Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Глава 8
Хуже!

Циан я закрыл, но мысль про квартиру осталась висеть, как незакрытый чек. И следом за ней подтянулась другая, куда более здравая.

– Слушай, – сказал я. – А чего мы вообще страдаем? Есть же полиция. Отведу её в отдел. Откатают пальчики, пробьют по базе, найдут родню. Мама с папой приедут, заберут, я им ещё жилетку отдам на память. И вопрос с квартирой снимется сам собой.

Лера посмотрела на меня так, словно я предложил лечить перелом подорожником.

– Денис.

– Что? Нормальная схема. Я налоги плачу, у меня право на государство.

– Ты платишь налоги? – заинтересовалась она.

– Директор за меня платит. Наверное. Не суть.

Лера тяжело вздохнула, отставила пустой стакан и понизила голос, хотя тётя Зина в трёх метрах от нас всё равно слышала только свои мысли о сканворде.

– Денис, в ОМВД сидят обычные опера. Уставшие мужики с грыжей и кредитом. Они возьмут её пальцы, приложат к сканеру, а сканер выдаст ошибку. Или выдаст, что гражданка такая-то скончалась в две тысячи двенадцатом году. Что дальше?

– Почешут затылок.

– Почешут затылок и передадут её дальше. В… – Она замялась и покрутила кольцо на пальце. – Я не знаю точно, как оно называется. Спецотдел учёта нетиповых граждан. Или нестандартных. Что-то в этом духе.

Я моргнул.

– Такое есть?

– А ты думал, государство про Изнанку не в курсе? – Лера скривила губы. – В курсе, Денис. Оно с ней сотрудничает, подписывает бумажки, пытается контролировать. Получается примерно как у ЖЭКа с трубами: всё течёт, но акты составлены.

– Откуда ты это знаешь?

– Слышала. – По тому, как она это сказала, спрашивать «от кого» было бесполезно. – Сама не сталкивалась и тебе не советую.

– И что в этом… Спецотделе Девять?

– Свои следаки. Тоже уставшие, только уставшие от другого. Для них она не сенсация и не человек. Она объект. – Лера кивнула в сторону холодильника, где Швабра дотирала стекло восьмёрками. – Какой-нибудь «неопознанный бесхозный объект четвёртой категории». Её опишут, сфотографируют шишки с линейкой, присвоят номер и отправят в изолятор при отделе.

– Тюрьма?

– Санаторий. Серое здание в Подмосковье, за забором, но с сосенками. По коридорам бродят забытые призраки и ждут депортации, а в столовой каша из воспоминаний по расписанию. – Она говорила ровно, и от этой ровности становилось хуже, чем от крика. – И там она будет сидеть.

– Пока родню не найдут.

– Пока кто-нибудь не поставит печать. А печать никто не поставит. – Лера начала загибать пальцы. – Профессор не признается, что это его брак. Если это вообще он. Сергунька как обычно отмажется: у нас все гости добровольные, вот подписи.

– Ну с Сергунькой мы ещё перетрем. Посмотрим, что он скажет.

– А твоему Магазину выкатят штраф за незаконное присвоение чужой интеллектуальной собственности. Директор, думаю, тут же напишет отказ от любых претензий на инвентарь и лишит тебя премии.

– Короче, наша Шваб… Фина зависнет.

– Навсегда. В бюрократическом чистилище, между двумя ведомствами, ни одному из которых она не нужна. – Лера поправила чокер. – Хочешь ей такого? Тогда веди к операм.

Я посмотрел на Швабру. Та закончила холодильник и перешла на витрину с пивом. Босса-нова стала чуть громче. Тётя Зина к тому моменту нашла в сумке мятные конфеты и шелестела фольгой.

– Осподи-и-и, – сказала тётя Зина в пространство. – Два вниз, «государственное учреждение», девять букв. Заканчивается на «ура».

– Прокуратура, – сказал я.

– Одиннадцать.

