выражением древнего аристократа, которому предъявили счет за отопление родового замка за последние три столетия.

Баунти прыгнул, попугай распахнул крылья, а кот, разумеется, не долетел – зацепился за край жерди, на секунду повис, как огромная шоколадная шуба на слишком хлипкой вешалке, и рухнул вниз. Но вместо того, чтобы вскочить и броситься снова, он вытянулся на мраморе во весь свой генетически отредактированный рост и замурчал так, что звук почти обрел эхо.

Лорд Генри наклонил голову и посмотрел на поверженного противника одним глазом.

– Какая неожиданная капитуляция, сэр, – произнес он с глубочайшим презрением. – Вы напали на империю, а закончили ковриком у камина.

Баунти замурчал громче. Быть ковриком у камина он, похоже, считал занятием приятнее, чем покорять империи.

Артур обнаружил, что улыбается. Улыбка возникла без его разрешения, как в последнее время возникало многое, и он не стал ее прогонять: она была первой за бесконечную неделю, прошедшую с тридцатого декабря. Лорд Генри заметил это движение губ, медленно повернул голову, и перья у него на загривке поднялись дыбом, так что он стал похож на взбитую подушку.

– Все должны знать! – провозгласил попугай, распушившись почти в полтора раза. – Доктор скукота ходил в цоколь! Он смеялся над шутками плебейки!

Несколько человек у фонтана обернулись. Две ассистентки с верхнего яруса, пившие кофе на мягком диване, переглянулись так, будто им бесплатно показали вторую серию мыльной оперы, которую они давно и безуспешно ждали.

– Я не смеялся, – проворчал Артур. За прошедшие недели он смирился с тем, что доктор скукота – это он, и прозвище прилипло к нему в стенах центра так же прочно, как фамилия. – Я называл это статистической аномалией.

– Запишите в протоколы! – не унимался Лорд Генри, перебирая лапами по жерди. – Доктор скукота теряет хватку!

Кира смотрела на Артура оценивающе и откровенно недобро. Такого взгляда он от нее прежде не получал: ни после упрека за сорванный дедлайн, ни после снегоходов, ни после фуршета, на котором она свистела в два пальца. Так смотрят на человека, который взял у тебя любимую книгу и вернул с кофейным пятном на титульном листе, да еще сделал вид, что так и было. К его величайшему сожалению он понимал, почему Бельская пепелила его взглядом и был согласен с тем, что она имеет на то право. Артур почувствовал, как к скулам приливает жар, поправил идеальный воротник своей водолазки, и поспешил уйти, изображая неотложные дела.

Неотложные дела ждали его в цоколе.

Лестница вниз оставалась такой же бесконечной и лишенной лифта. Артур прошел по коридору, который теперь знал наизусть, мимо двери с рыжим котом, мимо таблички Ахмедовой и таблички Суна, чья фамилия больше не вызывала у него азиатской паранойи (почти), и остановился у двери с крошечным стикером малины в правом нижнем углу.

Он постучал три раза, с одинаковыми интервалами.

Никто не ответил, но Артур слышал, как скрипнула кровать, с одним из тех матрасов, что он когда-то выбил для всего цоколя ради сна одного человека. Что-то мягко упало на пол, наверное, книга. А вскоре замерли у двери, так близко, что их разделяли сантиметры прессованного дерева. Из щели под дверью тянуло едва уловимым ароматом малины, и от этого запаха внутри у него что-то сжималось.

Он постучал снова, потом еще раз, тише, а потом просто обреченно приложил ладонь к двери.

Тишина за дверью была такой отчетливой, что Артур наконец понял то, чего раньше не понял бы. Она стояла по ту сторону, в полушаге от него, и молчала не потому, что не слышала. Это молчание и было ответом.

