Текст книги "Это не было ошибкой (СИ)"

Автор книги: koteistka

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Кира согласилась мгновенно. Сказала: «Обожаю шпионские игры, у меня даже есть очки для них». Дима вздохнул и сказал: «Вы все меня в могилу сведете». Но записи принес.

Они смотрели их вчетвером в B-14, заперев дверь. Кира, Дима, Артур и Стася. На мониторе, в зернистом черно-белом изображении с коридорной камеры, мелькнула фигура – тонкая, невысокая, с узкими плечами. Быстро, на три секунды. В синем халате лаборантки, с капюшоном. Она прошла по коридору к двери в лабораторию Артура, двери, которая на время аварийного отключения стояла открытой на четыре минуты, пока система перезагружалась. Потом фигура вышла с чем-то плоским под мышкой.

– Это похоже на тебя, – тихо сказал Дима. – Телосложение. Походка.

– Это похоже на меня, – согласилась Стася.

Все помолчали.

– День и… время, – сказал Артур. – Посмотрите на время.

В углу экрана горело: 01:47.

Стася посмотрела на цифры. Потом на Артура, который лишь мельком взглянул на нее.

И они оба покраснели. Одновременно, как по команде. Мгновенно и до корней волос.

Потому что в 01:47 они сидели на ковре в его кабинете, за дверью, отделяющей кабинет от лаборатории, при свете Дарвина. И целовались. А потом она назвала это ошибкой.

Кира перевела взгляд с одного на другую, приподняла бровь и медленно, очень медленно растянула губы в улыбке.

– О, – сказала она. – Так вот оно что.

– Мы работали в кабинете, – быстро сказала Стася.

– Над схемой, – добавил Артур.

– Регенерации, – закончила Стася.

– Угу, – сказала Кира. – Над демографией.

Дима кашлянул в кулак.

– В любом случае, – сказал Артур ровно, но уши у него до сих пор горели, – это была не госпожа Миронова. Я это знал и до того, как увидел время.

Стася повернулась к нему. Он смотрел на экран, но она видела, как напряглись его скулы.

– Знали? – вздернула брови она.

– У вас есть доступ к любому из трех планшетов в любой момент. Зачем вам его красть еще и с вариантом пустышкой? Ночью? Во время отключения? – Он пожал плечами, коротко, экономно. – Это нелогично. А вы не бываете нелогичной там, где дело касается работы. Только там, где дело касается апельсинов.

Кира тихо присвистнула.

– Кто-то пытается ее подставить, – сказал Дима.

– И этот кто-то знал, что в ту ночь будет отключение, – добавил Артур. – Или сам его устроил.

Все переглянулись. Центрифуга. Искры. Щиток. Стася вспомнила, как запахло паленым пластиком, и ее передернуло.

Когда Кира с Димой собрались к выходу (Кира тянула его за руку, он плелся за ней, с таким лицом, словно его ведут на эшафот, но эшафот выглядит заманчиво), Стася поймала Диму у двери.

– Дим. Можно попросить?

– Опять?

– Мне нужно кое-что с воли. Через грузчиков. Устроишь?

И она продиктовала список. Сырные крекеры, три пачки, две пачки мармеладных червячков, горячий шоколад в пакетиках, двадцать штук. Гирлянду с маленькими лампочками-звездочками, еще одну, чтобы повесить в B-14. Две книги: «Ребекку» Дафны дю Морье и «Тайную историю» Донны Тартт. Беспроводную колонку, желательно в виде гриба.

– В виде гриба? – переспросил Дима.

– В виде гриба, – подтвердила Стася. – Мне нужно, чтобы было красиво и уютно даже в лаборатории. Это стимулирует работу.

Дима вздохнул, кивнул.

– Все будет.

Ночью Стася не могла уснуть.

Новый матрас, тот самый, который кто-то сверху лоббировал для всего цоколя был идеальным. Мягким там, где надо, упругим там, где надо, и совершенно бесполезным против мыслей, которые лезли в голову, как Баунти в лабораторию.

Она ворочалась. Перевернулась на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Одеяло сбилось, свалилось, было поднято и снова сбилось. Одеяло, которое появилось тут потому что он думал о ней.

