Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Стася молча зашла и сразу подошла к генетику, забрала у него банку, перевернула, три раза стукнула по дну рукояткой ножа, лежавшего на столе, перевернула обратно и открыла. Раз. Крышка щелкнула.

Артур смотрел на нее так, как по его же рассказу смотрел на слайд Бельской с роговицей.

– Это что за нанотехнология?

– Это жизнь, Лазарев. – Она поставила банку на стол. На подставку. – Вы что, никогда сами банки не открывали?

Он подумал. Честно подумал.

– Нет, – сказал он. – Мне… ее открывали обычно.

– Вот письмо, – перешла к делу девушка. – От Коваля.

Он прочитал.

– Не встречайтесь лучше.

– Я и не собиралась, но я не могу отказать. У нас с вами разное положение, вы же понимаете это?

– Понимаю. – Он помолчал. – Стася. У вас в проекте есть точка. На стыке нервной ткани и эпидермиса. Вы ее видите?

– Вижу. Но не понимаю.

– Я тоже. Но мне кажется, – он сказал это так осторожно, как будто нес банку, которую только что открыли, – что там мы оба и к ней стоит присмотреться.

Марк пришел в четверг.

Стася знала, что придет, с того момента, как Дима шепнул ей на кухне, что список перспективных проектов разослан всем ведущим специалистам (откуда о ней и узнал тот самый Олег), и что Соболев прочитал его как минимум трижды, и что первым в списке стояла «Эпидерма», а его полимер девятым.

Он вошел в ее лабораторию, о которой узнал лишь после рассылки, без стука, это даже не пришло ему в голову. С планшетом, с удушающим запахом бергамота, с улыбкой, которая на этот раз включалась чуть медленнее и неохотно и, судя по всему, с полнейшей амнезией, словно того самого разговора о соавторстве и ее ухода по-английски не было.

– Настенька, здравствуй! Поздравляю, слышал про список. Я подумал, тебе нужна консультация. К тому же, стоит проконтролировать, чтобы у нас случайным образом не оказалось совпадений. Ты не думай, я не обвиняю, просто у тебя был доступ ко всем моим наработкам. Ладно, к чему я… хочу помочь. Ты же понимаешь, такой уровень, это уже не наброски, тут нужен опыт, я мог бы курировать…

Он осекся. Потому что за вторым столом, спиной к двери, в холодном свете, среди ее коробок от чая и его учебников, сидел Лазарев. Артур даже не обернулся. Он перевернул страницу распечатанных данных по последним тестам «Эпидермы».

– Артур Игоревич. Не знал, что вы тут.

– Я тут часто, – сказал Артур странице.

– Я к Настеньке. По поводу ее проекта. Хотел предложить помощь, поскольку…

– Не мешайте, – сказал Артур и наконец повернулся. Лицо у него было ровное, все та же заставка, но Стася уже умела читать паузы. – В этом проекте все исследования оригинальны с момента прихода госпожи Мироновой в центр. Все датировано, все залогировано. Кстати, было бы здорово, если бы в вашем проекте, Марк Павлович, этого не оказалось. Насколько я знаю, она иногда обсуждала с вами идеи раньше.

– Чего «этого»?

– Ее исследований. – Артур смотрел на него с такой поразительной вежливостью, которая хуже грубости. – Вы уж перепроверьте свое детище. Не украли ли чего. Случайно, конечно. Неприятно будет, если что-то совпадет. Знаете, это просто поднять по датам и вычислить. Какие формулы и гипотезы где раньше появились. Я, например, умею. Служба безопасности тоже.

В лаборатории стало тихо.

Марк перевел взгляд на Стасю. Она стояла онемев, у своего стола, с пипеткой в руке, и не двигалась.

– А она что-нибудь скажет? – спросил он Артура. Как спрашивают хозяина о собаке.

– Она здесь, – ответил Артур. – Вы можете попытаться обратиться напрямую. Только вот дама не хочет контакта с вами. А вы так этого и не поняли.