– Тогда не знаю.

Я потёр глаза. Ночь давала о себе знать, и мысли ползли по кругу, как трамвай по кольцу. Полиция нельзя. Спецотдел нельзя. Магазин молчит. Директор считает штрафы.

– Погоди, – сказал я. – У нас же участковый есть.

Лера подняла бровь.

– Гущин. Майор. Он приходил недели две назад, вечером, как раз после той истории с клубом. Минут двадцать спрашивал всякое, как мне спится или типа того. Не слышу ли я голоса.

– Слышал?

– Только Толика. Но я решил про Толика не рассказывать.

– Правильно решил. Дальше.

– Дальше он достал из кармана леденец, – Я поморщился, потому что вспомнил ту бумажку. Она выглядела так, будто лежала в кармане с перестройки. – Сказал: «Угощайся, студент». И смотрел. Ждал, возьму или нет.

– Взял?

– Я не беру конфеты у мужиков в форме, которые интересуются моим психическим здоровьем. Отказался. Сказал, что аллергия или типа того.

– У тебя нет аллергии.

– У меня и квартиры нет, но я же не рассказываю об этом первому встречному майору. – Я пожал плечами. – Он как-то выдохнул, спрятал леденец обратно и черкнул что-то в блокнотик. Ушёл довольный и кому-то по телефону сказал, что смену я отстою. Я тогда подумал, странный дядька, но мало ли, у него на участке промзона, тут все странные.

Лера медленно кивнула.

– Табельный индикатор.

– Че?

– Конфета. Их выдают участковым на аномальных территориях. Сладкая дрянь, сваренная из какой-то химии с Изнанки, и в неё вшито Правило.

– Какое? – насторожился я.

– Простое. Нормальный человек эту конфету не ест. Никогда. Ему всегда что-нибудь мешает: диабет, брезгливость, воспитание, некогда. Он сам не понимает, почему отказался, просто отказывается. – Она сделала паузу. – А если ты мутировал в аномалию или в тебя уже корни пошли, ты её берёшь, разворачиваешь и суёшь в рот. И язык синеет. Или сыпь по шее.

Я подумал про ту секунду, когда смотрел на жёлтый шарик и думал «нет, ну его». Желтое с корочкой, Серега такое сказал избегать, пока квас пью.

Показалось, что решение тогда принял я сам. Теперь уверенности поубавилось.

– То есть он меня не отравить хотел.

– Он твой статус проверял. Гражданское ты лицо или уже сущность привязанная. – Лера усмехнулась без веселья. – Съел бы и посинел, ему пришлось бы писать на тебя акт о перерегистрации. Три стопки бланков, каждый в трёх экземплярах, потом согласование. Ты отказался, и он обрадовался, что писанины не будет. Отсюда и довольный вид.

Я молча переваривал эту новость. Так Гущин значит… в курсе всей паранормальщины был? С самого начала?

– Гуманный подход, – наконец выдал я.

– Ленивый. Что в нашей системе одно и то же.

За стеной, где-то в тупике коридора, что-то тихо стукнуло. Или мне показалось, нервишки шалят. Котя в коробке приоткрыл глаз, повёл ухом и снова уснул. Значит, показалось.

– Ладно, – сказал я и начал раскладывать на прилавке пачки сигарет по линейке, потому что руки требовали занятия. – Значит, идём не в отдел, а в опорный пункт. К Гущину.

– С какой целью?

– Со сделкой. – Я выровнял «Винстон» с «Кентом». – Смотри. Гущину пятьдесят с чем-то. У него участок с промзоной, гаражами и ларьком, в который по ночам ходит неведомая срань за дошиком и сигаретами. Чего он хочет?

– Досидеть до пенсии.

– Досидеть до пенсии так, чтобы на участке не висело ни одного нераскрытого трупа, а в его отчётах не встречалось слово «необъяснимо». Таким не нужна слава. Гущину подавай тишину и закрытые дела.