Кедр. Вот о чем думала она. Древесный, теплый, с чем-то холодным внутри, как будто кто-то развел костер в снегу. Кедр и антисептик. Так пахло у него в лаборатории. Так пахло от его водолазок. Так пахло, когда он прижал ее к себе у центрифуги и выдохнул в затылок: «Вас нельзя».

Холодный белый свет, в котором его волосы казались темнее, а глаза серее. Очки. Проклятые очки, которые он поправлял средним пальцем. И которые она теперь отказывалась воспринимать на других людях. Губы, сухие и теплые, которые умели быть и жадными, и такими осторожными, словно она из стекла.

Она зажмурилась и сжала край одеяла. В голову лезли всякие мысли.

С Егором все было иначе. Она хотела довериться, точнее отдаться. Раствориться в нем, стать его, позволить ему решать, потому что он решал так уверенно, или потому что внушил что решать может только он. А потом оказалось, что «стать его» означает стать вещью. Которую держат за запястья, чтобы не ушла, и увидев на этом месте синяки говорят – «я боялся что ты уйдешь делать глупости». А она всего лишь хотела уйти туда, где безопасно.

Сейчас было иначе. Артур словно был для нее этим самым «безопасно». И еще – она не хотела принадлежать Артуру. Она хотела быть с ним, рядом, вместе, наравне. Как две половины их проектов, не чтобы он решал за нее, а чтобы они решали вместе. Слиться, а не раствориться.

Стася села в кровати и уставилась в темноту.

Он засел у нее в голове. Буквально, генетикой, почерком, этой чертовой палкой у «т». И не буквально тоже. Прочно, как гвоздь, как заноза, как та самая песня, которую слышишь утром случайно у проходящего мимо человека, а потом полдня не можешь выкинуть из головы.

Артур Лазарев. Доктор скукота. Человек, который не умел открывать банки, называл поцелуй статистической аномалией.

Она легла и сказала потолку:

– Приплыли.

Потолок молчал. Лягушка на постере – тоже. Но у лягушки, кажется, было понимающее выражение.

Ноги привычно загребли одеяло, в ее мыслях гвоздем засело то, что в этом самом одеяле и в матрасе существует неоспоримое присутствие, которое она практически ощущала. Его присутствие.

Кира пришла в цоколь вечером без Баунти, без Димы и без предупреждения. С пакетом продуктов, которые, как выяснилось, она сама выбирала на кухне верхнего яруса, пока шеф-повар из мишленовского ресторана смотрел на нее с ужасом.

– Хочу готовить, – объявила она с порога. – Спагетти и салат. Я умею. Видела в интернете.

– Это как со снегоходом? – уточнила Стася, которой подобревший Дима уже рассказал о ее «умею водить снегоход».

– Это лучше. Здесь хотя бы нет гусениц.

На кухне в этот час было пусто, только кто-то из программистов в углу доедал лапшу быстрого приготовления, читая что-то на телефоне. Увидев Киру в худи, джинсах и с розово-пепельным градиентом, небрежно собранным в пучок, он поперхнулся, быстро доел и сбежал. Кира этого, кажется, даже не заметила.

Она достала пачку спагетти (итальянских, из какой-то маленькой пасты-фабрики, где, как она сказала, «каждую макаронину сушат вручную на солнце Апулии») и, прежде чем Стася успела ее остановить, с хрустом переломила всю пачку пополам.

Стася застыла.

– Ты что сделала?

– Сломала. Чтобы в кастрюлю влезло.

– За это в Италии сажают, – прошептала Стася. – Пожизненно. Без права переписки.

– Мы не в Италии, – невозмутимо сказала Кира и высыпала обломки в холодную воду. – Мы на Аляске. Тут свои законы.

Стася вздохнула, вылила холодную воду, налила новую, поставила на огонь и выдала Кире нож и огурцы. Кира резала огурцы кругляшами разной толщины, как будто каждый кругляш был экспериментом с отдельной гипотезой или подростком, желающим проявлять свою индивидуальность во всем.

– Слушай, – сказала она, не отрываясь от огурцов. – Я тебе кое-что расскажу, только не ори.

– Почему все начинают разговор со мной с «только не ори»?

– Потому что ты орешь. – Кира смахнула огурцы в миску. – Помнишь зимний фуршет? Балкон?