Марк постоял. Улыбка все еще была на месте, но уже не держалась, сползала, как тональный крем к вечеру. Он посмотрел на Стасю еще раз, и в этом взгляде было что-то, чего она раньше не видела, а может, видела и называла другим словом. Оценка. Сколько стоит тратить на нее время и сколько будет стоить то, что она решила взяться за собственные исследования.

– Ясно, – нарочито весело пропел он. – Что ж. Удачи с проектом, Настенька.

– Меня зовут Стася, – наконец обрела она дар речи. – Не Анастасия, не Настя и даже не Настенька.

Он вышел, сделав вид, что не расслышал ее.

Стася поставила пипетку. Руки не дрожали. Она посмотрела на них: свои, с чужим почерком, с обкусанным ногтем на мизинце, с пятнышком маркера, которое не отмывалось. Потом на Артура, который уже вернулся к чтению, как будто ничего не произошло, только страница под его пальцами так и не перевернулась. Она уже запомнила скорость, с которой он поглощает информацию, и если бы он занимался именно этим, то в лаборатории прозвучал шелест.

– Спасибо, – выдохнула она.

– Не за что, – ответил генетик странице. И (Стася не могла поверить своим глазам) усмехнулся. – Он мешал.

– Мне или вам?

Артур подумал. Он всегда думал, прежде чем ответить, и это было единственное, что ей нравилось в нем с самого начала, еще когда все остальное терпеть не могла.

– Работе.

По его тону, по дрогнувшим ресницам и напряженным скулам, она поняла, что он врет. И что у лжи этой есть причина вне должностной инструкции. И что ей это, кажется, нравится больше, чем должно.

На месте только что рухнувших воздушных замков стояла лаборатория B-14, пахнущая шоколадом и кедром, с совой на холодильнике (которую, кстати, ей пришлось приклеить двусторонним скотчем, так как на эти новые буржуйские холодильники магниты не крепились) и с человеком, который не умел открывать банки, но умел выгонять из ее жизни тех, кого она сама выгнать не решалась.

Она вернулась к столу. Взяла пипетку. И впервые подумала не о том, что тут удобно прятаться, а о том, что она на своем месте.

– Теперь высыпаетесь? – вдруг нарушил тишину Артур.

– Что, простите?

– Матрас удобен?

– Д-да, спасибо, – выдавила Стася из дрогнувших от понимания его поступка рук выскочила колба. Второй раз с того самого дня, но не последний.***

***[Прим.автора:В этот момент наша успешная лаборантка бегло подумала о том, что теплый свет вокруг Марка не гарантировал теплоты человеческой, а холодный вокруг Артура не означал, что в нем нет умения позаботиться о близких. Но следом она осознала, что сам факт этих мыслей в ее голове – это как идти против природы, и прогнала их. А позже, даже тогда, когда скрывать уже ничего не нужно было, не признавала, что в этот самый момент занималась классически любимым занятием – сравнивала мужиков. Потому что уж будем честны, Артуру не пришлось расстегивать две пуговички, чтобы быть горячим.]

7. Глава о настырной точке между третьим и четвертым ребром и психологическом просвещении

Артур открыл глаза в шесть сорок три. Это было на семнадцать минут раньше, чем он вставал даже в самые продуктивные периоды жизни. Какое-то время он лежал неподвижно и смотрел в потолок. За панорамным окном стояла полярная ночь, густая, как чернила, и маскировочные поля пропускали внутрь только красоту, отсекая холод.

Указательный палец правой руки лежал у него на груди, чуть левее грудины, между третьим и четвертым ребром. Туда несколько недель назад уперся палец лаборантки, требующей уважения к клеткам эпидермиса.

Он не помнил, как положил туда руку. Судя по тому, что кожа под пальцем успела нагреться, палец лежал там уже давно.

Артур убрал руку. Полежал. Вернул обратно.

Давление в тот вечер было незначительным, продолжительность контакта не превышала двух секунд. На следующее утро он зачем-то осмотрел это место в зеркале ванной. Никакой гиперемии, никакой гематомы, эпидермис интактен. С медицинской точки зрения не произошло ничего. С любой другой точки зрения, которую он способен был сформулировать, тоже. И все же точка (не зрения) на груди помнила прикосновение так отчетливо, как не помнил его даже сам Артур. Это было ненаучно, и он ненавидел все ненаучное.

