Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

15. Глава, во время событий которой в центре остается только один Олег, а у таблички-шутки появляется напарница

С тех пор как Баунти и Лорд Генри официально стали лучшими друзьями, холл «Генезис Фарм» превратился в подобие клуба стендап-комедии, куда приходили не за ужином, а за унижением. Особенно в обеденный час. Кто-то из цоколя даже повесил на колонне у фонтана самодельную табличку «Открытый микрофон. Выступает его светлость». Ее сняли через час, потом повесили снова, потом снова сняли. В итоге служба безопасности, видимо, сдалась, и табличка осталась висеть, слегка покосившись, рядом с картиной, стоившей, по словам Димы, «как весь наш цоколь вместе с жильцами, включая их почки».

Стася сидела на диване с пакетом сырных крекеров, слева, почти вплотную сидел Лазарев. Он делал вид, что читает, но страница не перелистывалась уже минут семь. Справа Кира крутила в пальцах бутылку минералки, как крутят конфету люди, бросающие курить. Пошла вторая неделя без энергетиков, и выражение лица у Киры было такое, словно у нее отобрали не напиток, а смысл существования. Дима ел бутерброд и иногда гладил ее по колену.

Лорд Генри восседал на верхушке фонтана, а прямо под ним на бортике дремал Баунти, свесив хвост в воду. Время от времени хвост дергался, и попугай с высоты недовольно на него косился.

Первым под раздачу попал Марк.

Он вышел из арки столовой под руку с Викторией Ланской. Стася чуть не подавилась крекером, потому что видела их вместе впервые, и выглядело это как реклама элитного кондиционера для волос, где модели забыли, что должны изображать любовь. Марк улыбался ямочками всему холлу сразу, Виктория держала его локоть так, словно зонт в погоду, которая еще не определилась.

– Сударь! – Лорд Генри распушился, разглядывая Марка одним глазом. – Девочка из цоколя моет пробирки лучше, чем вы думаете! Может, ей дадут Нобелевку, а вам – шишку!

У фонтана грохнули смехом. Марк споткнулся на ровном месте, посмотрел на попугая, потом почему-то на Стасю, будто подозревал, кто учил птицу некоторым словам, и ускорил шаг. Виктория при этом громко, на весь холл вздохнула и картинно прижала пальцы к виску, словно героиня немого кино, которой только что сообщили о гибели возлюбленного на войне.

– Брак – это контракт, а не пьеса! – немедленно отреагировал Лорд Генри. – К чему такая драма?

Виктория остановилась и посмотрела на попугая так, будто прикидывала, сколько стоило бы такое чучело. Потом все-таки ушла, утащив за собой Марка.

– Я его обожаю, – прошептала Кира и сделала глоток минералки с таким видом, будто это яд. – Если меня выгонят из центра, я украду его в рюкзаке.

– Он не влезет в рюкзак, – покачал головой Дима.

– Я найду рюкзак побольше.

Следующим был пожилой академик с верхнего яруса, седой, в твидовом пиджаке. Он проходил мимо фонтана и ворчал себе под нос, что в его время в холле научного учреждения не держали зверинец. Лорд Генри выслушал это и выдал так торжественно, будто зачитывал приговор:

– Вы верите в традиции, сэр. Но это лишь способ мертвых диктовать условия живым!

Академик что-то буркнул и ушел, но Стася смотрела уже не на него. Она смотрела на Лазарева. Тот замер, и его лицо на секунду стало совсем другим, не заставкой, а чем-то очень живым. Стася знала, о чем он подумал. О помолвке между семьями, которую он избежал чудом. Она легонько толкнула его коленом. Он моргнул, посмотрел на нее и едва заметно улыбнулся.

Последним под обстрел попал Вениамин. Он шел через холл с крафтовым пакетом, любовно держа его за донышко. Попугай проводил его взглядом, полным почти нежного сочувствия.

– Ах, наш лекарь душ! Помогаете другим разобраться в себе? Как мило, учитывая, что в вашей фляжке ответов больше, чем в ваших дипломах!

Вениамин остановился и отвесил Лорду Генри глубокий, придворный поклон, с прижатой к груди рукой.

– Справедливо, ваша светлость, – сказал он и пошел дальше.