– Помню. Я от вас сбежала.

– Ты сбежала, а он пришел. – Кира усмехнулась. – Ты бы его видела. Влетел на балкон, как будто за ним гнались, остановился в дверях и огляделся. А там я и Баунти. И больше никого. Знаешь, какое у него было лицо? Как будто ему вместо Нобелевки вручили грамоту за участие в школьном конкурсе «Казачок». Он постоял секунд пять, я его конечно поздравила с планами на весну, – Кира злорадно захихикала. – А потом развернулся и ушел искать тебя по всему ресторану. Мимо Ланской, мимо своей матери. Та его пытались ухватить за рукав, он даже не остановился.

Стася перестала мешать воду в кастрюле.

– А на празднике который устроили в честь начала наших с Димой отношений, – продолжила Кира, пробуя огурец, —пока ты таращилась в потолок, к нему подкатывала топ-модель. Амбассадор клиники в Токио. Ноги от ушей, скулы как у пантеры. Он на нее даже не моргнул. Отвечал односложно, смотрел поверх ее головы. А когда ты потянулась за эклером и у тебя бретелька съехала, он так сжался, что японский инвестор, который как раз пожимал ему руку, чуть не остался без пальцев. Я все видела.

– Он… – Стася сглотнула. – Он просто…

– Он смотрит на тебя, как на последний флакон инсулина на планете. Я тебе это уже говорила. Ничего не изменилось. Только флакон стал еще последнее.

– «Еще последнее» не существует.

– Для Лазарева теперь существует. – Кира положила нож. – Про акул и про патенты я тебе тоже уже говорила. Повторять не буду. Но скажу другое. Он не такой уж токсик, как другие золотые мальчики. Я их видела вагон. Этот хотя бы честно не понимает, что делает.

Внутри у Стаси по старой привычке мигнула сирена. «Зачем она это говорит? Что ей нужно?» Мигнула и погасла. Потому что Кира теперь была с Димой. Потому что Кира свистела в два пальца на весь зал, когда никто даже не смотрел в Стасину сторону. Потому что Кира ломала спагетти, и это было не преступление, а просто… Кира.

Стася расслабленно улыбнулась.

– Спасибо. Но за своими патентами я как-нибудь сама прослежу.

– Вот это правильно, – кивнула Кира. – А теперь самое интересное.

Она достала из кармана худи маленькую флешку.

– Помнишь, я говорила, что работаю над микрочипами? Для котов. Чтобы отслеживать их здоровье, пульс, температуру. Я встроила один в ошейник Баунти. С микрофоном. Для тестов. – Кира понизила голос, хотя на кухне никого не было. – И Баунти, как выяснилось, обожает под дверью кабинета Ланской. Там всегда тепло, пол с подогревом.

Стася перестала дышать.

– София спит с Марком, – сказала Кира.

– Ну, это я как-то и так…

– И шпионит для Виктории.

Вот это Стасю удивило.

– Для Виктории?

– Ага. Помнишь, Дима рассказывал, что Ланская подала заявку на пересмотр допуска Софии, а потом они встретились и заявка исчезла? Вот тогда и договорились. София носит Ланской все, что видит и слышит. И это именно она доложила, что Лазарев ходил к тебе в цоколь. В тот день, когда у тебя сломался радиатор.

– Откуда она…

– Похоже, что следит целенаправленно. Видела, как Лазарев шел по вашему коридору с книгой под мышкой. – Кира вытащила из кипящей воды одну ломаную макаронину, подула и попробовала. – Сварилось. Где у вас дыршлаг?

Стася даже не попыталась исправить, к тому же вариант Киры звучал более подходящим, она молча подала дуршлаг. Спагетти были ломаными, огурцы разнокалиберными, а в голове у нее гудело, как в ситуационном зале.

– Ешь, – сказала Кира и поставила перед ней тарелку. – И не делай такое лицо. Мы с Баунти за тобой присматриваем.

Они продолжали прятаться.