Иррационально, подумал он. И не убрал руку.

Дверь номера открылась без стука. Пропуск на его этаж был у пятерых: у него, у горничной уровня A, у службы безопасности, у директора и у Виктории Ланской. Горничная всегда стучала хоть и беззвучно и появлялась, когда он отворачивался, если он вызывал сам. Безопасность стучала громко, и звук этот не вызывал ощущения безопасности. Директор не приходил никогда. Значит, Виктория.

Она в облаке аромата Versace, таком густом, что его хотелось разбавить. На ней был халат из шелка цвета шампанского, завязанный так, чтобы развязаться от одного взгляда. Волосы уложены, лицо свежее и очевидно подготовленное, хотя до завтрака оставалось больше часа. Артур отметил, что периоральный дерматит под тональным средством стал менее заметен. Отметил и то, что пилинг она все-таки сделала, всего несколько дней назад, вопреки его совету.

– Ты рано, – сказала она и присела на край кровати,. – Я думала, придется будить.

– Меня не нужно будить.

– Знаю, милый. Твои внутренние часы. – Виктория улыбнулась и провела ладонью по шелку, от колена к бедру. – Твоя горничная, кстати, опять посмотрела мне в глаза, когда я выходила из лифта. Прямо в глаза, представляешь? Надо будет сказать управляющему. Эти люди совсем распустились с тех пор, как Корнилов открыл им холл.

Артур молчал. Ее рука скользнула к его руке, все еще лежавшей на груди, и накрыла ее. Ногти цвета остывшего шампанского. Холодные пальцы. Она наклонилась, и прядь ее волос коснулась его щеки.

Раньше он принял бы это так же, как принимал стейк из семги: без удовольствия, но и без сопротивления, потому что это ему нужно по статусу, потому что сопротивление требует сил, а силы нужны для работы. Раньше их встречи были частью соглашения, записанного в невидимых протоколах двух семей, и Артур относился к ним как к сверке отчетности раз в несколько дней. Но сейчас он взял ее за запястье и снял ее руку со своей. Аккуратно, как снимают пипетку со штатива.

– Не сегодня.

Виктория выпрямилась. Секунду она смотрела на него, и ее лицо ничего не выражало, потому что умело ничего не выражать.

– Не сегодня, – повторила она. – Интересно. Сегодня, вчера и позавчера тоже «не сегодня». Ты заболел?

– Нет.

– Устал?

– Нет.

Артур и сам не знал ответа. Он честно перебрал варианты, как перебирают реактивы на полке: усталость исключена, он спал шесть часов двенадцать минут; физиологических нарушений нет, чек ап был идеален; стресс присутствовал, но стресс не мешал ему раньше. Ни одна переменная не объясняла результат. Он смотрел на Викторию, безупречную, одобренную его матерью, и не хотел, чтобы она находилась здесь, на его покрывале. Причина не формулировалась.

Зато где-то на краю сознания, там, где не полагалось быть никаким мыслям, кроме рабочих, стояла точка чуть левее грудины. И тонкий голос, говоривший «Лазарев» так, будто это ругательство, прибереженное для особого случая.

– Это из-за фуршета? – спросила Виктория. Голос ее похолодел ровно на столько градусов, на сколько полагалось по ее внутреннему регламенту. – Ты до сих пор злишься, что я объявила про весну?

Про фуршет Артур думал чаще, чем следовало. Думал о нем так, как думают о неудачном эксперименте, в котором одна переменная повела себя вопреки расчетам.*

*[Прим.автора: Сейчас мы надолго улетим во флешбек Артура. Более того, мы улетим в те события, которые нам уже известны, ведь мы были там со Стасей. Да, прямо посреди разговора переметнемся в воспоминания Артура.

Но, Дорогой друг, ты должен простить мне этот литературный грех, он честно во благо. Ведь так мы сильнее прочувствуем, каково было Виктории, которая все это время ждала ответа, и рядом с которой Артур действительно замер и улетел в воспоминания на несколько минут.

Все ради полного погружения, как говорится.]

Про себя он называл эти вечера Балом хищников.