Он опустил руку и побрел прочь, а память снова возвращала его к тому кошмарному разговору с отцом – в тот час, когда Стася собирала вещи. *

*[Прим.автора: Дорогой друг, прежде чем мы узнаем, как пройдет первая встреча наших героев после событий предыдущих глав, придется вернуться назад, в тот самый день, когда Стася кидала вещи в чемодан, не складывая их. Ты ведь наверняка хотел спросить, что делала Артур, после того как ушел со словами «мне нужно поговорить с ним». Я тоже хотела, поэтому проследила.]

Кабинет отца пах одинаково с самого детства Артура: кожей кресел, кубинскими сигарами из хьюмидора орехового дерева и старыми книгами, которые давно никто не открывал. Их держали ради корешков, подтверждающих статус владельца. В камине потрескивали березовые поленья, привезенные из какого-то особенного леса, где березы, вероятно, росли по линейке. Над камином висел портрет деда, основателя «Лазарев Фармаси». Дед смотрел с полотна точно так же, как отец смотрел сейчас на Артура: поверх бокала, в котором медленно таял лед.

Этажом выше Стася прощалась с домом, где ее никто не ждал. Артур стоял перед отцовским столом с документами из коробки, выровненными в идеальную стопку, и руки у него не дрожали только потому, что он им это запретил.

– Вы не отрицаете, – произнес он, и это был не вопрос.

Игорь Лазарев неторопливо отпил, поставил бокал на кожаную подложку и откинулся в кресле. В этой позе он принимал партнеров, которым собирался отказать.

– Зачем мне отрицать то, что ты все равно выяснишь? У тебя дедуктивный склад ума, я сам его воспитывал. – Он едва заметно пожал плечами. – Да, «Айдиал» развивался в этом направлении. Да, Миронов уничтожил образцы и свою часть данных. Жалею я только о том, что не сохранил тогда копий всего, над чем мы работали вчетвером. Непростительная ошибка для ученого. В этот раз я ее не повторил.

– Что это значит?

– Это значит, что все, что попадает на технику в этом доме, копируется на наш сервер. Каждая строчка, каждый график, каждая твоя пометка на полях. Ты ведь не думал, что лаборатория, которую я оплатил, работает исключительно на тебя?

У Артура похолодели кончики пальцев. Это был не страх, а ярость, слишком большая, чтобы поместиться в теле: она отливала от конечностей и собиралась в груди тяжелым раскаленным комом. Он вспомнил лист, исписанный двумя почерками, ее и его, встречающимися посередине. Этот лист лежал во внутреннем кармане пиджака: ему безотчетно хотелось иметь при себе физическое доказательство того, что это действительно произошло. Все остальное они по его многолетней привычке стирали и переписывали десятки раз. Гибрид, пришедший им в голову в ночь «щелчка», существовал пока только в их головах и на этом единственном листке. Эта мысль принесла облегчение, от которого стало стыдно, потому что оно было облегчением заговорщика.

– Вы хотели сделать товаром бесплодие, – медленно проговорил Артур. – Решать, кому рождаться, а кому нет.

– Мы хотели дать возможность решать, какое население будет устойчивым, – поправил отец. – Это был селекционный прорыв, который сорвали двое сентиментальных идиотов с недостаточным масштабом мышления. Тебе, как выясняется, его тоже не хватает. Ты даже не понимаешь, что именно тебе показали.

– Я понимаю достаточно, чтобы не позволить этому повториться.

– Только вот ты ни на что не влияешь. – Игорь подался вперед, и лед в бокале звякнул. – Голосование любым важным решениям в «Генезис Фарм» не проходит без моего участия. Финальная фаза твоих испытаний финансируется при моем участии. Одно мое слово, и деньги отзовут, лабораторию опечатают, а тебя вернут в Москву читать лекции первокурсникам о строении клетки.

– Тогда отзывайте. – Артур услышал собственный голос и удивился: ровный, почти скучающий, хотя внутри все звенело. – Я откажусь от наследства, от фамилии, от всего, что вы считаете моим до момента, пока я вам подчиняюсь. Мне безразлично.