Планшет у Лазарева коротко пискнул. Он опустил глаза на экран и нахмурился так, что между бровей легла та самая складка, которую Стася мысленно называла «режим синтаксического анализа».

– Письмо, – сообщил он. – От Хана.

– Того самого Хана?

– Того самого. – Он развернул планшет к ней. – Прочтите. Я не могу понять, что это.

Письмо было вежливым до тошноты, с безупречной пунктуацией и подписью на трех строчках с регалиями. Доктор Хан восхищался работами доктора Лазарева «с самого начала его блестящей карьеры», отмечал «исключительную преемственность традиций семьи Лазаревых, от которой сын все-же отличается» и приглашал рассмотреть позицию ведущего исследователя в своем сингапурском центре. А в последнем абзаце было вот что:

«Если вам захочется сменить обстановку, двери нашего центра всегда открыты. У нас тепло. И никто не назовет вас молодым Маском».

Стася дочитала и легонько засмеялась.

– Что смешного? – Лазарев смотрел на нее с искренним научным недоумением. – Это оскорбление или комплимент?

– Это оскорблимент, – выдавила Стася сквозь смех.

– Такого слова нет.

– Вообще-то есть. Это когда вас хвалят так, что хочется дать в нос. Как бабушка, которая говорит «ты так похудела, тебе так идет, раньше ты была такая полная».

Лазарев перечитал письмо еще раз, медленно, будто раскладывал на нуклеотиды.

– Оскорблимент, – повторил он задумчиво. – Я внесу это в словарь.

– У вас есть словарь?

– Теперь есть. – Он посмотрел на нее поверх очков, и у Стаси в животе что-то знакомо оборвалось. – Там уже сорок три слова. «Кринж» первое, что я туда записал.

Она хотела ответить, но тут из арки столовой выбежала София Фетисова.

Именно выбежала: с размазанной тушью, в блестящей блузке, которая совершенно не подходила к ее лицу в эту минуту, и с телефоном, зажатым в руке так, будто его хотели отобрать. Она пролетела мимо фонтана, мимо табличек и людей, добежала до лестницы в цоколь, села прямо на верхнюю ступеньку и заплакала. Громко, некрасиво, на весь холл. Так, словно уже все равно, кто смотрит.

Стася сама не поняла, как оказалась на ногах. Крекеры посыпались на мрамор, и Баунти тут же спрыгнул с бортика проверить, съедобны ли они. Артур успел поймать ее за запястье, легко, не удерживая, просто чтобы она почувствовала. Он смотрел на нее, и в этом взгляде было «вы уверены?» и одновременно «я здесь, если что».

Стася кивнула, но пошла к лестнице и села на ступеньку рядом с Софией.

– Эй, – сказала она тихо и протянула Софии салфетку. – Держите.

Потом, подумав, открутила крышку термоса с малиновой веточкой, который почти всюду таскала с собой, и протянула и его.

София подняла голову. Глаза у нее были красными, тушь стекала по щекам двумя черными реками, и в эту секунду она была похожа не на хищницу, нацеленную на верхний ярус, а на девочку, которую забыли забрать из садика.

– Это что?

– Горячий шоколад. Сладкий. Помогает от всего, кроме кариеса.

София взяла термос двумя руками и сделала глоток. Потом еще один.

– Почему ты со мной так добра? – спросила она хрипло. – Я же тебя… я же про тебя такое говорила. И столько сделала.

– Потому что ты сейчас сидишь на лестнице и плачете, – пожала плечами Стася. – А я знаю, каково это, когда тебя выкидывают, как использованный расходник. Перчатку после процедуры.

София всхлипнула и засмеялась одновременно.

– Он меня выкинул. Марк. И она. Они вдвоем подали заявки на пересмотр моего допуска. Сразу оба, понимаете? Даже не стали ждать. – Она вытерла нос салфеткой. – А я ведь столько для них… И не только для них. Вы даже не представляете, что я делала.

Она произнесла последнюю фразу так, что у Стаси по спине пробежал холодок. Не жалоба. Признание, которое еще не решилось стать признанием.

София допила шоколад, вернула термос, встала, одернула блузку и посмотрела вниз, на ступеньки, ведущие в цоколь, будто видела их впервые.