Он ненавидел подобные мероприятия с семи лет. Именно тогда мать впервые поставила его на табурет посреди малой гостиной московского особняка, в костюме, сшитом по мерке, и велела рассказать гостям, чем отличается митоз от мейоза. Он рассказал. Гости аплодировали так, как аплодируют дрессированной собаке. Отец в тот вечер впервые положил ему руку на плечо, и Артур запомнил вес этой руки на всю жизнь: вес одобрения, которое нужно отрабатывать. С тех пор его регулярно ставили на табурет, только табуреты немного изменились, становились выше: благотворительные вечера, приемы фонда, открытия лабораторий. «Представлять семью.» «Общаться с инвесторами.» «Быть лицом бренда.» Он умел и ненавидел это делать. Эти две истины уживались в нем так же мирно, как «FoodH2O» и криопробирки в соседних холодильниках.

На зимнем фуршете он стоял у ледяной спирали. В руке он держал третий бокал минеральной воды ROI и считал минуты до момента, когда уход перестанет считаться неприличным. Этикет центра допускал уход через два часа сорок минут после начала. Прошло пятьдесят три.

Японские инвесторы вежливо кивали. Мать же демонстрировала таланты своего стоматолога.

– Артур, как молодой Маск, – говорила она по-английски с безупречным оксфордским произношением. – Такое же видение. Такая же смелость.

Артур чувствовал, как сводит челюсть. Маск строил ракеты, покупал социальные сети и публично ошибался в вещах, которые Артур считал базовыми. Сравнивать с ним человека, который десять лет собирал формулу по нуклеотидам, было все равно что сравнивать хирурга с человеком, громко режущим торт. Но инвесторы кивали, а мать сжимала локоть.

Потом подошел доктор Хан.

Сингапурский генетик был невысоким, седым на висках, с внимательными глазами, которые, казалось, ничего не оценивали, зато все запоминали. Представитель другого научного центра, не менее закрытого и не менее богатого. Все знали, что он приезжал переманивать генетиков и ради этой возможности инвестировал в «Генезис Фарм».

– Доктор Лазарев. Наслышан. – Рукопожатие было сухим и коротким. – Мы в Сингапуре вышли на одиннадцать и восемь десятых процента замедления на приматах. Любопытно было бы сравнить подходы. Вы ведь работаете через регуляцию гексануклеотидного блока?

Артур кивнул. Он знал, что работает через регуляцию гексануклеотидного блока. Знал так, как знают название города, в котором никогда не были, но не мог поддерживать разговор подробно. Хан ждал. Мать ждала. Инвесторы ждали, улыбаясь.

– Детали являются конфиденциальными, – сказал Артур. – Вы же понимаете.

– Разумеется, – ответил Хан. Улыбка у него была вежливой и совершенно азиатской, и Артур вдруг вспомнил другого азиата, другую сцену, другой проигрыш.

А затем Хан ушел к Олегу Ковалю. Коваль пожал ему руку двумя ладонями, как старому другу, и через плечо Хана посмотрел на Артура с улыбкой акулы, которая чует кровь за три километра.

Это была змеиная яма, только змеи в ней носили Brioni и Prada, а вместо шипения звучал джаз. Каждый в этом зале кого-то покупал или продавал себя. Марк Соболев отцепил от локтя свою лаборантку, как бирку от новой рубашки, и уже целовал руку Виктории.

Шампанское лилось так, словно оно ничего не стоило. Для людей в этом зале оно действительно ничего не стоило.

И посреди всего этого стояла она.

Артур увидел Стасю случайно, в промежутке между плечом японского инвестора и спиной Хана. Скромное черное платье до колена. Такие платья надевают на собеседование или на похороны, туда, где главное – не выделяться. Волосы собраны кое-как, выбившаяся прядь.

Тарелка в руке.

Она заворожено смотрела вверх.

За все годы в центре Артур ни разу не видел, чтобы кто-то в этом ресторане поднимал голову. Прозрачная крыша впускала внутрь все небо, и сияние над залом дрожало зеленым и фиолетовым живое, огромное. Но для людей в этом зале оно было фоном, заставкой на мониторе, белым шумом за деньги. Никто не смотрел наверх.