В эту секунду дверь кабинета бесшумно открылась. Валерия Лазарева молча прошествовала сквозь кабинет и остановилась у камина. Отец нахмурился, он не терпел, когда в его разговоры вмешивались. Но мать улыбнулась ему так, как умела улыбаться только она и только ему, и складка на отцовском лбу разгладилась. Эти двое не только стоили друг друга но и явно умели общаться на уровне телепатии.

– Дорогой, – мягко улыбнулась Артуру мама, приняв у камина позу «боком» в которой всегда старалась быть на фотографиях, потому что выглядела в этой позе выше и стройнее. – Я же знаю, как дорога тебе эта девочка.

Артур посмотрел на мать, и на одно короткое мгновение в нем шевельнулась почти детская надежда. Женщина, которая дарила ему вторые идентичные часы, чтобы у него был запас спокойствия, сейчас скажет что-нибудь, что все изменит. Но увы, это была та же женщина, что дарила ему вторые часы, потому что ей было не важно даже попытаться узнать, что у него уже есть такие первые.

– Если ты хочешь, чтобы она не повторила судьбу своего отца, – продолжила Валерия тем же ласковым тоном, с тоскливой фальшивой улыбкой, – чтобы ей не пришлось идти работать… не знаю даже куда, кто ее возьмет с черной карточкой из «Генезиса», то не впутывай ее в нашу лигу. Все давно решено, ты это прекрасно знаешь. Позволь девочке жить свою жизнь и развиваться настолько, насколько для нее возможно, а сам выполни свой долг. Уговор о помолвке с Ланскими, приглашенные гости, нанятая обслуга, оплаченный праздник. Ты сделаешь предложение в новогоднюю ночь. Остальное не важно.

– Не с Ланскими, а с Ланской, – не выдержал Артур, исправляя обобщение.

– Нет, милый. – Мать покачала головой так терпеливо, будто объясняла ребенку, почему нельзя трогать горячий чайник. – Именно с Ланскими. Ваш союз и есть в первую очередь помолвка двух империй, а потом и брак. Помнишь ту песню, которую мы слушали, когда ты был совсем маленьким? Про королей? – Она улыбнулась притворно грустно и тихо пропела: – Но что ни говори, жениться по любви не может ни один, ни один король.

Артур молчал и слышал, как скрипят его собственные зубы.

– А если ты не послушаешь мать, – добавил отец, снова берясь за бокал, – у твоей подружки не будет будущего в науке. Хотя, признаю, она талантлива. Я наблюдал за ходом вашей работы, хотя признаю: она Миронова, дочь своих родителей. Жаль, что гены в ее случае передали и не благоразумность.

И тогда Артур с отвратительной ясностью подумал сразу три мысли, одну за другой, как три кадра на пленке. Первое – его собственные родители не видели ничего дурного в том, чтобы сделать кражу интеллектуальной собственности Мироновых семейной традицией. Второе – он не позволит этому случиться во второй раз. И третье – в каком костюме он будет делать предложение Виктории. Третья мысль была хуже первых двух, потому что пришла сама, без сопротивления, а напротив – с полным смирением.

Он принял решение покориться внешне, сделав предложение Виктории, чтобы защитить Стасю и уберечь ее от репрессий своего клана.

Артур вышел из кабинета, не попрощавшись, и пошел искать Стасю. Запах малины висел в коридоре второго этажа, у лестницы, в ее комнате с распахнутой смежной дверью и даже на подушке, которую он неосознанно взял в руки, чтобы вдохнуть аромат. Самой Стаси нигде не было. Сара подстерегла его у лестницы и заговорила вполголоса, постоянно дергаясь и оглядываясь.

– Ее забрала мама, Артур Игоревич. Полчаса назад. – Экономка помолчала. – Ваша матушка перед этим выписала девочке чек, просила оставить тебя в покое. Она его порвала. На мелкие кусочки, прямо в лицо. Я потом собирала их с паркета.

Артур закрыл глаза. Он представил эту сцену так ясно, будто видел ее сам: Стася в расстегнутом пуховике, конфетти из нулей и мать, у которой впервые в жизни не нашлось подходящей улыбки. И вздохнул, к собственному сожалению понимая, что так, наверное, лучше. Его родители были не тем обществом, в котором такая девушка могла бы дышать.