Не от центра, потому что от центра прятаться было невозможно: камеры, логи, пропуска и Дима, который видел все и теперь видел даже то, чего видеть не хотел. Они прятались от чужих взглядов, которые после праздника стали следовать за ними повсюду, как стрелки компаса за магнитом. Небожители шептались. Цоколь шептался громче. Виктория молчала, и это молчание было хуже всего, как затишье перед бураном.***

***[Прим.автора: Я почти уверена, дорогой друг, что у тебя возникли на этот счет вопросы. И думаю тут не помешает мое объяснение. Учитывая то, что Виктория пластиковая не только как человек (по мнению Артура), она еще и была бы пластиковая, как персонаж, если бы я попыталась ввести ее главу, я объясню ее мотивацию тут сама, кратко. Не смотря на то, что произошло две вопиющих выходящих из рамок допустимого ситуации: Артур назначил явно без обсуждения с отцом девушку с цоколя своим соавтором и объявил об этом при всех, а после заступился за нее, устроив скандал на фуршете, Виктория молчала. Ее логика проста – если она пойдет в открытый конфликт, то он может перейти черту, после которой их запланированная свадьба сорвется. А она этого вовсе не хотела, Викторию устраивала перспектива жизни с тем, кто не видит дальше своего носа и не будет мешать ей проводить время с другими мужчинами. К тому же, когда Игорь Лазарев узнает о ошибках (по мнению Виктории) сам, а не от нее, уровень его бешенства будет неминуемо высоким. И все решится само, без ее участия.]

Колонку-гриб Дима принес уже через пару дней. Она была красной, в белый горошек, как мухомор из детской книжки, и включалась, если нажать на шляпку. Стася поставила ее на стол в B-14, и включила так тихо, что музыку можно было скорее почувствовать, чем услышать.

Не «Билборды». Теперь помещение заполняла музыка о рождении чувств, а не о их смерти.

Она работала молча час. Он читал молча час. За окном лежала темнота.

В десять он встал.

Стася слышала, как он встал: скрип кресла, шаги. Не обернулась. Решила, что он пошел к холодильнику или к шкафу, вскоре послышался другой звук. Тихий, влажный, подозрительно аккуратный.

Она обернулась.

Артур стоял у стола с включенной лампой, а перед ним на стерильной чашке Петри лежал апельсин. Он держал в руке скальпель, и делал продольные надрезы по кожуре, от полюса до полюса, медленно, ровно, сосредоточенно.

Потом отложил кожуру и начал снимать альбедо. Белую пленку. Полоску за полоской, без разрывов, поддевая кончиком скальпеля и отделяя от мякоти педантично аккуратно. Каждую полоску он укладывал на соседнюю чашку Петри. Ровными рядами, как образцы.

Стася смотрела за этим не шевелясь. В грибе играла песня, а она не слышала ни слова.

Когда он закончил, на одной чашке лежал голый оранжевый шар, а на другой ровными рядами белели полоски. Стася потом пересчитала: двадцать три. Он отнес мякоть в пищевую корзину у холодильника, вернулся и поставил перед ней чашку.

– Вот, – буркнул он.

Она смотрела на чашку, потом на него и почувствовала, как дрожат губы.

Он побледнел. Она видела, как у него в глазах вспыхнула паника: сейчас она заплачет, а он очевидно не знает как себя в таких случаях вести, и форумы были бесполезны.

Но она засмеялась. Смеялась и плакала одновременно, вытирала глаза тыльной стороной ладони и брала белые полоски пальцами, одну за другой.

– Вы сняли альбедо скальпелем, – сказала она сквозь смех.

– Это самый точный инструмент в лаборатории.

– Вы уложили его в чашку Петри.

– Она стерильна.

– Лазарев… – Она взяла одну полоску. Горькая, чуть вяжущая. Самая вкусная в ее жизни. – Это самый странный и самый…

Он ждал окончания фразы. Она видела, что ждал, замерев у своего стола, как ждут результата анализа. Но она не закончила. Она ела горькие белые полоски, и слезы у нее высыхали, и песни в грибе сменялись одна другой, закрепляясь в ее памяти, как «музыка с того самого дня».

Он вернулся к своему столу, к учебнику по грибковым поражениям кожи. Открыл на той же странице. Снял очки, протер, надел обратно.

Отец Артура позвонил в четверг.