А Стася стояла, запрокинув голову, приоткрыв рот. Весь зал вокруг нее двигался, жевал, продавал, покупал. Она одна была неподвижна, и неподвижность эта была не как у мертвых образцов, а как у тех, кто слишком жив, чтобы суетиться.

Артур не понимал, почему не может отвести взгляд. Он видел сияние тысячи раз. Он не видел ни разу, как на него смотрят, каким может быть взгляд той, кто смотрит.

– Артур, дорогой! – Виктория возникла рядом и взяла микрофон у квартета.

Он помнил, как она постучала ногтем по микрофону. Как зал затих. Как она произносила, лучась улыбкой, в которой не было ни грамма натурального, кроме зубов: «Мы с Артуром счастливы сообщить, что весной…» Дальше были аплодисменты, вспышки, чьи-то поздравления и хлопок по плечу, от которого расплескалась вода в бокале.

Предложения он не делал. Ни весной, ни зимой, никогда. Даты не обсуждались ни с ним, ни в его присутствии. Кто-то за него просто решил, что весна подходит, а он узнал об этом вместе с японскими инвесторами. Неожиданная злость поднялась в нем так же, как на докладе: горячая, неаккуратная, совершенно ненаучная.

И он сделал то, чего не сделал бы никогда прежде. Ни о чем не думая он стал искать глазами лаборантку.

Зачем, он не знал. Ему нужно было увидеть ее лицо, просто понять, слышала ли она те же слова. Какую реакцию он надеялся найти, какая переменная ему требовалась, он не сформулировал ни тогда, ни потом. Он просто искал ее в зале так, как ищут выход в задымленном помещении.

Он нашел ее в отражении стекла. Стася стояла на застекленном балконе, одна, в своем черном платье, прислонившись лбом к стеклу, за которым лежала белая пустота.

Японский инвестор говорил что-то о логистике в Осаке. Артур не дослушал. Он снял с плеча руку Виктории. Мать что-то сказала ему по-русски, тихо и отчетливо, так, как она говорила, когда ему было девять и он собирался уйти с приема в библиотеку. Он не ответил. Он пошел через зал, мимо инвесторов, мимо спирали, мимо лаборантки Соболева, тянувшей к нему руку. Двадцать шагов. Он всегда останавливался перед дверью, всю жизнь, он не знал почему. Остановился и в этот раз. Секунда. Две.

Он открыл дверь.

На балконе уже стояла Кира Бельская с пустым бокалом. У ее ног лежал огромный шоколадный кот и смотрел на Артура с кровожадным любопытством. Стаси не было. Он успел заметить, как в противоположной двери мелькнул край черного подола.

– Опоздали, Лазарев, – пропела Кира, не оборачиваясь. – Упорхнула, едва вы коснулись ручки. Поздравляю с весной, кстати. Ну, вы понимаете что я имею ввиду.

Он постоял на балконе, пытался вспомнить, что собирался сказать, когда шел сюда. Какую фразу, какой вопрос. И не мог. Там было пусто, как на слайде без данных. Он не знал, зачем шел. Знал только, что должен был идти, бросив японских инвесторов, мать и невесту.

А еще он был рад, что она сбежала. Потому что, окажись она на балконе, ему пришлось бы что-то сказать. А сказать было нечего. Или было нечто такое, для чего у него не существовало слов. Только ощущение.

– Вы ее напугали, – лениво добавила Кира, а ее кот зевнул. – Хотя, может, и не вы. В зале сейчас есть кое-кто пострашнее.

Он проследил за ее взглядом. Виктория стояла у спирали с микрофоном в опущенной руке и смотрела на балкон. Тональный крем, нанесенный профессионалом, не мог замаскировать того, что у нее было на лице. Ярость.

Уже в лифте мать сказала всего одну фразу, глядя на свое отражение в зеркальной стене: «Ты унизил нас при японцах». Отец сказал на одну фразу больше, чем обычно говорил сыну за месяц: «Ланские – это Азия, Артур. Азия – это будущее. Не порть будущее.»