Предложение он сделал согласно поданному ему расписанию – тридцать первого, без пятнадцати полночь, в бальном зале под люстрами, в черной тройке, которую выбрала мать. Виктория протянула руку, гости зааплодировали, вспышки фотографов сосредоточились на кольце. Артур все это время думал о другом. Об угрозах отца и о человеке, который упал с лесов, потому что недооценил опасность Лазарева старшего. О том, что Виктория, при всей ее пластиковости, не заслуживала того, что он позволял ей годами заблуждаться насчет их будущего. И о том, что заблуждался он сам, когда верил, будто ему безразлично, кто станет его женой. Думал он и о фотографиях, которые через пару часов попадут в корпоративный мессенджер «Генезиса» через те аккаунты, у которых всегда есть лазейка наружу. Согласованная, конечно. О том, как Стася их увидит. Он убеждал себя, что спасает ее от себя, от своей семьи и от своей фамилии, и это убеждение держалось на нем, как плохо подогнанный костюм.

Виктория пришла к нему во втором часу ночи в шелковом пеньюаре и тонком халате, накинутом так, чтобы обнажалось плечо. Артур открыл дверь, увидел ее и не сдвинулся с порога, тем самым показывая, что не намерен гостью впускать.

– Ты что теперь, будешь вечно меня отталкивать, вспоминая интрижку с поломойкой? – Ее голос сорвался на второй фразе, но все же вернулся к шипению. – Артур, проснись! Это наш мир. Ей в нем не место!

– Не смей ее так называть. Ты не стоишь ее и на йоту.

– А если родители потребуют наследников? Тогда ты тоже будешь меня избегать?

– Тогда мы воспользуемся инсеминацией. Наука, к счастью, продвинулась достаточно далеко, чтобы я не был обязан ложиться с тобой в постель.

– Ты с ума сошел? А как же супружеский долг?

– Мы еще не супруги. А этот долг, как я понимаю, прекрасно выполняет Марк Соболев.

Виктория на секунду онемела. Артур видел, как под безупречным тональным кремом проступили красные пятна: вазодилатация, эмоциональная эритема, безвредна. Потом она взяла себя в руки.

– Ревнуешь, значит? Я специально хотела проверить…

– Мне безразлично, что ты хотела. Но не нужно быть ревнивцем, чтобы слышать, о чем гудит весь верхний ярус. Спи с кем хочешь. Только имей в виду: если твои похождения подтвердятся и дойдут до моих родителей, их позиция на счет тебя изменится очень быстро. В семье Лазаревых помятые фрукты выбрасывают в урну.

Он закрыл дверь. Виктория еще пару минут простояла за ней. Он слышал ее дыхание, частое и злое, а потом стук каблуков по паркету, удаляющийся и неровный. Артур прислонился спиной к двери, достал из кармана лист с двумя почерками и долго смотрел на то место, где ее круглая «а» встречалась с его длинной палкой у «т».

Всю жизнь Артур презирал Рождество, считая его сентиментальным мусором, избыточной тратой электричества и мишуры. Теперь та самая бессмысленная мишура, которой все еще был украшен центр, приковывала его взгляд в каждом коридоре. Золотые гирлянды на перилах лестницы, серебряные звезды над входом в столовую, крошечный венок над дверьми фитнес зала верхнего яруса, повешенный кем-то удивительно сентиментальным для их этажа. Каждая такая мелочь теперь напоминала ему о девушке, которая притащила в поместье гирлянду, и впервые за десятилетие наполнила одну из комнат поместья теми самыми волшебными огоньками.