Не видеозвонком, а по голосовой связи, на планшет, который лежал на столе в его лаборатории. Артур включил громкую связь машинально. Видимо, не ожидал, что это будет отец, потому что отец, по словам Артура, не звонил ему напрямую последние два года. Стася сидела у мониторов, разбирала серию. И слышала все.

Голос у Игоря Лазарева был низкий, неторопливый, с легкой хрипотцой, как у человека, который много курит сигары и никогда не повышает голос, потому что незачем. На фоне звенел лед в бокале. Стася знала этот звук по редким рассказам Артура. Отец, который не показывается в кадре, но всегда слышен.

– Мне звонил Ланской. Говорит, у тебя на прошлой неделе был… эпизод. На приеме.

– У меня было заявление.

– У тебя было представление. – Лед звякнул. – Я не звоню ради этого. Меня интересует проект. Тот самый. Пятнадцать процентов. Хан опубликовал свой, и японцы уже спрашивают, не перейти ли к нему. Мне нужны данные, которые сейчас есть к Рождеству. Лично мне в руки, в поместье. И еще, как я понял у тебя задержалась какая-то лаборантка, смени, это опасно для такого рода проекта.

Артур замер. Посмотрел на Стасю. Она смотрела в монитор так пристально, будто там решалась судьба мира.

– Она соавтор, – сказал Артур.

– Что?

– Она соавтор проекта. Активный. Без нее я не работаю.

Пауза. Лед. Долгая, очень долгая пауза.

– Ты это серьезно.

– Абсолютно?

– Тогда привези на Рождественские каникулы этого своего соавтора, – сказал Игорь Лазарев голосом, от которого у Стаси по спине побежали мурашки. – Посмотрим. А свое мнение на этот счет я выскажу тебе лично.

Связь оборвалась.

В лаборатории стало тихо, только гудели холодильники. Стася медленно повернулась к Артуру. Он стоял у стола, положив обе ладони на столешницу, и смотрел на планшет, как смотрят на гранату.

– Вы поедете со мной на Рождество, – сказал он наконец. – К родителям. Это нужно для проекта.

– Вы серьезно?

– Абсолютно.

– Рождество? – Стася моргнула. – Оно же у нас седьмого января.

– У нас ориентир на двадцать пятого декабря. – Он потер переносицу. – Родители много лет жили в Бостоне. Семья празднует по американскому календарю, потом остаемся на Новый год на каникулы.

– То есть неделя. С вашими родителями.

– Восемь дней.

– Вы меня утешили.

Он вздохнул, выпрямился и подошел ближе. Не вплотную, но ближе, чем стоял все последние дни, когда изображал доктора скукоту.

– Это правда, Стася. Все правда. Вы соавтор. И вы знаете, что мы… что наши знания лучше продвигаются, когда мы рядом. Я не смогу продолжать работать там один. Вы не сможете работать здесь одна. Это не предлог, это причина.

Она знала, что это была правда. Они проверяли. Когда он уезжал на двое суток на конференцию в Анкоридж, у нее в голове все сыпалось, как песок, генетика путалась, почерк скакал. Когда он вернулся, все встало на место за полдня.

– А Виктория? – спросила она. Тихо. Слишком тихо.

– Виктория приедет отдельно. Она гостья. Вы – соавтор.

Стася смотрела на него долго. На очки, на челюсть, на водолазку цвета «викунья», который она уже, кажется, возненавидела навеки. На руки, которые сняли двадцать три полоски альбедо скальпелем.

Снаружи был мир. Там, за магнитными полями, за радиопоглощающей пеной, за ложными спутниковыми снимками, был мир, в котором жил Егор. Она полгода не выходила отсюда. Центр, а не Дима был ее бомбоубежищем, как сказал Вениамин. А теперь ее звали наружу. Туда, где снаряды.

Но в конце концов поместье Лазаревых – это не ее подъезд. Там охрана. Там высокие заборы.

А еще там будет лаборатория. Он точно устроил там лабораторию, он не может без нее. И они будут работать. И она сможет доделать свою формулы, продолжить проверять эту точку на стыке нервной ткани и кожи, которая не отпускала ее уже неделями.

И там будет Виктория, которая ее ненавидит. Которой она, Стася, почему-то совсем, ни капли, ни на секунду не хотела отдавать Артура. Даже на восемь дней, даже если он и не ее вовсе.