– Допустим.

– Вот и предложим ему тишину. – Я ткнул пальцем в сторону Швабры. – Она сидит в ларьке и моет полы. Никаких ЧП, никаких рапортов, никаких трупов с отпечатками, которых нет в базе. А он взамен пробивает её по-тихому. По своим старым каналам, через кого-то в архиве, через бывшего напарника, неважно. Главное, не через микросхему тупую, которая выдаст ошибку, а через живого человека, который посмотрит на фотку и скажет: да, вроде видел.

Лера смотрела на меня несколько секунд.

– Ты хочешь заключить с участковым устный договор о неразглашении в обмен на розыск.

– Я хочу предложить ему выгодную сделку. У меня это лучше всего получается.

– С Аркадичем получилось только потому, что ты перстнем сверкнул. Вряд ли старый мент оценит буржуазную бирюльку.

– Перстень я оставлю дома. Ну, здесь. – Я подумал. – Гущину такое показывать нельзя, у него, наверное, тоже бланк на это есть.

Лера медленно, почти против воли, кивнула.

– Может сработать. Если он такой, как ты описываешь. – Она посмотрела на часы в телефоне и нахмурилась. – К первой паре мы успеем, если вызову такси сейчас. После пар возвращаемся, берём её и идём к Гущину. Вместе. Одного я тебя туда не пущу, ты ему что-нибудь продашь.

– Я продаю только за деньги.

– Именно этого я и боюсь.

Я сгонял в подсобку и надел куртку. В рюкзак положил ноут.

– Зинаида Петровна, – сказал я, когда мы с Лерой вышли в зал.

– М-м.

– Мы на занятия. Стажёр Шваб… Афина, да, её зовут Афина или просто Фина… короче, она останется здесь. – Я кивнул на Швабру. – Кормите её… ну, что сами едите. Кофе с сахаром. Если что, она всегда готова помочь.

Тётя Зина поверх очков оглядела худую фигуру в толстовке до колен.

– Чем она поможет?

– Она сильнее, чем выглядит.

– Все они сильнее, чем выглядят, пока замуж не выйдут, – сказала тётя Зина и вернулась к сканворду.

Я подошёл к стажёру. Фина смотрела на меня внимательно, с тряпкой в опущенной руке.

– Остаёшься с ней. Слушаешься её, как меня, – чётко и раздельно произнёс я. – Полы, витрины, коробки и тэ дэ. На улицу не выходишь. Никого не трогаешь, если оно первое не тронуло тётю Зину или Котю. Поняла?

Кивок.

– Обернусь после обеда. Обещаю.

Снова кивок. Потом она осторожно, двумя пальцами, поправила мне воротник куртки, за которым сидел значок с Ильичом, и снова взялась за витрину.

Боссу-нову начала мурлыкать с того же места.

Лера уже стояла у двери, вызывала такси и, как всегда, посматривала в верхние углы. Я догнал её.

– Кстати, Денис, – произнесла она, не оборачиваясь.

– Что?

Она не повернулась. Говорила негромко, глядя на экран телефона, как будто зачитывала адрес таксисту.

– Если Гущин ведёт весь учёт по этому району, то исчезновение твоего Влада тоже прошло через его руки. Не бывает так, чтобы кассир пропал с концами, а участковый не закрыл это дело какой-нибудь отпиской. «Выехал к родственникам». «Сменил место жительства». Что-то он написал. – Она наконец посмотрела на меня. – Он может знать, как именно Влад уволился.

Я сглотнул. Клочок бумаги со словом «ходи» торчал из бетона в двадцати метрах отсюда, за инвентарной, и почерк на нём был угловатый, с нажимом.

Тётя Зина на нашими спинами послюнявила палец и перевернула страницу.

Такси оказалось серой «Грантой» с треснувшим бампером и ёлочкой-вонючкой на зеркале. Водитель кивнул нам, не отрываясь от радио, где бодрый голос обещал пробки на Волгоградке, и мы поехали.