Он думал о ней постоянно, с навязчивостью, которую раньше позволял себе только по отношению к формулам. О раздражении на ее костяшках от талька в перчатках, которое она никогда не лечила, потому что ей было некогда. О том, как всего пару недель назад, в три часа ночи, она сидела на полу лаборатории в обнимку с графитовым термосом и с горящими глазами доказывала ему, что теломераза упрямее любого человека и уступает только терпению. Там, внизу, в цоколе, пропахшем порошком и чужим супом, ходил живой вулкан в стоптанных кроссовках, который, сам того не зная, носил в себе его душу и сердце вместе с его генетикой.

Он увидел ее у фонтана через день после возвращения, за день до того, как им надо было встретиться в рамках рабочего расписания. Она стояла на мраморном бортике на цыпочках и протягивала Лорду Генри на ладони кешью, а попугай брал орехи с аристократической неторопливостью, словно делал ей одолжение. Серый свет из арочного окна падал на ее волосы, и они казались почти серебряными. Артур остановился в трех шагах и понял, что пришел сюда не случайно, хотя шел вроде бы в столовую.

– Добрый вечер.

Она вздрогнула всем телом, так резко, что кешью посыпались с ладони на мрамор. Обернулась, и в первую долю секунды на ее лице мелькнул не гнев, а чистый, животный испуг, какого он у нее раньше не видел. Потом она узнала его, и испуг сменился усталостью, а усталость – холодом.

– Артур Игоревич, здравствуйте.

– Нам нужно поговорить.

– Мы разговариваем. – Она спрыгнула с бортика и принялась собирать орехи, не глядя на него.

– Виктория мне претит, – сказал он тихо, так, чтобы не услышали ассистентки на диване. – Этот брак будет существовать только на бумаге. Я не…

Стася выпрямилась и рассмеялась. Смех был злой, короткий и совершенно на нее не похожий.

– Я видела фото. Черный вам, кстати, очень идет. И невесте идет аксессуар в виде вашего локтя, за который она так изящно держится. Особенно ей идет кольцо на безымянном пальце. Такой, знаете, крупный камень, прямо видно, что от души. Прошу вас, оставьте меня в покое хотя бы в последний выходной.

– Я даже не покупал этого кольца! Послушайте, Стася, это решение было принято не мной…

– А кем? Вашей тенью? Вы стояли там собственной персоной, я узнала вас по заставке на лице.

– Вы не понимаете, в каком положении я…

– Зато я прекрасно понимаю свое положение, – перебила она, и голос ее зазвенел так, что ассистентки совсем перестали делать вид, что пьют кофе. – Я понимала его с первого дня. Это вы, похоже, забыли, в каком положение поставили меня.

– Я… поймите, я пытался защитить…

– Кого⁈ Меня⁈ – она снова засмеялась. – А знаете что…

Они стояли друг напротив друга у фонтана, и Артур видел, как у нее дрожат губы и как побелели пальцы, сжимающие орехи. Он понимал, что если сейчас скажет что-нибудь не то, она уйдет, и уже не на минуту. Он не замечал, что за их спинами собралась небольшая аудитория: кто-то остановился с подносом, кто-то вышел из столовой и замер в арке, кто-то уже доставал телефон, чтобы вечером пересказать это в чате.

– Грядет дуэль! – вдруг проревел над ними Лорд Генри, хлопая крыльями так, что с верхушки фонтана полетели брызги. – Подайте мне мой секундантский камзол!

Стася замолчала на полуслове. Артур тоже. Только теперь они увидели людей вокруг, их любопытные лица и поднятые телефоны. Стася покраснела до корней волос, сунула оставшиеся орехи в карман и быстро ушла к лестнице в цоколь, не оглядываясь.

Работать вместе они, тем не менее, продолжили. Ни у одного из них не было выбора: знания друг друга продолжали медленно, как файл по плохому интернету, возвращаться только тогда, когда они находились рядом. Поэтому в назначенные часы Стася приходила в его лабораторию, кивала, садилась за второй стол и молча погружалась в работу. Они менялись проектами так же, как до поездки: она вела его «AR15», он ее «Эпидерму», а потом наоборот, чтобы каждый держал в руках и свое, и то, что досталось от волны. Холодильники гудели, центрифуги вращались, за окном изредка вспыхивало сияние, и в этом привычном шуме молчание между ними было почти осязаемым, как третий стол. Даже колонка гриб в те часы, когда они находились в B-14 передавала только тишину.

