Текст книги "Послания Ивана Грозного"

Автор книги: Иван IV Грозный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 22 страниц]

вместе с грамотой Батория. Текст этой грамоты, сохранившийся в Литовской Метрике

(и изданной в КПМЛ, т. И, № 66), короче текста, сохранившегося в русских «Польских

делах» (ЦГАДА, Польского двора кн. № 13, л. 7 – 21), и не содержит ряда мест,

процитированных Грозным ; (напр, замечание панов, что послы «пришли торговать

Ливонской землей», – л. 9 об.), – видимо, несмотря на цензуру панов, Пушкину удалось

отправить к дарю более пространную грамоту, чем та, которая сохранилась в литовском

214

архиве. Не совсем понятно, что означает выражение «Луки Великие и Заволочье и

Ржева пустая и Холм за хрептом [за спиной] в молчаньи [беспрекословно?] покинули»,-

русские войска к этому времени, действительно, «покинули» перечисленные крепости,

ио из них лишь Холм достался полякам без серьезного сопротивления (ср.:

Гейдентлтейн, ук. соч., стр. 146, 160, 170). Может быть речь идет о готовности поляков

«покинуть» эти четыре пункта, – из ответа Батория на комментируемое послание мы

узнаем, что он соглашался уступнть-Великие Луки, Холм, Заволочье и Ржев при

условии разрушения Себежа (КПМЛ, т. II, стр. 186). – «Разговором» на

дипломатическом языке того времени назывались неофициальные переговоры [ср. этот

термин в переговорах с английским послом Баусом в 1584 г. (Сб. РИО, т. 38,.. стр.

133)].).

А коли были прежние государи на том государстве хрестьянские

побожные, почен от Казимера и до нынешнего Жигимонта Августа, и они

о кроворозлитии хрестьянском жалели и послов своих к нам посылывали,

и наши послы к ним хаживали, и наши бояре с их послы розговорные речи

говаривали, а их королевские послы рада с нашими послы розговорные

речи говаривали и многие приговоры делывали, чтоб как на обе стороны

любо было, а хрестьянская бы кровь невинная напрасно не проливалася, а

меж бы государей мир и покой был,– тово искали прежние паны рада. И

съезжаютца много и побранятца с послы, да опять помирятца, да делают

долго, а не одным часом обернут. А ныне видим и слышим, что в твоей

земле хрестьянство умаляетца, ино потому: твои панове рада, не жалеючи

о кроворозлитьн хрестьянском, делают скоро. И ты б, Стефан король,

попаметовал на то и разсудил – хрестьянским ли то обычаем так делаетца?

Как еси присылал к нам своих великих послов, воеводу Мазовецкого

Станислава Крыжского с товарыщи (присылал к нам своих великих послов,

воеводу Мазовецкого Станислава Крыжского с товарыщи. – Напоминанием о

переговорах с Крыйским царь начинает в этом послании обычное в русских

дипломатических грамотах изложение истории переговоров, предшествовавших

данным (стр. 215 – 222). Стефан Баторий, незнакомый с этой дипломатической манерой,

был удивлен размерами грамоты Грозного, иронически сказав о ней: «Должно быть,

начинает с Адама». Воевода Виленскпй (Радзивилл) объяснил ему, что царь «пишет

все, что только делалось с начала войны» (см.: Дневник последнего похода Стефана

Батория, стр. 39). – Польские послы Ст. Крыйский ч другие отправились к Ивану IV еще

во время его похода на Ливонию в 1577 г., но царь отказался принять их во время

похода (см. комментарий к посланию Я. Ходкевичу, прим. 7), а узнав о походе Грозного,

Баторий сам приказал послам задержаться с приездом в Москву; в результате

переговоры в Москве начались только в январе 1578 г. (текст переговоров см.: ЦГАДА,

Польского двора кн. Л» 10, л. 315 об. и ел.; также в отдельной рукописи в Рукописном

отделе Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Q. IV. 33). Наиболее

спорным был во время переговоров вопрос о «Лифлянской земле». В конце концов

польские послы сами предложили: «государь вага как хочет, так в грамоте своей и

пишет, а нам отписати в своем листу про Лифлянскую землю: а что о Лифлянской земле