Я устроился на заднем сиденье, вытянул ноги, насколько позволяла спинка переднего кресла, и почувствовал редкое, почти забытое умиротворение.

– Ты сейчас улыбаешься, – сказала Лера, не поворачивая головы. Она сидела рядом и, как всегда, коротко глянула в верхние углы салона, прежде чем расслабиться. – У тебя лицо человека, который выиграл в лотерею.

– Я выиграл тебе восемьсот шестьдесят рублей, как минимум. Это восемь пачек «Дошика» или сорок пакетов-маек по оптовой цене. – Я похлопал по сиденью. – В прошлый раз ты меня заставила ехать в машине, где подсветка была цвета клубного туалета, а водитель называл меня «уважаемый». Мне было неловко всю дорогу.

– Тебе было неловко, потому что для тебя было важно, входит ли вода в стоимость поездки.

– Это законный вопрос. И в этот раз, кстати, воды нет вообще. – Я осмотрел карман на спинке кресла впереди: там лежала мятая карта Подмосковья и одна перчатка. – Но ладно. Не всё в жизни бонус.

Лера закатила глаза так выразительно, что я почти услышал, как они щёлкнули.

– Две бутылочки… Ты их вынес, как трофей с охоты. Сунул в карман пиджака, который я тебе лично выбирала. Он потом висел на тебе, будто в нём носили кирпичи.

– И где мы потом эту воду выпили?

Пауза.

– В Клубе, – сказала она с неохотой.

– В Клубе. Где в меню коктейль стоит год памяти, а вода из-под крана, я подозреваю, вообще не вода. А просто что-то мокрое и похожее на неё, – Я развёл руками, насколько позволял салон. – Горло было как наждачка, и что нам спасло связки? Правильно. Моя, как ты говоришь, жадность.

– Домовитость, – поправила Лера и фыркнула. Возразить ей было особо нечем, и она это знала. Только достала телефон, прикрыла им лицо и принялась что-то печатать,

Не хочет, чтобы я увидел, как уголок её рта пополз вверх?

Водитель прибавил громкости радио. Мы проехали мимо гаражей, за которыми где-то дымила труба ТЭЦ, и мимо забора с колючкой. Я на него старался не смотреть.

Несколько минут ехали молча. Потом я не выдержал.

– Слушай. Насчёт стены.

Лера убрала телефон.

– Той, что за инвентарной?

– Угу, – Я понизил голос, хотя водитель явно был занят только бодрым голосом из динамиков. – Есть нюанс интересный.

– И?

– Она скопированная. – Я пошевелил пальцами, подбирая слова. – Краска, сколы, трещины, всё такое же, как рядом с дверью инвентарной. Не просто похоже, а один в один. Пятно в виде запятой, трещина от него вправо вниз, скол у самого пола размером с пятак. Я туда-сюда глазами водил минут пять, думал, глючу после кваса.

– Не глючил?

– Нет. Магазин просто взял кусок стены и вставил его на место двери. Ctrl+C, Ctrl+V. Как макет, который дизайнер сдаёт в три ночи и надеется, что заказчик смотрит только на заголовок.

Лера медленно повернула кольцо на большом пальце. Мысль пошла работать.

– Такое ощущение, что там как будто до сих пор что-то работает. – Я потёр ладонь о джинсы. – Ну или бетон у нас такой, свежий. Хотя, я думаю, дом семьдесят какого-то года.

Лера смотрела в окно. Мимо проплыл трамвай, набитый так, что лица прижимались к стеклу. Она нахмурилась.

– Слушай, – сказала она наконец. – А если Магазин её не стёр?

– В смысле?

– Ты сам сказал: скопировал и вставил. Это как в фотошопе, заплатка поверх. – Она обернулась ко мне. – Что, если он комнату не уничтожил, а архивировал? Как zip-папку. Сжал, чтобы места не занимала, и убрал с глаз.