В ту ночь Артур не спал и ощущал точку на груди.**

**[Прим.автора: Включаем наши телепорты, и возвращаемся в настоящее, вжух!.]

– Нет, – наконец, ответил он. – Я не злюсь из-за весны.

Это было правдой. Он злился, но не из-за весны. Причину злости он формулировать не стал.

Виктория встала. Поправила пояс халата, который так и не пригодился, и посмотрела на него сверху вниз. Этот взгляд он видел у матери, когда повар подавал блюдо не той температуры.

– Тогда слушай, милый. – Голос стал приторно ласковым. – До Рождества ты объявишь о помолвке. Официально. С кольцом, при твоих родителях и моих. Со всем, что полагается. Если нет, я поговорю с Игорем Всеволодовичем.

– О чем ты хочешь поговорить с отцом?

– О твоем странном поведении. О том провальном докладе. О том, что ты бегаешь от меня по всему центру, как от налоговой. И о том, что ты водишь дружбу с прислугой из цоколя. – Она произнесла «прислугой» медленно, с удовольствием, как произносят название дорогого вина. – Мне доложили, что ты туда спускался! Твой отец, как мне кажется, будет очень внимателен к этой информации. Особенно накануне подписания документов по финансированию финальной фазы.

Артур смотрел на нее: на безупречную кожу, под которой медленно разрушался роговой слой, на идеальную улыбку без искренности и на угрозу, выверенную до мелочей.

Отказать он не мог. Проект длился десять лет, в нем было пятнадцать процентов, и теперь началась финальная фаза. Если отец узнает хотя бы часть правды, то одним звонком закроет проект. Все ради репутации.

– До Нового года, – сказал Артур.

– До Рождества.

– До Нового года, Виктория. Мне нужно закончить квартальную отчетность. Одна неделя тебя не разорит.

Она задумалась, подсчитывая выгоду.

– До Нового года, – согласилась она. – Но ни минутой позже. И, Артур… – Она уже стояла в дверях, а шелк ее платья мерцал в полумраке.

– Передай своей поломойке, чтобы не путалась под ногами. Не хотелось бы пересматривать ее заявку на допуск.

Дверь закрылась бесшумно, как и полагалось на этом ярусе.

Артур лежал и смотрел в потолок. Палец снова был на груди, между третьим и четвертым ребром.

Пусть отправляет сколько угодно запросов на пересмотр, он оспорит каждый.

На общий обед в тот день он шел через холл. Корнилов зачастил и снова почтил столовую своим присутствием, и значит, снова предстояло сидеть вперемешку, изображать товарищество и есть то, что сегодня выбрал шеф. Хорошо хоть завтрак и ужин не превращали в эту пытку.

Холл пах мокрым мрамором от фонтана и оранжерейными лилиями в горшках. Сквозь арочное окно лилось тусклое полярное полуденное небо, серо-синее, без солнца, и в этом свете алые бархатные портьеры вокруг клетки Лорда Генри выглядели особенно нелепо. Кто в этом центре решил, что попугаю необходим бархат? Артур допускал, что знает ответ: тот же человек, что заказал для зала собраний кресла из ореха, а в ресторан – прозрачную крышу. Человек, для которого богатство должно было быть видно в каждом сантиметре вокруг. Тот, кто понял – деньги с собой в могилу не унести, и тратит их в этой жизни.

Лорд Генри сидел на жерди возле клетки и был не в духе. И особенно болтлив.

Мимо фонтана проходил ассистент с верхнего яруса, молодой, в белоснежном халате, с яблоком в руке. Нос он держал так высоко, что рисковал удариться о потолок.

– Отведай моей шпаги, нечестивец, или подай мне плод! – потребовал попугай.

Ассистент не повернул головы. Он надкусил яблоко. Хруст разлетелся под сводами, как выстрел.

– О, позор на седины моей матушки! – трагически взвыл Лорд Генри и захлопал крыльями. – Смерд!

Ассистент ускорил шаг. Кто-то у колонны прыснул.

Следом через холл торопливо прошла та самая лаборантка Соболева, София. Шла она со стороны лифтов верхнего яруса, хотя жила в цоколе. Волосы, обычно уложенные с тщательностью человека, мечтающего о лучшей жизни, были растрепаны, воротник халата подвернут внутрь. Лорд Генри повернул к ней голову с медлительностью судьи.