дотычется, и о том вперед договор послом чинитн, а либо не писать ничего о

Лифлянской земле» (Q. IV. 33, лл. 86 об. – 87). В соответствии с этим предложением

присяга производилась над двумя несовпадающими текстами договора: в русском

тексте Ливония была записана как вотчина царя, в польском. тексте вопрос этот

оставался открытым [известие польского историка Гейденштейна (ук. соч., стр. 16) о

215

том, что царь по своей инициативе «отложивши в сторону» грамоту польских послов,

поклялся на своем экземпляре, является, таким образом, тенденциозно неверным]. ), и

они на чом с нашими бояры договорилися, да и грамоту, твое слово,

написали, какову хотели по своей воле, и на той грамоте крест целовали и

печати свои к той грамоте привесили на том, что было тебе написати

грамота своя такова, какову твои послы написали у нас на Москве, и печать

свою к той грамоте привесити ( Испр. (ср. Кн. Пос. Метр. Литовск., т. 11,

стр. 38); ЛД привесили. ), и перед нашими послы на той грамоте к нам

крест целовати ( Испр.; ЛД целовали. ) и по той перемирной грамоте тебе к

нам до тех урочных лет и правити и послов наших с тою своею грамотою

не издержав к нам отпустити.

И мы по приговору послов твоих з бояры с нашими послали к тебе

послов своих, дворецкого Тверского и наместника Муромского Михаила

Долматовича Карпова да казначея своего и наместника Тулского Петра

Ивановича Головина, да дьяка Тарасья-Курбата Григорьева сына Грамотина

доделывати тово дела, что послы твои зделали, и у тебя перемирную

грамоту взяти и на той грамоте тебя х крестному целованыо привести. И

нашего большого посла Михаила Долматовича Карпова не стало неведомо

( Так Л; Д недомо. ) какими обычен, а товарыщи его, казначей наш и

наместник Тульской, Петр Иванович Головин, да дьяк наш Тарасей-Курбат

Григорьев сын Грамотина, как к тебе пришли, и ты то ни во што поставя,

через присягу послов своих, по их приговору делати не похотел и, наших

послов обесчестя, посадил еси их за сторожи, як вязней, в великой нуже. А

что наши послы тебе посольства не правили, и они, видя твою гордость,

что еси против нашего имяни не встал и о нашем имени сам не вопросил,

не смели без нашего ведома тебе тое гордости стер-пети. А вперед уже как

ни гордися, то тебе уже не встрешно будет. А к урядником твоим послом

нашим у себя на подворье-посольство было правити не пригоже; тово из

предков твоих не бывало. Да о том много говорити ныне несть потреба. А к

нам еси прислал гонца своего Петра Гарабурду з бездельною грамотою,

(Послали к тебе послов своих...Михаила Долматовича Карпова да...Петра Ивановича

Головина...А к нам еси послал гонца своего Петра Гарабурду с бездельною грамотою. -

Миссии польского гонца Гарабурды в России и русских «великих послов» в Польше

Карпова и Головина проходили параллельно. Гарабурда был отправлен в Москву в

марте 1578 г. (еще до возвращения Крыйского); Карпов и Головин выехали в мае того

же года. Обе миссии относятся уже к тому времени, когда Баторпй, справившись с

оппозицией в Гданьске, решил начать войну на востоке. Именно поэтому в грамоте,

посланной с Гарабурдой, король подчеркнул, что вопрос о Ливонии остается

неурегулированным между обоими государствами (КПМЛ, т. II, № 19). Именно

поэтому он с самого же начала повел себя по отношению к русским послам так, что

Грозный имел все основания обвинять его в «гордости». Послов задержали уже на

границе Литвы, а затем продолжали задерживать в Польше. Карпов, как впоследствии

писал Баторий, «идучп до нас по дорозе вмер» (КПМЛ, т. II, стр. 41; Гейденштейн, ук.

соч., стр. 33), и руководство посольством перешло к Головину. При приеме послов (в

декабре 1578 г.) король сознательно оскорбил царя, не встав при произнесении его

имени и не осведомившись о его здоровье. Головин, подчиняясь строго установленному

216

московскому дипломатическому ритуалу, отказался вести переговоры (Гейденштейн, ук.