Я открыл рот и закрыл.

– И то тепло, которое ты чувствуешь, – продолжала она тихо, – это оно и есть. Всё, что там было. В сжатом виде. Законы термодинамики, типа если объем сжать, он нагревается.

За окном что-то просигналило. Водитель выругался вполголоса и перестроился.

Я представил себе комнату, в которой был Влад. Раскладушка, наверно. Чайник. Кружка какая-нибудь с отколотой ручкой. Записка со словом «ходи», которую он воткнул в бетон, чтобы её нашли.

А потом всё это спрессовали до толщины слоя штукатурки, как коробку из-под холодильника, которую сплющили ногой и сунули за стеллаж, чтобы не мешалась.

И оно там лежит. Греется. Ждёт, пока кто-нибудь распакует.

– Ты умеешь поднять человеку настроение с утра, – сказал я.

– Ты первый начал про Ctrl+C.

Спорить не хотелось. Я сидел и думал, что теплую стену придётся проходить каждый раз по дороге в туалет, и что ладонь у меня почему-то до сих пор помнит это ощущение, хотя прошло часов десять.

– Приехали, – сказал водитель. – Промтех, главный вход.

Мысль повисла в воздухе, как та перчатка в кармане переднего кресла. Никто её не забрал.

…«Грошка» стояла перед нами всей своей многоэтажной серой тушей. Крыльцо, дубовые двери, из которых с каждым открытием выдыхало запахом сосисок в тесте и мокрых курток. Народу вокруг толклось прилично, до первой пары оставалось минут пятнадцать.

Лера рядом расправила плечи. Я это уже видел: она как будто надевала невидимую корону, и лицо становилось на пару градусов холоднее. Королева заступала на смену.

Мы даже не дошли до ступеней.

– Лерочка!

К нам от вендинговых автоматов уже плыли двое. Вика и Настя, если я правильно помнил, хотя различал их в основном по тому, что Вика смотрела на меня чуть злее. Обе в чёрном и с осветлёнными прядками у лица, стучат высокими платформами. Сборка «Лера, версия эконом», если уж продолжать тему такси.

– Мы тебя потеряли! – Вика обняла Леру за плечи одной рукой, второй придерживая стакан с кофе. Потом её взгляд соскользнул на меня, и в нём появилось выражение человека, который заметил на белом диване пятно от кетчупа. – А это… твой новый проект по социологии? Изучаешь жизнь маргинальных слоёв?

Настя наклонилась к Лере и произнесла шёпотом, отлично рассчитанным, чтобы я слышал каждое слово:

– Лер, моргни два раза, если он держит тебя в заложниках. От него пахнет хлоркой и… – она принюхалась, – кошачьим кормом?

Я честно попытался обидеться. Внутри было тихо.

Ночью я гонял шваброй тварей, пил аномальный квас и спорил с Бездной о ставке НДС. Утром узнал, что за стеной у меня, возможно, спрессованный предшественник. На этом фоне две девушки в чужом стиле производили эффект ветерка от закрывающейся двери.

Хлорка, кстати, была. Этот запах в меня уже въелся, наверное. А корм Котин, тут не поспоришь.

– Девушки, – сказал я ровным голосом, каким объявляют цену за кефир. – Акция на сарказм закончилась в восемь утра. Если вы не планируете покупать пакет за шесть пятьдесят, освободите, пожалуйста, проход.

Вика моргнула. Настя тоже, причём дважды, что при её же условиях означало захват в заложники.

Судя по лицам, они не понимали, что это было: наглость, контузия или какой-то новый вид аутизма, при котором человек не считывает, что его сейчас унижают. Такого в их арсенале не водилось. На них всегда либо обижались, либо проглатывали и заигрывали, а третий вариант просто не существовал в принципе.

Лера спрятала улыбку, как фокусник прячет карту. Мгновенно и без следов.