– Мне нужно к директору, – сказала она. – Сейчас. Пока я не передумала. Спасибо за шоколад.

И ушла к лифтам на верхний ярус, ровно, не оглядываясь.

Стася вернулась к дивану. Лазарев уже собрал ее рассыпанные крекеры в пакет, выровняв их внутри, кажется, по размеру, и протянул ей.

– Вы ее жалеете, – сказал он. Не вопрос, наблюдение.

– Ага.

– После всего.

– Ага, – повторила Стася и села рядом, снова касаясь его коленом. – Я ее понимаю. Мы с ней пережили почти одно и то же, только мне повезло, а ей нет.

Лазарев долго смотрел на нее. Потом тихо сказал:

– Вам не повезло. Вы просто лучше.

У Стаси загорелись уши. Кира справа издала звук, похожий на стон умирающего лебедя, и простонала в бутылку с минералкой:

– Молю, дайте мне энергетик, я не могу на это смотреть без позитивной подпитки.

Вечером он попросил ее зайти в B-14. Именно попросил, не забронировал и не поставил в расписание, а написал в корпоративном мессенджере: «Если у вас есть минута, зайдите, пожалуйста, в лабораторию. Без спешки». Стася перечитала это сообщение трижды, потому что «без спешки» от человека, который всю жизнь жил по секундомеру, выглядело как признание в любви на древнегреческом.

В лаборатории освещение давала только гирлянда над рабочим столом. Холодный белый свет был выключен. Сова на холодильнике смотрела в теплый полумрак с выражением «я все вижу, но молчу». За окном сегодня северного сияния не было, но бесконечная белоснежная даль выглядела не менее волшебно.

Артур стоял посреди лаборатории с коробкой в руках. Обычная картонная коробка, без логотипа, перемотанная скотчем так неумело, что было совершенно ясно: упаковывал он ее сам. Бантик сверху съехал набок и выглядел жалобно, как ухо у бездомного кота.

– Это вам, – улыбнулся он.

Стася приняла подарок. Коробка оказалась тяжелой. Она долго воевала со скотчем, потому что он был намотан в несколько слоев, но все-же открыла.

Внутри, в гнездах из мягкой бумаги, лежали флаконы. Десять маленьких розовых флакончиков с нарисованной на этикетке белой собакой с черными ушками. Некоторые потертые, с выцветшими буквами, один с чуть сколотой крышкой, еще один с этикеткой на японском. «Snoopy Raspberry Sorbet».

Стася замерла не веря своим глазам.

– Я… я не могу вернуть вам Мишу, – сказал Лазарев за ее спиной, и голос у него был полон волнения. – Я не могу вернуть вам семью, ваше положение, ту жизнь, которая у вас была до поступка моего отца. Я не могу отменить то, что мои родители сделала с вашими. Но я могу вернуть запах. Я могу купить вам детство обратно. Хотя бы капельку, если вы закроете глаза.

Стася взяла один флакон. Руки дрожали так, что крышка стукнулась о стекло. Она нажала на распылитель, брызнула на запястье, поднесла к лицу.

И увидела Мишу. Не вспомнила, а именно увидела. Как он смеялся, открыв рот во всю ширину, так что мама говорила про муху. Как протягивал ей коробку из-под печенья, завернутую в газету, на ее день рождения, и как у него горели уши от гордости. Как она развернула газету и завизжала так, что соседи постучали в стену.

– Где вы их взяли? – прошептала она. – Интернета же нет, Дима отобрал.

– Через адвоката. Он умеет находить людей. Оказывается, и вещи тоже. Это аукционы в Японии, коллекционеры в Канаде, один склад в Огайо.

Стася не спросила, сколько это стоило. Кира бы гордилась. Ну и потому что если бы она узнала, то, наверное, упала бы прямо здесь, на этот пол, и больше никогда не встала. А еще, тогда она бы точно не смогла это принять.

– И еще, – добавил он тише. – Я обещаю вам, что научусь воссоздавать этот запах. Я разложу его на компоненты, найду каждую ноту, каждую молекулу. Чтобы он никогда больше не кончался. Чтобы вам не нужно было экономить любимый аромат.