соч.), и пребывание его в Польше затянулось на неопределенное время (послы были

задержаны в литовском городке Мсцибове, оказавшись фактически на положении

арестованных; король оправдывал этот поступок тем, что Иван задержал в Москве

гонца Гарабурду). Такая затяжка переговоров была в интересах Батория: в течение

всего 1578 г. и в первой половине 1579 г. он готовился к походу на Русь, собирал

наемную армию; в Ливонии его войска уже начали войну и завоевали Двинск и

Венден(ср.: Новодворский, ук. соч., стр. 78 – 86.) а сам еси почал на нас изо

многих земель рать копити. А которую еси грамоту к нам прислал с

Петром с Харабурдою, и в той своей грамоте писал еси, чтобы нам то дело,

которое твои послы зделали, отставити, а к своим послом новой наказ свой

послати, и велети им изнова делати о Лифлянской земле. И то где ведетца,

чтоб целовал крест, да порушит его? Хоти послы что и не гораздо зделают,

а то не рушитца, терпят то до урочных лет; послы проделаютца, ино на них

за то опалу кладут, а что зделают, тово никак не переделывают и нигде тово

не переделывают, а крестного целованья не переступают. Не токмо что во

хрестьянских государствах тово не ведетца, чтобы так через крестное

целованье делати, как ты захотел делати (а зовучися государем

хрестьянским, а не по хрестьянскому обычаю захотел еси делати,

поругаючися нашему крестному целованыо, что мы к тебе на грамоте

крест целовали,. и через присягу послов своих, которое они учинили за

твою душу, и через все то да изнова делати – и тово нигде не ведетца!), аив

бесерменских государьствах не ведетца (Аив бесерменских государьствах тово

не ведетца. – Обвинение Батория в «бесерменстве» (сочувствии мусульманам) и

ненависти к христианам проходит через все комментируемое послание. Обвинение это

имело своим основанием то обстоятельство, что Баторий до вступления на польский

престол был (в качестве семиградского князя) вассалом: турецкого султана и

пользовался его поддержкой в борьбе за престол. Габсбурги обвиняли Батория в

зависимости от султана еще во время переговоров с Грозным в 1576 г., но в первое

время царствования Батория Грозный не пользовался этим дипломатическим

аргументом. Появление этого аргумента в комментируемом послании связано с

попыткой сближения с Габсбургами и папой (см. выше, стр. 515): целый ряд мест в

комментируемом послании дословно совпадает с грамотами, посланными Грозным в

1580 г. императору и папе через гонца Истому Шевригина (см.: Памятники

дипломатических сношений, т. I, стр. 790-793; т. X, стр. 8 – 10). Намеки на

«бесерменство», как и обвинение в некоролевском происхождении, сильно задевали

Батория. Это видно из его ответа на комментируемое послание: «Яко нам смееш

припоминать так часто безсурмянство, ты, который еси кровь свою с ними помешал т.

е. – находишься с ними в родстве], которого продкове [предки]...кобылье молоко, что

укануло на гривы татарских гакап [кобыл], .лизали...?!» (КПМЛ, т. II, стр. 205)), чтоб

роту и правду переступите; хотя и в бесерменех, и государи дородные и

разумные, то держат крепко и на себя похулы не наведут, а хто порушит

правду, и они тех укоряют и хулят и нигде правды не переступают. Айв

предкех твоих тово не бывало, чтобы порушити то дело, на чом послы

зделают, как ты учинил новую причину! И в книгах своих во всех вели

искати – ни при Ольгерде, ни при Ягайле, ни при Витофте, ни при

Казимере, ни приОльбрехте, ни при Александре, ни при Жигимонте

Первом, ни при нынешнем Жигимонте Августе – и николи тово не бывало,

217

как ты учинил новую причину. А коли тех прежних государей пишешь

предки своими (ни при Ольгерде...а коли тех прежних государей пишешь предки

своими. – Иван IV перечисляет представителей династии Гедиминовичей, занимавших с

начала XIV в. литовский престол (Ольгерд, Витовт – великие князья Литовские), а с