– Хорошо. Но если ваша мать меня съест, я буду кричать.

– Я не позволю.

– Вы не можете контролировать свою мать.

Артур помолчал. Потом снял очки, взглянул на нее. Глаза его были серые, с зеленым у зрачка, лед над мелководьем.

– Могу. Просто раньше не пробовал.

– Где это поместье?

– Под Москвой. – Он отвел взгляд к окну. – У нас есть дома в Бостоне, в Женеве, шале в Альпах и в Аспене. Но я настоял, чтобы Рождество мы встречали на Москве.

– Почему?

Он молчал так долго, что она решила, что не ответит.

– Потому что только там я почти чувствую себя дома, – произнес он тихо, будто признавался в чем-то постыдном, повторил. – Почти.

И Стасе вдруг расхотелось нервничать за себя. Потому что перед ней стоял человек с тремя докторскими, фамилией, открывающей любые двери и собственным снегоходом с одиннадцати лет. И у этого человека было лишь место, где он «почти» чувствовал себя дома.

Почти. Не абсолютно.

Ей стало его так жаль, что захотелось обнять. Прямо здесь,под взглядом совы на холодильнике. Она не обняла, но взяла со стола термос с веточкой малины, открутила крышку и протянула ему.

– Горячий шоколад, – сказала она. – Сладкий. Пейте, вам нужно.

Он посмотрел на термос, потом на нее.

И взял.

11. Глава, в которой нокаутная мышь объединяется со стаей котов, а за закрытой дверью звучит твердое «нет»

За день до отлета в столицу столовая «Генезис Фарм» напоминала поле боя, где главным оружием выступали подносы и светские сплетни, одной из главных незатухающих сплетен была дружба небожительниыа с обитательницей цоколя. Стася сидела у окна, судорожно ковыряя вилкой салат, пока Кира Бельская с ноги двигала соседний стул и вываливала на стол три гигантских чехла с одеждой, которые только что принесла ее ассистентка.

– У тебя что, есть ассистентка? – удивилась Стася.

– Конечно! Я хотела ассистента, но решила, что пощажу Диму. Много ревновать вредно.

Дима сидел рядом, ел котлету без ножа и молчал, довольным молчанием, потому что рядом щебетала та самая девушка и периодически подмигивала ему. А Стася почти смирилась, что самая важная девушка в его жизни – не она. Но что было очевидно – концепция ревности этому парню явно не знакома и знакомиться с ней он не планирует. Он казалось бы не слышал их разговора вообще, передал задачу решать проблему нервозности Стаси своей девушке, как эстафету – дескать стала подругой, расхлебывай.

– Слушай внимательно главное правило, – Кира Бельская сомкнула палочки для суши, глядя на Стасю с тем спокойствием человека, который вывел шоколадного мейн-куна на тридцать пять процентов больш, чем положено по породе и теперь считает, что способен на все. – никогда не говори, сколько что стоит. И никогда не спрашивай. Даже если тебе подадут суп в золотой супнице с гербом. Никогда не называй вещи дорогими. Если тебе покажут вазу за стоимость квартиры, говори: «Интересная работа». Если тебе дадут устрицу, не спрашивай, живая ли она. Если тебе нальют вино, не надо нюхать его так, будто ищешь в нем ацетон.

– А если там будет ацетон?

– Тогда тем более не говори. У них ацетон называется «ноты дубовой бочки».

Столовая гудела обеденным гулом. Пахло печеной тыквой, трюфельным маслом и почему-то корицей: кухня начала готовиться к Рождеству раньше календаря. Под потолком висели еловые гирлянды, живые, привезенные вертолетом, с крошечными серебряными шишками, и пахли они так, что Стасе хотелось встать на стул и засунуть их в нос.

– Я вообще не понимаю, зачем я туда еду, – простонала Стася и уронила голову на руки. – Я переживаю из-за всего сразу. Там его мать и отец, которые посмотрят на меня как на пятно на персидском ковре. Я еду в поместье, где мрамор дороже моей жизни, где женщина носит кимоно за полмиллиона. А я… я там вообще никого. Лаборантка. Соавтор по случайной милости. И главное – Виктория, будет там на правах будущей хозяйки… Восемь дней, Кир. Восемь. Это как «Пила», только с фуа-гра.