Стася повернулась к нему. Он стоял в свете гирлянды, в своей вечной водолазке, без очков, и смотрел на нее так, будто ждал результатов анализа, от которых зависит его дальнейшая жизнь.

Она заплакала и засмеялась одновременно и уткнулась ему лбом в грудь.

– Вы не умеете упаковывать подарки, – сказала она в водолазку.

– Я пока обучаюсь этому мастерству.

– Скотча там больше, чем упаковки.

– Хотел, чтобы было надежно.

Она засмеялась еще сильнее, а он обнял ее осторожно, и уткнулся носом ей в макушку. Как тот серьезный мальчик много лет назад, в снегу, у дома с башенками.

– Вы пахнете ягодками, – улыбнулся он в ее макушку.

Новости про Егора пришли на следующее утро.

Генрих Штерн, тот самый адвокат с неприличными гонорарами, о котором Стася теперь думала исключительно как о супергерое в дорогом костюме, позвонил Артуру в восемь утра. Лазарев включил громкую связь, и они слушали вдвоем, сидя на краю кровати в его номере. Стася в его рубашке, он с чашкой какао, которое начал пить, потому что «кофе утром вызывает у меня теперь моральные терзания».

Штерн нашел всех. Двух девушек, которые были до Стаси, и третью, ту, что продержалась всего месяц. Нашел через соцсети Егора, потому что тот, как многие самоуверенные идиоты, годами выкладывал фотографии с ними, подписывая их одинаковыми словами «моя» и «навсегда». Все трое согласились на коллективный иск, как только узнали, что Егор задержан и что за них стоит человек, у которого денег больше, чем у семьи Егора, и упрямства больше, чем у него самого.

Одна из девушек рассказала то, о чем молчала годами: Егор принуждал ее к близости против воли. Не один раз. Другая рассказала, что у Егора было оружие, пистолет без регистрации, со спиленным номером. Он хранил его в тайнике за панелью в гардеробной и однажды показывал ей, «чтобы она поняла, как серьезно он к ней относится».

При обыске нашли и пистолет, и тайник, и пакеты с веществами, о которых Штерн сказал по телефону сухо и коротко, без названий, но так, что Стасе стало понятно: «особые структуры» его родителей в этот раз уже не помогут. Слишком много статей, слишком много доказательств, слишком опытный у Лазаревых адвокат.

– Меньше пятнадцати лет не будет, – сказал Штерн в конце. – Я прослежу. И, Артур Игоревич, передайте госпоже Мироновой, что все четыре ее заявления подняты. Сотрудники, которые их закрывали, уже дают объяснения. Одно, кстати, действительно потеряли. Но неизвестным чудом нашлась копия.

Артур отключил телефон. Стася сидела неподвижно, глядя в окно на бледное северное утро.

Три года. Три года она оборачивалась на шаги, вздрагивала от черных машин, пряталась на краю мира под магнитными полями. А теперь человек, от которого она пряталась, проведет в тюрьме столько лет, сколько ей было, когда она в последний раз держала Мишу за руку.

– Вы плачете? – тихо спросил он.

– Нет, – ответила Стася и вдруг поняла, что вообще-то плачет.

Он поставил кружку на тумбочку, на подставку, конечно, и обнял ее. Ничего не говорил. Он теперь знал, что иногда молчать правильнее.

Сплетни, как обычно, принес Дима. На кухню цоколя, где Стася варила макароны, а Лазарев сидел на табуретке, поджав длинные ноги, и с глубоким научным интересом наблюдал, как вода закипает. Табуретка под ним скрипела, но держалась. Стася уже начинала подозревать, что табуретка тоже влюбилась в Лазарева и теперь старается изо всех сил.

– Короче, – Дима плюхнулся на соседнюю табуретку и развернул к ним планшет. – Виктория и Марк официально вместе. Объявили вчера в чате верхнего яруса, с фото в обнимку. Родители Ланской, говорят, сначала были в бешенстве, что упустили, цитирую, «самого Лазарева», но быстро смирились. Потому что Марк же продвинул свой полимер, получил под него финансирование, у него патенты на кремы, и вообще он, цитирую снова, «перспективный молодой специалист с хорошими манерами».