– Куртизанка низшего сословия! – проскрипел он на весь холл. – Прикрой ланиты!

София вспыхнула до корней волос и почти побежала к столовой. Артур запомнил направление, откуда она пришла, и то, как она прятала лицо. Запомнил машинально, как запоминал все, что не укладывалось в схему.

А потом Лорд Генри увидел его.

– ДОКТОР СКУКОТА! – заорал попугай с таким восторгом, будто встретил старого друга. – ДОКТОР СКУКОТА! ДОКТОР СКУКОТА!

Эхо трижды отразилось от арочного потолка и пропало в листьях лилий. Двое посудомоек у стены замерли с таким видом, будто их застали за чем-то неприличным.

Он когда-то слышал эти слова. Но тогда не придал им значению. А теперь они звучат при нем и в его сторону второй раз. Почему? Попугаи не изобретают слов. Попугаи повторяют. Значит, кто-то произнес это в этом холле. И этот кто-то…

Память подкинула короткий, сдавленный, замаскированный под кашель смешок из последнего ряда аудитории. Ну не может быть, они тогда не были даже знакомы.

– Прочь с дороги, чернь! – добавил Лорд Генри, распушив перья на загривке.

– Генри, – не выдержал Артур. – Еще одно слово, и я подарю тебя коту. Одна дамочка привезла такого. Ты слышал?

Попугай нахохлился, приняв вид глубоко оскорбленного пэра Англии.

– Какая дерзость для человека столь низкого происхождения! – Хлопки крыльев, возмущенные, частые. И обращение уже не к нему. – Не смей приближаться!

Под клеткой, распластавшись по мрамору, лежал мейн-кун Баунти. Шоколадный, огромный, неподвижный, как пушистая контрабанда, которую провезли через таможню, потому что таможенник не поверил своим глазам и подумал, что это мягкая игрушка. Он смотрел на попугая. Во взгляде его читались вечность и голод.

Артур успел подумать, что животное явно ждало, пока птица отвлечется. И что птица отвлеклась. На него. Баунти прыгнул.

Для существа размером с тумбочку прыжок был почти красивым: мощный толчок задних лап, вытянутое тело, растопыренные когти. Он целился в верхний край открытой клетки, куда Лорд Генри как раз шагнул с жерди. Но прыжок рассчитала природа, а не генетик. Кот не долетел ровно на десять сантиметров, врезался в алую бархатную портьеру и вцепился в нее всеми восемнадцатью когтями.

Портьера, сшитая итальянской мастерской и рассчитанная на то, чтобы красиво висеть, а не выдерживать десять килограммов шерстяного шоколада, поехала вниз. Кольца зазвенели по карнизу, как тибетские колокольчики. Баунти провернулся в бархате, запутался лапами, запутался головой, и через секунду под клеткой висел алый кокон, из которого торчал пушистый хвост и доносилось утробное, полное экзистенциального ужаса «мррраууу».

Лорд Генри смотрел на это сверху, склонив голову набок.

– Вы опозорили весь свой род, сэр, – произнес он с тихим, глубоким удовлетворением.

С лестницы сбегали двое из обслуживающего персонала. От колонны лениво отлепилась Кира Бельская с неизменной банкой энергетика в руке. Как такой гениальный мозг, как ее, может не понимать, что очевидно губит здоровье этой химией?

– Баунти, – сказала она без малейшего беспокойства. – Мы же договаривались. Ты общаешься. Ты не охотишься.

Кокон ответил сдавленным рыком.

Артур не стал слушать, пошел дальше, к столовой. Стоило признать, что зрелище доставило ему удовольствие. Такое же, как иногда доставляет безупречно сходящийся график. Он не знал, радуется он неудаче кота или неудаче всего происходящего в центре, который в последние недели казался все менее упорядоченным и все более живым.

За обедом Стася сидела через четыре стола от него, рядом со своим айтишником. Когда из холла донесся очередной вопль Лорда Генри, она подняла голову и засмеялась. Артур не смотрел на нее. Он смотрел на свою тарелку. Но и без того перед глазами было ее лицо, с которым она смеялась.