На третий день Артур не выдержал.

– Я хотел бы извиниться, – сказал он, не поднимая глаз от экрана планшета. Смотреть на нее было выше его сил. – Тогда, в поместье, я защищал своего отца, не подумав. Интуитивно, а когда подумал, понял, что ваши родители поступили правильно. Единственно правильно. Мне жаль, что я не сказал вам этого сразу.

Стася долго молчала. Он слышал, как она перестала стучать по клавиатуре.

– За это я вас прощаю, – наконец сказала она ровно. – Вы защищали свою семью, а я защищала свою. Это честно.

Артур поднял глаза, и она тут же отвела свои, но он успел увидеть в них то, что прежде бы пропустил: она не договорила, и все главное пряталось в оставшейся половине фразы.

– Но? – спросил он.

– Но то, что вы сделали предложение Виктории, а потом смотрите на меня вот так, – она сделала неопределенный жест рукой, будто пыталась нарисовать в воздухе его взгляд, – этого я вам не прощаю. Вы же пытались доказать мне, что вы не такой, как Марк.

– Я и не такой.

– Тогда почему вы пытаетесь слепить из меня любовницу, с которой вам еще и выгодно сотрудничать в работе?

Артур почувствовал, как у него холодеет в груди.

– Простите, я не… я не смею.

– Смели. Много раз смели. В доме ваших родителей, под носом у вашей невесты…

– Она еще не была…

– Это лишь бюрократия! – Стася вскочила, и стул отъехал к стене. – Слушайте, я тоже виновата, мы совершали эти ошибки вместе. Но хватит обманываться и обманывать меня.

После этого она перестала говорить с ним о чем-либо, кроме работы. А Артур начал замечать то, что раньше ускользнуло бы от его внимания. Стася стала вздрагивать от резких звуков. Когда хлопала дверь в коридоре, она поворачивала голову так быстро, словно ждала удара. Когда кто-то проходил мимо, она замирала, и пальцы на клавиатуре каменели. Стася больше не садилась спиной к двери. Раньше он бы решил, что это нервы или недосып. Теперь он точно понимал: она чего-то боялась.

К концу второй недели Стася оттаяла и даже улыбнулась, когда он по ошибке назвал ретиноевую кислоту «ретинолом для взрослых», потом спросила, читает ли он «Сияние». Он ответил, что дошел до сцены с живой изгородью и теперь не сможет смотреть на кусты в оранжерее без содрогания. Стася засмеялась, коротко, но Артур почувствовал себя так, будто после долгой серии отрицательных результатов получил первый положительный.

В этот момент дверь лаборатории открылась, и вошла Виктория.

В элегантном лазурном платье, которое он еще на ней ни разу не видел (а разве может быть иначе?), с бутылкой виски в руке, темной, пузатой, с этикеткой, на которой значился год, дающий понять что выдержка напитка превышает возраст любого из здесь присутствующих. На безымянном пальце сверкало безвкусное огромное кольцо.

– Привет от папы, – пропела она, ставя бутылку на столешницу, без подставки. Артур машинально отметил это и тут же разозлился на себя за то, что отметил. – Он считает, что пора обсуждать дату свадьбы. Май или июнь, как думаешь? Мама настаивает на Комо, но я склоняюсь к Тоскане, там свет мягче для фотографий.

Она даже не повернула головы в сторону Стаси. Словно на месте второго кресла стояла пустая центрифуга.

– Эх Артур, ты снова один? – Голос у нее был шелковым и лицемерным, похожим на голос его мамы в тот самый новогодний разговор.

– Я не один и я занят, – ответил он, поворачиваясь к микроскопу.

– Эх, гений ты мой, вечно занят. – Виктория обошла стол и положила руку ему на плечо. – Но для свадьбы тебе придется найти время, дорогой. Твоя мама уже заказала образцы приглашений.