Стася уронила ложку в кастрюлю.

– Полимер, – медленно повторила она. – Мой полимер. Ну, наполовину мой. Вторую половину ему закрыл вот этот товарищ на табуретке.

– Недели работы, – подтвердил Артур, не отрывая взгляда от кастрюли.

– То есть Ланские выдали дочь за мужика, чей главный проект написали мы, – Стася выловила ложку и уставилась на нее. – Это как в «Дьявол носит Прада», только наоборот. Или как в «Отчаянных домохозяйках». Короче, это прекрасно.

– Это еще не все. – Дима понизил голос, хотя на кухне, кроме них, был только парень из программистов, который ел лапшу в углу и делал вид, что не подслушивает. – Софию вчера выставили. Вечерним рейсом. Марк и Виктория подали заявки на пересмотр, но это даже не главное. Она сама пришла к Корнилову. С диктофонными записями.

– Какими записями? – без особого любопытства спросила Стася.

– Вот этого я пока не знаю, – признался Дима. – Записи засекречены, переписка тоже. Но Корнилов просил передать, что ждет вас обоих в кабинете в шесть.

Стася вдруг поймала себя на мысли, которая крутилась в голове уже несколько дней.

Коваль перестал к ней приходить.

Совсем. Ни в B-14, ни в столовой, ни в холле. Раньше он находил ее почти через день, с помятым лицом, с рассказами про детей, с этой тяжелой рукой с перстнем на плече. А теперь пропал. И последнее, что она от него слышала, было на совете директоров: «Лаборант суфлирует ведущему генетику?» Сказал так, будто она поломойка, по ошибке забредшая в зал со шваброй.

Она за него переживала, носила ему советы Вениамина про адвокатов, про то, как фиксировать каждое письмо. Она ему верила.

– Дим, – прошептала она, когда он закончил. – Можешь кое-что проверить? У Коваля есть дети? Близнецы, мальчик и девочка, двенадцать лет. И дочь моя ровесница.

Дима достал планшет и минуты три молча стучал по экрану. А Артур за это время ни разу не взглянул на кастрюлю, он смотрел на Стасю.

– Нет, – сообщил Дима. – Ни близнецов, ни дочери. Детей нет вообще. Был женат один раз. Жена умерла четыре года назад. Почти все время отдавал центру и проводил в центре.

Стася положила ложку на стол.

Близнецы. Мальчик и девочка. Для своей истории он выбрал именно близнецов. Не просто детей, а близнецов, разнополых, потому что знал. Он покопался в ее прошлом, нашел Мишу и сочинил себе страдание, которое попадет точно в цель. Пока она выбирала, какие слова сказать, чтобы его поддержать, он выбирал, какие слова сказать, чтобы ее надломить.

– Он изучил меня, – сказала она глухо. – Как образец. А я даже не догадалась его изучить.

Лазарев встал с табуретки, которая облегченно скрипнула, подошел и положил руку ей на плечо. Ту же самую руку на то же самое плечо, на которое когда-то клал свою Коваль, и Стася вдруг очень ясно почувствовала разницу. Та была тяжелой, как гиря. Эта – как одеяло.

Директор сидел за столом, заваленным бумагами, в явно самодельном вязаном свитере, и вновь ел мандарин. Он кивнул на стулья Артуру и Стасе и включил на планшете запись.

Голос Софии, чуть искаженный динамиком. Голос Коваля. Шуршание. Звон бокалов.

«Тебе нужно просто надеть белый халат с капюшоном. У вас похожее телосложение. Узкие плечи, походка. Камеры старые, детали не разглядят. Я устрою сбой охлаждения в центрифуге, дверь будет открыта. Возьмешь планшет из ящика в кабинете и пробирки из холодильной зоны. Неважно какие. Главное, чтобы на видео было похоже на нее».

«А если он не поверит?»

«Поверит. Он Лазарев. Лазаревы верят только фактам, а видео – это факт. Он сам выставит ее за дверь, и я ему даже не понадоблюсь. Тем более свою роль я сыграл, и он наверняка подозревает Миронову в том, что она со мной в сговоре».

Корнилов выключил запись.