Он начал избегать Викторию.

Начал не сразу и не сознательно. Просто в какой-то момент заметил, что строит маршрут от номера до лаборатории так, чтобы не проходить мимо мест, где она обитала. Что обедает в кабинете. Что на ее звонки отвечает через одиннадцать секунд, а не через три, как раньше. Что на ее сообщения пишет одно слово там, где раньше писал два.

Стася заметила это раньше него.

– Вы пойдете на ужин с Викторией, – прошипела она однажды вечером, прижимая к груди планшет, как щит. – И будете говорить о репликации ДНК так, как я вам написала на этой шпаргалке. – Артур взглянул на бумажку в ее руке. Эта девушка неисправима, ей обязательно нужно кому-то писать шпаргалки, он улыбнулся краем губ. Даже меньше чем на секунду. – Если она поймет, что ваш мозг пуст, она вызовет службу безопасности!

– Я не пойду, – неожиданно для себя отрезал Артур.

Он сидел на ящике с сухим льдом, который утром доставили для транспортировки образцов. Такое с ним было впервые в жизни – сидеть на ящике было некорректно, он это понимал. Но кресло стояло у мониторов, а у мониторов стояла она. Из-под крышки ящика тянулся тонкий белый туман и стелился по полу лаборатории, придавая помещению вид сцены из низкобюджетного фильма ужасов, которые так любила припоминать под случай Стася. Пахло спиртом, кедром его парфюма и малиной, которой, как он понял, пахло теперь везде, где она находилась больше часа, даже после ее ухода. Почему этот запах так знаком ему? Может, он любил в детстве малину. Хотя следует быть честным, даже в детстве он любил только науку. Его воспитали ее любить.

– Она невыносима, – продолжил он. – Она три часа обсуждает котировки акций своего отца.

– Она ваша невеста!

– Она одобренный инвест-проект моей матери, Стася. Не путайте термины.

Он не понимал, зачем сказал это. Да и вообще, он сказал это впервые вслух, даже с родителями это так не называл. Это были те слова, которые можно было знать но нельзя было говорить.

Она подняла брови. Потом положила планшет на стол, аккуратно, на подставку. Он отметил это, и ему стало на полградуса теплее, несмотря на ящик со льдом. Она подошла ближе и присела на корточки прямо в туман, чтобы смотреть ему в лицо снизу вверх.

– Послушайте. Вы шарахаетесь от нее уже две недели. Даже я это вижу, а я смотрю на вас только в рабочие часы. – Он хотел возразить, что это не так. Они проводили рядом не только рабочее время но и все свободное. Но промолчал. – Она не дура, Лазарев. Она выросла в той же банке с пауками, что и вы. Если она заподозрит, что с вами что-то не так, она начнет копать. А если начнет копать, докопается. И тогда полетим мы оба. Вы в свою золотую клетку. А я туда, где меня могут найти.

Последние слова она сказала тише. Артур не знал, кто должен ее найти. Знал только, что это слово, «найдут», она произносила так же, как некоторые его коллеги произносили слово «рак».

– Поэтому, – продолжила она уже прежним тоном, – вы пойдете. Выучите вот эти три блока. Просто вызубрите и все. Здесь базовая репликация, здесь теломераза, здесь пара свежих статей, которые она могла читать. Я буду на связи. Если провалитесь, переводите разговор на свадьбу. Или на свадебное путешествие. Женщины вроде нее могут говорить о Мальдивах часами, это безопасная тема.

– Вы предлагаете мне обсуждать с Викторией свадебное путешествие.

– Я предлагаю вам помочь нам выжить.

Артур долго смотрел на нее.

Три ночи. Три ночи подряд он не спал, закрывая за Соболевым его полимер, дозировки, протокол. Выверял то, что человек с тремя докторскими выверил бы за неделю, а человек с чужими знаниями выверял методом проб и ошибок и бессонницы. Он делал это для того, чтобы у Соболева не осталось ни одного повода приходить к ней, звать ее, дышать тошнотворным бергамотом ей в затылок. Он ни разу не сказал ей, чего это стоило.