– Девочки, – сказала она бархатно, – мы обсуждаем квантовую логистику. Вам будет скучно. Идите, займите мне место.

Она это произнесла так, что «займите мне место» прозвучало как «выполните приказ». Подружки переглянулись, изобразили одинаковые понимающие лица и отступили к дверям, но Вика ещё раз оглянулась, и я кивнул ей вежливо. Как покупателю, который ничего не купил, но оставил после себя чувство лёгкой недостачи.

Вика указала на свои глаза указательным и мизинцем, а потом ткнула в мою сторону. И пошла следом за Настей.

– Квантовая логистика, – сказал я, когда они скрылись за дубовыми дверями. – Это ты хорошо. Надо будет курсовую так назвать.

– Ты вообще не пробиваешься. – Лера смотрела на меня с любопытством. – Вика два курса оттачивает эти штуки, а ты ей про пакет.

– Пакет всегда в тему. – Я поправил лямку рюкзака. – Слушай, а они всегда так? Ты им моргаешь, они идут. Как система с ролями.

– Как камуфляж, – сказала она коротко. – Пошли, у нас пять минут.

Мы направились к крыльцу, и тут я увидел Стаса.

Он сидел на ступенях сбоку от главного потока, чуть ниже латунного поручня, и выглядел так, будто его сначала прогнали через Вьетнам, а потом отжали в центрифуге. Дорогая куртка была вся в заломах, будто на ней спали. Волосы, обычно идеально уложенные, торчали в разные стороны. А в руках он теребил синюю тряпку.

Я пригляделся. Ага, микрофибра. Такими протирают барную стойку и, возможно, пол в вип-комнатах, куда лучше не заглядывать. Стас мял её, разглаживал на колене, снова мял. Пальцы работали без участия хозяина, ровно и методично, как та игрушка-антистресс, которую тискают на лекциях.

Мы с Лерой переглянулись.

– Всё, – сказал я шёпотом. – Сергунька его выпотрошил. Или сдал на органы в Изнанку.

– На органы? – Лера тоже понизила голос. – Кто в здравом уме купит печень, маринованную в клубничном вейпе. Скорее, отработка. Он же теперь клининг-менеджер, вот и… разминает орудие труда.

– Ты видишь, как он её мнёт?

– Вижу. Профессиональная деформация. Через неделю станет скручивать в валик и подкладывать под шею.

Мы подошли. Народ обтекал Стаса, как ручей обтекает камень, никто не останавливался. Мажор на ступеньках с тряпкой не входил в утренние планы третьего курса.

– Стас, – сказал я.

Он поднял голову. Глаза у него были красные, мокрые и такие несчастные, что я невольно остановился на ступеньку выше, как будто отчаяние было заразным.

– Крот, – выдохнул он. Голос дрожал, дребезжал даже, как у чайника перед выключением. – Он монстр, Крот… Он просто бесчеловечный ублюдок…

Тело сработало раньше головы. Рука сама поехала в карман куртки, где лежал мультитул, и пальцы легли на его холодную ребристую поверхность.

– Сергунька достал катану? – спросил я быстро. Картинка встала перед глазами сама: неон переключается на багровый, мелькают чернильные щупальца, и зелёный дождевик среди них с пластиковой игрушкой за триста рублей. – Резал батину охрану? Кровь была?

Стас всхлипнул и замотал головой так, что тряпка упала ему на колени.

– Наоборот…

Мы с Лерой снова переглянулись. Слово повисло в воздухе, и я не понимал, куда его пристроить. Наоборот… чему? Или кому? Или куда?

Лера присела на корточки, чтобы оказаться на уровне его лица, и спросила осторожно, как спрашивают у пострадавших:

– Батя устроил разгром в клубе и вынес Серёгу?

Стас поднял на неё глаза. Губы у него задрожали по-настоящему, как у ребёнка, у которого сломали игрушку прямо в день рождения.

– Хуже, – простонал он. – Хуже!