Стася сидела, вцепившись в подлокотники. Она помнила ту ночь. Искры из центрифуги, запах паленого пластика, аварийные лампы. И то, как Лазарев дернул ее назад, прижал к себе и то, что было после.

– Коваль хотел, чтобы вы от нее отказались, – сказал Корнилов, глядя на Лазарева. – Но не на того поставил.

– Он не знал, что Артур Игоревич теперь читает не только факты, – тихо сказала Стася. – Но и людей.

Лазарев посмотрел на нее, и в его глазах было что-то такое, от чего ей захотелось немедленно спрятаться под стол.

– Госпожа Фетисова выложила все, – продолжил Корнилов. – Записи, переводы на ее счет, переписку. Она надеялась, что это ей обеспечит возможность остаться в центре. Но не вышло, она все-таки украла. – Он развел руками. – Протокол есть протокол.

– А Коваль? – спросила Стася.

– Под арестом в своих апартаментах. Доступы отозваны, охрана у двери. Завтра утренним рейсом в Анкоридж, а там им займутся. – Корнилов взял новый мандарин и задумчиво повертел его в пальцах. – Кстати, пока мы разбирались, всплыло еще кое-что. Но об этом позже. Я жду одного человека, который должен прийти и кое в чем признаться. Он пока собирается с духом.*

*[Прим.автора: Пока Стася с Артуром слушали запись, а Корнилов мучил несчастный мандарин, дорогой друг, мы с тобой ненадолго заглянем туда, куда никто из них заглянуть не мог. В апартаменты Олега Коваля. Это было единственное помещение в центре, где стены обшили деревом, а не композитом, и где стоял запах дорогого одеколона с хвоей. Олег не спал сидел перед погасшим монитором, у которого отобрали доступ, и смотрел на фотографию в рамке на столе. На ней была молодая темноволосая женщина с болезненно бледным лицом, которая смеялась так, будто знала какую-то тайну. Ее звали Елена. (Нет, не та Елена, которая Войт и Железная Рука. Я знаю, в этой книге и так избыток тезок, но жизнь, к сожалению, не согласовывает имена с рассказчиками.) Елена умерла четыре года назад от прогерии, редчайшего генетического заболевания, при котором тело стареет в десять раз быстрее нормы. Ей было сорок девять. Выглядела она на восемьдесят.

Олег Коваль не был злодеем из комиксов. Он был человеком, у которого, как он считал, украли жизнь. Двадцать лет он разрабатывал вектор для лечения саркомы, и проект закрыли на пороге клинических испытаний, потому что холдинг Игоря Лазарева перетянул на себя внимание и финансирование центра. Модная тема, борьба со старением, пятнадцать процентов. Финансирование отобрали уже второй раз и снова из-за Лазаревых. Половина того, что он рассказывал Стасе, была правдой: Лазаревы действительно похоронили дело его жизни. Вторая половина, про близнецов, бывшую жену и детей, которые говорят «а ты кто», была сочинена за одну ночь, когда он прочел досье Стаси и наткнулся на слово «близнец».

Сначала он хотел ее соблазнить. Мужчина под шестьдесят с перстнем и одеколоном, да. Глупость, которую он потом так и не осознал, ну да ладно – порадуемся, что хоть у кого-то высокая самооценка. Потом пробовал купить. Потом узнал, что она помогает Вениамину с последствиями развода, и понял, куда давить. А при Артуре нарочно клал руку ей на плечо, нарочно звал к себе с несчастным лицом, нарочно шептал «никому не рассказывать», чтобы гений начал подозревать то, чего нет.

У него был зашифрованный канал связи с представителями «Sino-Swiss Bio» в Цюрихе. Швейцарцы обещали ему собственную лабораторию и полный карт-бланш, но требовали входной билет, готовую формулу. И Коваль знал, у кого ее можно украсть.

А самое главное – магнитная волна. Много лет назад, еще работая рядом с Лазаревым-старшим, Олег однажды подумал, как было бы хорошо просто взять и забрать эту наследственную гениальность. Просто так, в шутку, мечтая. Иногда искал про такие возможности, как ищут в интернете виллы, на которые никогда не накопишь. И однажды нашел статью человека, утверждавшего, что поменял местами кошку и собаку с помощью магнитной волны определенной конфигурации. После эксперимента собака научилась запрыгивать на стол, а кошка начала выполнять команды. Все сочли автора статьи сумасшедшим. Все, кроме Олега Коваля.