конца XIV в. приглашенных на польский престол (начиная с Ягайло, откуда и название

династии – Ягеллоны; Ягайло, Казимир, Александр, Сигизмунд I, Сигизмунд II Август -

польские короли); он снова намекает на то, что избранный король Баторий не является

потомком этих государей.), и о чем по их уложенью не ходишь, а свои обычен

новые всчинаешь, которые приходят к неповинному кроворозлитию

хрестьянскому? А те все прежние предки твои, что послы их зделают, то не

рушивали. И мы, слышавши таковое неподобное дело, твоего гонца Петра

Гарабурду позадержали, а чаючи тово, что ты на подобное дело сойдешь и

то дело довершишь с послы с нашими.

И нам учинилося ведомо, что ты на рать подвижен. И мы твоего гонца

Петра Гарабурду к тебе отпустили, а с ним к тебе отпустили своего гонца

Ондрея Михалкова з грамотою (Петра Гарабурду к тебе отпустили, а с ним к тебе

отпустили…Ондрея Михалкова з грамотою. – Гарабурда и Михалков были отправлены

Иваном Грозным из Москвы в январе 1579 г. В посланной с Михалковым грамоте

[КПМЛ, т. II, № 20; на грамоте стоит дата «январь 7088» (1580 г.), несомненно

ошибочная] царь писал, что вопрос о Ливонии – «дело особное», и предлагал Баторию

прислать для обсуждения этого вопроса специальных «великих послов». Русские послы

Головин и другие и после отправления Гарабурды в течение полугода оставались

задержанными в Польше [отпуск их относится к 1 июня 1579 г. (КПМЛ, т. II, стр. 42)

вопреки тенденциозному рассказу Гейденштейна, сообщающего об отпуске Гарабурды

после известия об объявлении Баторием войны Грозному (Гейденштейн, ук. соч., стр.

40)].), а в грамоте своей к тебе писали есмя, что тому сстатися нельзя, что,

порушив крестное целованье, да изнова делати; и ты б то дело с нашими

послы доделал, как твои послы приговорили с нашими бояры, а о

Лифлянской земле слал бы еси к нам иных своих послов, и мы с ними

велим бояром своим делати как пригож. И ты тово не послушав, больма на

ярость подвигся еси и, зламав присягу послов своих, наших еси послов

выбил из своей земли кабы злодеев, не дав им своих очей видети. А за

ними вборзе прислал еси к нам гонца своего Венцлава Лопатинского з

грамотою, а в ней про наше государство многие неправые слова писал еси

и нас укоряя, о них же несть нам потреба писати подробну, а после того

гонца нашего Ондрея к нам отпустил еси, а с ним свою грамоту прислал

еси так же яряся (прислал еси к нам гонца своего Венцлава Лопатинского з

грамотою...гонца нашего Ондрея к нам отпустил еси, а с ним свою грамоту прислал еси

также яряся. – Летом 1579 г. Баторий, полностью подготовившись к военным

действиям, решился открыто объявить войну царю. 1 июня он «выбил из своей земли

кабы злодеев» русских послов Головина и других, а 26 июня отправил к Грозному

своего посла Лопатинского (русский гонец Андрей Михалков был отпущен обратно

примерно в одно время с отправкой Лопатинского, – ср. комментируемое послание с

заголовком в КПМЛ, т. II, стр. 42). «Лист», посланный с Лопатинским, представлял

собою «разметную грамоту» – объявление войны. Баторий ставил в вину царю, главным

образом, его военные действия в Ливонии в 1577 – 1578 гг. (текст грамоты в КПМЛ, т.

II, № 22 на белорусском языке не совсем совпадает с польским текстом в «Acta Stephani

218

regis», Acta Historica res gestas Polonia illustrantia, t. XI, Krakow, 1887, № СХ IV).