– Фуа-гра сейчас немодно, – со знанием дела мотнула головой Кира. – Будет что-нибудь деконструированное. Правило второе: вилки снаружи внутрь. Если не знаешь, что сказать, скажи «как интересно» и отпей. Правило третье: если Ланская улыбается, значит, бьет. Если не улыбается, значит, бьет сильнее, но без свидетелей. Если Виктория начнет извращаться – смотри ей в глаза и молчи. Это бесит их больше всего.

– Утешила. А когда не бьет?

– Правило четвертое. – Проигнорировала Кира вопрос и кивнула на чехлы. – Платья. Ты в том черном платье выглядишь как стажер на собеседовании, к тому-же Ланская видела тебя в нем дважды. У меня же их сорок семь, и большинство я ни разу не надевала, потому что мама покупала их под конкретных женихов. К счастью я взяла часть из них с собой. Вот это изумрудное – под нефтяного магната из Эмиратов. Черное с открытой спиной – под банкира из Цюриха, ему было семьдесят два. Бордовое бархатное – под сына сенатора, он оказался не заинтересован в невестах, и мы до сих пор переписываемся и дружим. Бери все три.

– Кира, я не могу носить вещи за триста тысяч…

– Можешь. Они заслужили выйти в свет не ради только продажи. – Кира подмигнула. – Вернешь с историями, а лучше если оставишь себе. Правило второе: не оправдывайся. Никогда. Ты – соавтор проекта, который стоит первым в реестре. Ты спасла центр от лавины и скандала. Ты – тут по праву.

– Я не уверена. И… кажется ты сбилась со счета, ты точно гений?

– Значит так, запомни! Платья – это броня. Если поедешь в свитере с катышками, мамаша Лазарева схавает тебя без термообработки. Значит так, смотреть нужно сверху вниз, а на вызывающие фразы Ланской лениво вздыхать.

– Говоришь, словно это легко, но для меня это чужой мир!

– Никому не легко. Я сбежала от идеи матери продать меня. На Аляску, с котом и месячным запасом энергетиков. Думаешь, не страшно? Ведь энергетики то кончатся. Но мы не должны показывать свой страх.

Дима, не отрываясь от котлеты, кивнул. Стася заметила, как Кира стащила у него огурец и почувствовала что-то похожее на умиление. Без прежнего укола, ну, почти без него.

Из холла донесся шум крыльев, затем кошачий вопль, и вся столовая, а точнее люди, находящиеся в ней (вне зависимости от социального положения) повернули головы в сторону арки.

Баунти сидел на бортике фонтана, рядом находился Лорд Генри – в опасной близости от шоколадной морды. Попугай распушил перья, и на секунду все, кажется, перестали жевать.

А затем Баунти резко повалился на спину, продемонстрировал попугаю мохнатое пузо и утробно заурчал.

– Сударь! – Лорд Генри взлетел на верхушку фонтана. – Вы позорите весь род кошачий! Где ваша ярость? Постыдитесь, вы же хищник!

Кира за спиной у Стаси прыснула в кулак.

– Я же говорила. Он просто хочет его одобрения.

А потом Лорд Генри увидел Стасю. Склонил голову набок. Прищурил глаз.

– Миледи!

Стася чуть выронила вилку.

Полгода. Полгода кешью, фисташек, миндаля и отборного корма для птиц, которого не постыдился бы и Дом Пьера Кардена, если бы тот кормил попугаев. И вот оно. «Миледи». Сердце подпрыгнуло к горлу от счастья.

– Миледи! – повторил попугай на весь холл, и эхо под арочным потолком радостно подхватило его голос, и загорланил дальше во все птичье горло. – Вы и доктор скукота там, где благородным особам быть не подобает! Среди перчаток и спирта! А доктор скукота спускался в подземелье! Какой позор!

Счастье упало обратно, прямо в желудок, и там свернулось в тугой ком. В этот момент даже гул вентиляции показался громче. Стася замерла, вилка висела в воздухе. Кира медленно положила палочки. Дима наконец поднял голову от тарелки. Стася медленно села обратно и уставилась в тарелку.

– Ну, – сказал Дима. Впервые за весь обед. – Хотя бы миледи а не низкое сословие, как он отзывается о некоторых.