Олег убеждал себя, что делает это ради людей. Что Лазаревы продадут формулу только миллионерам, а он выпустит ее для просто богатых. Ну, выходит – почти для всех. Что назовет одну из линий в честь Елены. Что готов подставить девчонку из цоколя ради миллионов, но не только денег на его счетах, но и миллионах тех, кого препарат спасет. И параллельно, в тех местах души, куда сам предпочитал не заглядывать, планировал, какой купит себе дом на Женевском озере, какой яхтой будет владеть и какое лицо будет у Игоря Лазарева, когда тот узнает, кто теперь первый.

Он смотрел на фотографию жены и думал, что у него остался последний козырь. Небольшая закладка в системе климат-контроля, которую он установил на всякий случай.]

Сирена взвыла через два часа после ареста.

Резкая и визгливая, будто где-то под полом наступили на хвост гигантскому коту. Стася и Лазарев корпели в B-14 над расчетами. Свет над головой мигнул, переключился на аварийный, и механический женский голос заговорил из всех динамиков сразу, заглушая гул оборудования:

«Внимание. Критическое повышение давления в контуре охлаждения криохранилища Сектора „4“. Протокол „Альфа-Лок“ через сто восемьдесят секунд».

Это криохранилище находилось за стеной B-14. Неделю назад, когда директор заморозил «AR15», а Артура подписал под «Эпидерму», они перенесли туда все физические носители. Образцы, резервные диски с расчетами, три планшета и тот самый лист, исписанный двумя почерками. Корнилов сказал, что там надежнее всего: двойная бронедверь, автономное питание, система защиты, которую не взломает даже Дима. Ну, или Дима сказал, что не взломает, а Корнилов поверил.

– Носители там, – сказал Лазарев и уже вставал.

Стася схватила его за рукав халата.

– Вы туда не пойдете!

– Там все. Образцы, расчеты, лист. Если клапаны заблокированы, фреон заполнит хранилище за три минуты, и через пять там будет минус сто. Все пропадет. Это работа всей моей жизни!

– А вы – вся моя! Я вас одного не пущу! – выкрикнула Стася.

Сирена выла, красный свет мигал. Голос из динамика отсчитывал: «Сто пятьдесят секунд». А они стояли посреди лаборатории, и Стася держала его за рукав, смотрела, как у него меняется лицо. Как в его глазах что-то вспыхивает, гаснет и вспыхивает снова, ярче.

– Ладно, – сказал он, и в его голосе впервые за все время, что она его знала, не было ни капли холода. – Тогда идем вместе. Быстро. Дышите через рукав.

Дверь в криохранилище открылась его картой. Изнутри хлынул белый пар, ледяной, шипящий, с химическим запахом, от которого защипало в носу. Стася натянула рукав толстовки на ладонь и прижала к лицу. Хранилище было узкой камерой, со стеллажами вдоль стен, и в дальнем углу из-под потолка хлестала белая струя, будто кто-то включил огнетушитель размером с Баунти.

Кейс с дисками и планшетами стоял на нижней полке. Артур схватил его и сунул Стасе в руки. Лист с общей записью лежал в отдельной прозрачной папке. Его он спрятал во внутренний карман халата.

– Клапан! – крикнула Стася. На стене, в полуметре от двери, был виден маховик резервного сброса, большой, железный, с красной краской на ободе. Вокруг него уже образовалась корка инея. – Если его провернуть, давление уйдет.

Они вцепились в маховик вдвоем. Металл обжигал холодом даже через рукава. Пальцы скользили, переплетались. Стася чувствовала его ладони поверх своих, как на руле снегохода, только теперь вместо волчьей шубы был ледяной пар, а вместо ветра визг сирены.

– Тяните на себя! – крикнула она.

Он рванул маховик и что-то хрустнуло у него в плече. Клапан со стоном поддался, провернулся. Струя фреона ослабла.

А за их спинами с глухим ударом упала бронированная плита гермодвери.

«Протокол „Альфа-Лок“ активирован. Помещение изолировано».