Грозный первоначально задержал Лопатинского, но уже в ноябре 1579 г. (после взятия

Полоцка) писал Баторию, что, хотя ему до сих пор «не вместилося» отпустить этого

гонца, но он вскоре это сделает; в декабре 1579 г. гонец, действительно, был отпущен,

но при отправке ему было указано, что «которые люди с такими грамотами ездять, и

таких везде казнят; да мы, как есть государь христианский, твоей убогой крови не

хотим» (КПМЛ, т. II, стр. 53).). А сам пришел еси со многими землями и с

нашими израдцами, с Курбским и з Заболоцким и с Тетериным (и с нашими

израдцами, с Курбским и с Заболоцким и с Тетериным. – Участие этих «израдцев»

(изменников) в походе на Полоцк подтверждается и в ответе Батория на

комментируемое послание (КПМЛ, т. II, стр. 200; о Заболоцком см. комментарий к

первому посланию Курбскому, прим. 2) ) и с ыными с нашими израдцами ратью.

И нашу вотчину город Полоцко израдою взял еси: наши воеводы и люди

против тебя худо билися и город Полоцко тебе израдою отдали. А ты,

идучи к Полоцку, грамоту свою писал еси ко всем нашим людем, чтобы

нам наши люди израживали, а тебе з городы подавалися и с месты, а нас

еси за наших изменников карати хвалился. А надеется не на воинство, на

израду! (А надеется не на воинство, на израду! – Осада Полоцка Стефаном Баторием

длилась с середины августа до середины сентября 1579 г. Перед началом этой осады

король послал защитникам Полоцка грамоту, в которой оправдывал свое наступление

против царя и обещал «то, что он [т. е. Иван IV] по отношению к многим людям и вам,

его подданным, совершал и совершает, обратить на него самого и освободить

христианский народ от кровопролития и неволи» (Acta stephani regis, стр. 173).

Несмотря на этот призыв, Полоцк оборонялся очень энергично и был сдан лишь после

пожара в крепости. Героизм русских войск при обороне Полоцка и других городов

отмечается даже в ответе Батория на комментируемое послание (КПМЛ, II, стр. 200 -

201). ). А мы тово не чаючи, что тебе так учинити, надеючися на крестное

целованье послов твоих (чево из веку не бывало, как ты учинил!), пошли

были есмя своей отчины очищати Лифлянские земли. И как мы пришли в

свою отчину во Псков, и нам учинилося про тебя ведомо, что ты пришел к

нашей вотчине к Полоцку ратью, и мы, не хотячи через крестное целованье

с тобою кровопролитства делати, сами против тебя не пошли и людей

больших не послали, а послали есмя в Сокол немногих людей проведати

про тебя. И пришедши под Сокол воевода твой Впленской со многими

людьми, город Сокол новым умышленьем зжег и людей побил и мертвым

поругалися беззаконным обычаем, чево ни в безверных не слыхано: убьют

ково на бою да покинут, ино то ратной обычей; а твои люди собацким

обычеем делали, выбирая воевод и детей боярских лутчих мертвых, да у

них брюха възрезывали, да сало и жолчь выимали как бы волховным

обычеем (как бы волховным обычеем. – Крепость Сокол была взята гетманом

Мелецким (а не Радзивиллом, тогдашним воеводой виленским) вскоре после взятия

Полоцка; «новое умышление», примененное при этом, заключалось в том, что крепость

была подожжена раскаленными ядрами. Немецкие ландскнехты, участвовавшие во

взятии города, умертвили русских пленных, в том числе воеводу Шеина. О

происшедшем при взятии Сокола надругательстве над трупами рассказывает

Гейденштейн (ук. соч., стр. 79: «многие из убитых отличались тучностью; немецкие

маркитантки, взрезывая такие тела, вынимали жир для известных лекарств от ран, и

между прочим это было сделано также у Шеина») и французский историк де-Ту (Thuani

219

Historiarum sui temporis, p. IV, tII. Lutetia, 1614, стр. 304). В ответе на комментируемую

грамоту Баторий (или Замойский, составитель ответа) сделал попытку оправдать этот