Стася тут же покраснела. В столовой повисла тишина, а затем рассыпалась шепотками, кто-то хихикнул и шепот пошел волнами, как круги по воде от брошенного камня. Девушка мысленно помолилась, чтобы обитатели центра списали крики птицы на его бред.

Кира медленно повернулась к Стасе.

– Чтож. Теперь, наверное, центр будет думать, что ты едешь в поместье не ради науки.

Стася посмотрела на Лорда Генри. Тот важно чистил перья, будто и не устроил ей социальную смерть.

– Я тебя больше не буду кормить, – прошипела она.

– Притеснение интеллектуальной индивидуальности! – немедленно возмутился негодник.

Стася вскочила.

– Я… мне надо работать, – выдохнула она и почти выбежала из столовой.

За спиной она слышала голос подруги:

– Баунти, сюда. А ты, пернатый сплетник… если такое повторится – сдам тебя в зоопарк на корм к удавам.

Мурлыканье прервалось. А волна сплетен прерываться не собиралась. Стася чувствовала ее за спиной и радовалась лишь тому, что Артура на обеде в столовой не было.

Самолет у Лазаревых был не самолетом, а номером в дорогущем отеле, который зачем-то подняли в небо. Внутри стоял диван. Кожаный, цвета топленого молока. Еще были кресла, в которых можно было утонуть, как в болоте, стол из какого-то дерева с разводами и спальня. Артур сказал «это BBJ а точнее Boeing Business Jet», Стася кивнула с видом «а, ну да, конечно, BBJ, кто ж не знает», а сама мысленно окрестила его «Боинг Батя Жжет».

Виктория прибудет отдельно. Своим бортом, со своей стилисткой и, как выразилась Кира, «со своим эго, которому нужно отдельное кресло». Это было единственное, что хоть как-то утешало.

Мест в салоне было шесть, с километровыми расстояниями между каждой парой. Сели они рядом. Стася не помнила, как так вышло: она села у иллюминатора, а он вроде бы собирался сесть напротив, но в какой-то момент почему-то оказался рядом что-то спросить, словно его туда вынесло течением. Между их креслами был подлокотник. Широкий, каких в обычных самолетах не бывает, но казалось, что его нет.

Под крылом плыла белая бесконечность. Стюардесса в идеальной форме принесла ему черный кофе, а ей какао. Он заказал его заранее. Стася заметила это, но промолчала.

Они делали вид, что все нормально. Что они просто коллеги, летящие в рабочую поездку, и совсем не сидят так близко, и что она уж точно не чувствует тепло его плеча. Что он не смотрит на нее, когда думает, что она не видит. Что она не высматривает, точно ли он смотрит.

После второго поцелуя (да и самого факта, что их было два!), после аккуратных полосок альбедо, после «можно, просто раньше не пробовал» все стало очень странным. Они не говорили о произошедшем. Работали, спорили, он ворчал на ее термос, она на его очки. Но каждый раз, когда он поправлял их средним пальцем, в животе что-то падало. А каждый раз, когда она наклонялась к его монитору, он переставал дышать. Она это замечала, хоть и убеждала себя, что ей кажется.

В салоне стоял запах натуральной кожи, шоколада и свежих роз, Стася даже повертела головой, но цветов не увидела. Неужели настолько реалистичный ароматизатор? Сколько же он тогда должен стоить?

Артур явно думал о другом запахе.

– Ваш парфюм… я давно хотел спросить. Что это?

– Детские духи, – горло вдруг сдавило. – «Снупи» Малиновый щербет.

– Постмодерн, ирония? – он сдвинул брови, явно пытаясь уложить это в понятную картину мира. – Протестуете против современной парфюмерной индустрии?

– Нет. – Она перевела взгляд. Облака за бортом лежали, как вата в коробке с елочными игрушками, как в коробке из ее детства. – Мне их брат подарил.

Он больше не спрашивал, явно почувствовав границу. Лишь протянул руку к столику, где стояла бутылка воды, и подвинул ее ближе к ней, чтобы она могла дотянуться. Стася это заметила и от этого маленького поступка стало еще сложнее дышать. Как же нечестно в их ситуации ему быть таким хорошим.