Темнота, только мигание красного стробоскопа и шипение газа, который все еще сочился сверху. Стася почувствовала, как начинает жечь глаза.

– Закройте глаза! – Голос Артура был твердый, почти приказной. – Фреон дает обморожение роговицы за сорок секунд! Уткнитесь в меня, быстро!

Он прижал ее к себе и накрыл голову полами своего халата. Стася вцепилась в него, уткнулась носом в спину и зажмурилась, перед глазами поплыли цветные пятна. Ее трясло – от холода, от страха, от всего.

– Лазарев, – прошептала она ему в ключицу. – Мы же задохнемся.

– Резервная вентиляция включится через четыре минуты после сброса давления. Мы сбросили, нужно просто подождать.

– Вы уверены?

– Нет, – честно сказал он. – Но должно быть так.

Стася горько хмыкнула. Он извернулся и зарылся лицом в ее волосы. Даже здесь, среди химического холода, они пахли малиной, теперь уже снова щедро – запасы обновлены.

– Простите меня, – хрипло сказал он.

– За что?

– За то, что был слепым. Я ненавидел то, что без вас я ничто. Я ненавидел зависеть от кого-то. А теперь я боюсь, что когда все закончится и нам вернут наши мозги, я снова стану слепым кретином, каким был.

Стася подняла голову. В красном мигании его лицо казалось то черным, то алым, глаза блестели.

– Не станете, – прошептала она. – Я не позволю.

Он поцеловал ее, и этот поцелуй отличался от всех предыдущих. Отчаянно, со вкусом технической соли и обветренных губ. В этом поцелуе не было никакой науки, никакой статистики, никаких трех сигм. Только биология, которую невозможно просчитать ни на одном суперкомпьютере, и страх, и то, что было больше страха.

Из динамика вдруг раздался треск, а потом голос. Не механический, живой и очень раздраженный.

– Эй, голубки, вы там живы? – Голос Киры. – Мы с Димасиком сидим в его штабе и пытаемся взломать вашу дверь, а вы там, судя по тепловизору, обнимаетесь. Могли бы хотя бы для приличия покричать.

– Кира, это служебный канал, – послышался на заднем плане голос Димы.

– Да мне плевать, вскрывай уже давай.

– Вскрываю. Тридцать секунд. Лазарев, отступите от двери. Стась, держись.

Через двадцать восемь секунд, Стася считала, гермодверь лязгнула и поехала вверх. В лицо ударил теплый воздух коридора и вой сирены, которая все еще не замолкала. Они вывалились наружу, держась друг за друга, споткнулись о порог и рухнули прямо на пол. Кейс прижат к груди Стаси, папка с листом к груди Артура.

Она лежала на спине, кашляла и смотрела на мигающую гирлянду под потолком. А потом начала смеяться – истерически, до слез, до икоты.

– Что смешного? – Лазарев приподнялся на локте и посмотрел на нее с тревогой. У него в волосах был иней, а очки съехали набок.

– Вы сказали «дышите через рукав», – выдавила Стася сквозь смех. – В тот момент, когда я вам призналась. Самый романтичный мужчина на свете.

Лазарев посмотрел на нее, растрепанную, в инее и саже, и Стася увидела, как у него что-то сдвинулось в лице окончательно и бесповоротно. Как будто последний бастион пал без единого выстрела.

– Я пропал, – сказал он тихо, и Стася поняла, что он говорит это не ей, а себе.

Позже выяснилось, что Коваль, сидя под охраной в своих деревянных апартаментах, активировал закладку с личного устройства, которое у него не догадались отобрать. Наручные часы со встроенным передатчиком, такие дорогие, что охране даже в голову не пришло их проверить. Ирония, которую Лазарев, сам владелец двух одинаковых Calatrava, оценил с мрачным лицом.

После фреона Лазарев стал невыносим в новом смысле слова. Он не отпускал ее ни на шаг. Если Стася шла к холодильнику, он смотрел ей в спину. Если шла в туалет, ждал у двери, считая секунды. Если она задерживалась в столовой на пять минут дольше обычного, на телефон приходило сообщение «Все в порядке?» А через три минуты еще одно: «Стася?»