поступок своих ландскнехтов тем, что «то бывает во всем христианстве, те тела

мертвые в малые куски розрезывают, присматриваючися члонков всых и внутрностн,

абы у хоробах [болезнях] и ранах живым, иомагали» (КПМЛ, II, стр. 202).). Пишешь

и зовется государем хрестьянским, а дела при гобе делаютца не прилишны

хрестьянскому обычею: хрестьяном не подобает кровем радоватися и

убийством и подобно варваром деяти. И мы еще будучи в терпеньи, а

чаючи тово, что ты меру познаешь, поволили бояром своим с твоими паны

обослатися, да и сами с тобою обсылалися есмя и не одинова. И ты

вознесся безмерьем и как из предков твоих велося, по тому еси делати не

похотел, и по прежним обычеем послов своих к нам послати не похотел

еси, а сам еси учал на нашу землю наряжатися ратью. А которую еси

грамоту к нам прислал з гонцом своим с Венцлавом с Лопатинским и в той

твоей грамоте написано, что послы наши «перед маистад твой возвани»,

ино то кабы некоторые незнаемые сирота, а не послы, и приведши их, кабы

сирот, поставили у предверного подножия и оттудова яко на небо подобно

богу беседовати; таково наших послов «пред твоим маистатом ставление»

и твоей гордыни превозношенье! Да и во всех землях тово не слыхано;

хоти и не от великого государя послы придут к великому государю, не

токмо от ровного, и они послов держат посольским обычеем, а не за

простых людей место, ни за дангциков место, «перед маистатом» их не

ставят («перед маистатом» их не ставят. – В «разметном листе», посланном с гонцом

Лопатинским (КГ1МЛ, т. II, стр. 45), Баторий жаловался царю, что русские послы не

сказали ему ни слова (речь идет, очевидно, о посольстве Головина, – см. выше, прим. 6),

«кгды перед маестат наш были возвани», т. е. «когда были приглашены к нашему

величеству» (лат. majestas – величество). Недовольство этим выражением,

обнаруженное Грозным в комментируемом послании, Баторий (или Замойский)

объяснил в своем ответе на него тем, что Грозный не понял смысла слова «маестат»:

«глупе то и неведоме пишешь: тым прозвищом латинским значитца моць владзы

земское, которого слова звычай пошол от речи посполитое Римское» (КПМЛ, т. И, стр.

198). В ходе дальнейших дипломатических переговоров Грозный отверг это обидное

для него обвинение в невежестве: «и мы то ведаем: маистат – государство, а на манстате

– государь на государстве, и государь государства болши: приведут к государю, цно то к

его лицу, а приведут к маистату, ино то к повеленью к государскому приведут, а не к

самому государю, ино то уж ниже, да и хуже» (Памятники дипломатических сношений,

т. X, стлб. 223 – 224). Употребляя здесь слово «государство» в смысле «государское

величество» Грозный, таким образом, верно понимает смысл латинского majestas;

выражение «привести к величеству», действительно, звучало на тогдашнем

дипломатическом языке более гордо, чем «привести к государю» (ср. это же выражение

у самого Грозного в переписке со шведским королем Иоганном III, выше, стр. 144).).

Также и с наших бояр человеком с Левою с Стремоуховым прислал еси к

нам свою грамоту опасную на наши послы (а твои панове рада писали к

нашим бояром, чтобы мы к тебе по той твоей опасной грамоте послали

послов своих), а та твоя опасная грамота писана не тем обычеем, как

пишутся опасные грамоты послом: та твоя грамота писана кабы молодым

купецким людем через твое государьство проезжая. И такова твоя высость

чему уподобити? И к своему ты воеводе Виленскому так укоризнено не

220

напишешь, как та грамота писана (своему ты воеводе Вилснскому так укорнзнено

не напишешь, как та грамота писана. – После падения Полоцка и Сокола, из Москвы в

Литву был отправлен к конце октября 1579 г. гонец Лев (Леонтий) Стремоухов, -

формально не от царя, а от Боярской думы (в обстановке польского наступления

предложение мира со стороны самого Грозного имело бы унизительный характер).

Гонец этот должен был передать литовским панам просьбу московских бояр – убедить

их государя начать мирные переговоры. В своем ответе, посланном с тем же

Стремоуховым, члены литовской рады обвиняли царя в том, что он «жадает чужого», в

частности – «земли его королевское милости Лифлянскую и Курлянскую», и

отказывались послать послов к русскому государю, но соглашались принять русских

послов, обещая во время их путешествия в Польшу не вести военных действий

(изложение этой грамоты см.: КПМЛ, т. II, стр. 59; Гейденштейн, ук. соч., стр. 101).