Он выпрямился, снял ее руку со своего плеча тем же движением, каким снимал перчатку после процедуры, и посмотрел на нее так, что она перестала улыбаться. Чтож, похоже заставка на его лице дала брешь.

– Виктория. Уйди, пожалуйста. И забери виски, в лаборатории нельзя держать алкоголь, это нарушение протокола.

Она ушла, но бутылку оставила, и Артур еще долго чувствовал в воздухе удушающий Versace, которой видимо бутылка успела пропахнуть, пока его невеста держала ее в руке. Когда дверь закрылась, он повернулся ко второму столу.

– Стася, я… – он бешено перебирал варианты вопроса, на который бы она точно ответила. – Скажите, а что следует прочесть следующим, после «Сияния»?

Она сидела с прямой спиной и смотрела в монитор. Лицо выглядело неподвижным, эмоции спрятаны. Лучше бы накричала. Правда, лучше бы накричала.

– Я не обучена поддерживать иные темы для разговора кроме рабочих, Артур Игоревич, – сказала она вежливо и совершенно пусто. – Давайте продолжим работу.

В ту ночь он не мог уснуть.

Матрас с эффектом памяти, подушка, идеально повторяющая изгиб шеи, фильтрованный воздух с ионизацией и полная тишина верхнего яруса не помогали. Артур лежал на спине и чувствовал на груди точку. Ту самую, куда она когда-то ткнула пальцем, отчитывая его за мизогинию и лицемерие. С тех пор точка горела так, будто под кожей зажгли маленькую лампу.

Он лежал и наконец, впервые в жизни, позволил себе сформулировать то, что давно было очевидно любому человеку в центре, включая попугая. Он влюбился. Не в ее тело, хотя он думал о нем чаще, чем готов был признать. И не в ее готовность соглашаться, которой, впрочем у нее никогда не было. Он влюбился в упрямый блеск ее глаз, когда она спорила с ним о протоколе. В ее страсть к собственной науке, которую она полгода прятала даже от самой себя. В то, как однажды она забыла поужинать, потому что ей в голову пришла гипотеза, и она сидела над формулой до рассвета, а у ее локтя остывал нетронутый рис с курицей. Эта девушка свела его с ума одним прикосновением пальца, прикосновением, в которое даже не было вложено подобное намерение. И он, человек, который считал любовь маркетинговым конструктом производителей открыток, влюбился в нее, как сумасшедший. И сейчас он был готов на что угодно, чтобы просто ее увидеть. Не касаться, не объясняться, а просто увидеть. А если очень повезет – все же поговорить.

Он встал в половине третьего, надел водолазку, брюки и спустился вниз.

Уже у двери в цоколь ему пришла в голову мысль, которую он потом не мог объяснить ничем, кроме передозировки романтическим кино и… желанием впечатлить девушку.

Постучать в дверь, за которой молчат, он уже пробовал. Результат был отрицательным, а повторять неудачный эксперимент без изменения условий бессмысленно. Значит, условия нужно изменить. В фильмах, которые он смотрел в последние недели, влюбленные постоянно проникали друг к другу нестандартными путями: через окна, балконы, вентиляцию. Окон в цоколе не было, балконов тем более. Оставалась вентиляция.

Решетку воздуховода в техническом коридоре рядом с прачечной он открыл без труда: его универсальная ключ карта отпирала даже замок на обслуживающем щитке. Желая доказать, что он способен на импульсивные и нерациональные поступки, он снял решетку и залез в магистральный воздуховод, ведущий в жилой блок цоколя. Шахта внутри оказалась узкой и пыльной, Артур лег на живот и пополз, опираясь на локти, жалел, что его брюки такие узкие и мысленно репетировал то, что скажет, когда романтично спрыгнет с потолка в ее комнату.

«Стася, я откажусь от фамилии, от денег, от всего. И вот, кстати, я разработал для вас крем для кутикулы, я заметил, что вы ее… ну, в общем, так она смягчится».