Грамота литовской рады не удовлетворила Боярскую думу, – в ответе на нее,

написанном в феврале 1580 г., русские бояре писали: «нинешная грамота, што есте

прислали к нам именуючи опасною грамотою, не по прежнему обычаю прислано: того

наколи не бывало, а издавна вам, папом радам и братии нашей самым в ведомее, што

господара нашого послы и посланники наперёд литовских послов не хаживали»

(КПМЛ, т. II, стр. 61).). А такие есмя укоризны не слыхали ни от турецкого, ни

от иных бесерменских государей – И мы ещо для кровопролитства

хрестьянского в терпеньи будучи, посылали есмя к тебе дворянина своего

Григорья Офонасьевича Нащокина з грамотою, а в грамоте своей к тебе

писали есмя, чтобы ты по звыклому обычею послал к нам послов своих. А

речью есмя с своим дворянином к тебе приказывали, толко ты не похочешь

по звыклому обычею послать, к нам послов своих, и ты б к нам прислал на

наши послы свою опасную грамоту подобную, а не такову, как с Левою с

Стремоуховым, и мы к тебе послов своих и через прежние обычеи часа

того пошлем, а ты б наших послов дождался в своем государстве. И ты

нашего дворянина Григорья к нам отпустил, а с ним к нам прислал еси

свою грамоту и послов своих на звыклому обычею к нам послати не

похотел еси. А в своей грамоте писал еси, чтобы мы к тебе послали своих

послов, да и опасную еси грамоту на наши послы прислал, а срок еси

учинил нашим послом у себя бытн, как невозможно не токмо что послом

поспети, ни гонцу к тому сроку не бывать (И ты нашего дворянина Григорья к

нам отпустил...а срок еси учинил нашим послом у себя быти, как невозможно не токмо

что послом поспети, ни гонцу к тому сроку по бывать. – Гонец Нащокин был отправлен

Иваном Грозным к Баторию в апреле 1580 г.; как и предыдущий гонец, т. е. Стремоухов,

он должен был убедить польского короля начать мирные переговоры (но выступал на

этот раз уже прямо от имени царя, а не от бояр). Когда ему не удалось убедить Баторня

начать переговоры первым, он, согласно имевшейся у него инструкции, предложил

королю послать «опасный [охранный] лист» для русских послов. Король согласился на

это, но сперва совсем отказался соблюдать перемирие на время переговоров,

издевательски заявляя, что, если он будет в походе, то «ближей послом вашим до нас

прийти и доброе дело становити будет», а затем согласился на короткое перемирие

сроком в пять недель (от 14 июня 1580 г., когда была дана его «опасная грамота», см.:

КПМЛ, т. II, № 41 и № 42). За это время он полностью подготовился к походу и

следующих русских гонцов и послов принимал уже в лагере (ср.: Новодворский, ук.

соч., стр. 132).). А сам еси как отпустя нашего дворянина Григорья, хотя

видети кроворозлитье хрестьянское, тотчас на конь сел, не дожидался

наших послов, пошел еси на нашу землю ратью. А тово при предкех твоих

221

николи не бывало, что послы идут, а они бы ратью шли, – нолны послы

чево не зделают, ино то толды рать пойдет, да и тут не скоро. А ныне при

тебе за мечем миритись, ино то которой мир?

И мы видячи твое нежаленье о хрестьянстве, послов есмя своих к тебе

послали наскоро – стольника своего и наместника Нижегородцкого князя

Ивана Васильевича Сицкого-Ярославского, да дворянина своего думного и

наместника Елатмовского Романа Михайловича Пивова, да диака своего

Фому-Дружину Пантелеева сына Петелина. А перед ними послали есмя к

тебе парабка своего молодого Федьку Шишмарева з грамотою, чтобы еси

наших послов подождал в своей земле. И тот наш гончик встретил тебя на

дорозе блиско Витепска, и ты на тое нашу грамоту ни поглянул, а сам еси

пошел на нашу землю ратным обычаем, ничего не опуская, не жалея крови

крестьянские. И мы велели своим послом к тебе и в рать итти, чево нигде

не ведетца, что в рати послом быти. И мы и тут тебя тешили, да не

утешили, и ты наших послов не подождал и в Витепске и пошел еси на

нашу землю ратью, а наших послов велел еси за собою вести тихо. А в те

поры наши изратцы Велиж и Усвят и Озерища по твоим жаловальным

грамотам твоим людем отдали, а сам еси пошел к Лукам, а наших послов

велел еси за собою вести. И, пришед к Лукам, учал еси приступати, а

нашим послом велел еси в те поры посольство правити, и тут которому

посольству быти? Такая великая неповинная кровь хрестъянская

розливаетца, а послом посольство делати! А паны твои рада, к нашим

послом приходя, говорили, урезывая одным словом: любо зделай, так ино

будет мир, а не зделают так, как паны говорят, ино миру нет. А и так

которой мир? Паны с послы в шатре говорят о миру, а в те поры по городу

без престани бьют; о чом послом с паны с твоими делати? А ты все то и

поймал, и послом уж и посольствовати нечего, – ано уже посольство их все

изрушилося! (И мы видячи твое нежаленье о хрестьянстве...посольство их все

нзрушилося. – Гонец Шишмарев прибыл к Баторию в местечко Чашники (место это

Баторий нарочно избрал для встречи русских послов, так как из него шла дорога и в

Смоленск и к Великим Лукам, и было непонятно, куда он собирается итти походом) 19

июля 1580 г., в день, когда истек установленный Баторием срок перемирия; Грозный

просил через этого гонца продлить срок перемирия, чтобы могли успеть приехать его

«великие [полномочные] послы»; Баторий отказал в этом и двинулся через Витебск на

Великие Луки (Гейденштейн, ук. соч., стр. 109 – 111). 7 августа польским войскам

сдался (после четырехдневной осады) Велиж, 16 августа – Усвят; Озсрище, вопреки

указанию комментируемого послания, было взято Баторием значительно позже – после

падения Великих Лук. 27 августа Баторий начал осаду Великих Лук, а 28 августа к

нему прибыли «великие послы» царя – Сицкий, Пивов и другие. Послы стали

непосредственными свидетелями осады города, находясь в лагере осаждающих в

«особливом намете» (шатре); как сообщает приписка к тексту их «речей», записанных

литовскими канцеляристами, «но лх выеханыо был замок запален так, иж они огонь

видели» (КПМЛ, т. II, стр. 104). Несмотря на это послы проявили большую

настойчивость и упорство, соглашаясь уступить только те города в Ливонии, которые

(после окончательной измены Магнуса) все равно перешли в польские руки, и

несколько западнорусских городов, захваченных Баторием. Переговоры прервались

(послы предложили обратиться к царю за новыми инструкциями) еще до взятия

222

Баторием Великих Лук (6 сентября 1580 г.).). А к нам еси прислал гонца своего

Григорья Лазовицкого з грамотою и с ним отпущал нашего сына боярского

Микифора Сущова, и тут писал еси неподобное дело, чему сстатися не

мочно, а другово еси гонца своего Гаврила Любощинского прислал к нам

(А к нам еси прислал гонца своего Григорья Лазовпцкого з грамотою и с ним отпущал

нашего сына боярского Микпфора Сущова… а другово еси гонца своего Гаврила

Любощинского прислал к нам. – Гонец Григорий Лазовицкий был отправлен Баторием к

Грозному 5 сентября 1580 г. (накануне взятия Великих Лук); вместе с ним ехал

Никифор Сущов – гонец к царю от находившегося в Польше русского посла Сицкого. В

грамоте, врученной гонцу, король требовал от царя уступки всей Ливонии (КПМЛ, т. II,

№ 54). Через несколько дней к королю прибыла грамота от царя с извещением об

отвоевании русскими у поляков захваченного ими на время Крейцбурга (тамже, № 55).

Баторий в ответ на это послал к царю гонца Любощинского, «похваляяся», что он взял

Великие Луки (там же, № 56).) з грамотою, что взял еси Луки, кабы грозя нам и

похвалялся. Да сроки чинишь неподобные, как поспеть немочно не токмо

что нашим гонцом к тебе, ни твои гонцы к тем сроком к нам не приезжают,