Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 20 страниц)

Глава 10
Пожалуйста, покиньте зону до того, как ОНО…

– И как это выполнять? – Лера кивнула на мой карман. – «Ошибка индексации». «Не смотрите на серебро». Правила выглядят так, будто их через мясорубку прокрутили.

– Может, в этом и смысл. Магазин прислал инструкцию, а кто-то по дороге её пожевал.

– Кто-то с чернилами.

Я снова достал лист, развернул под столом и уставился на клинья между строк. Они всё так же ползли, менялись местами с буквами, и один из них, длинный, с тремя чёрточками на конце, застрял у меня в голове, как заноза. Где-то я его уже видел. Не в учебнике и не в кино.

– Погоди, – сказал я. – Я это уже видел.

– Где?

– В Чёрную пятницу. Шамхат мне список покупок дала, на всех семерых сестёр. Длинный, на два листа, – Я ткнул пальцем в клинья. – Вот такие же. Треугольнички, чёрточки.

– И тебя ничего в том не насторожило?

– Ну, я думал, у неё почерк такой. У врачей куда хуже.

Лера выхватила у меня лист, поднесла к глазам, потом достала телефон и сфоткала. Клинья на фото получились, хотя и смазанные, как будто камера не успела за движением.

Она вбила снимок в поиск, потом в чат с нейросетью, набила один вопрос и стала ждать. Лампы над нами гудели. Стас справа вздохнул и снял тряпкой со стола очередную чёрную полосу.

– Ну?

– «Изображение содержит знаки, напоминающие клинопись Древней Месопотамии. Наиболее близкие аналоги: аккадское или старовавилонское письмо. Точная идентификация затруднена из-за качества снимка». – Лера убрала телефон. – Вавилон.

– Понял. Кто у нас из Вавилона? Ну кроме той, о ком я думаю…

Она ответила не сразу. Пальцы легли на кольцо большого пальца и прокрутили его дважды.

– Этой письменностью пользуются обитательницы Особняка, Шамхат и её Сёстры, – сказала она очень тихо. – Все семь. Это их родной язык. Они ещё на нём договоры пишут, чтобы никто не мог прочитать мелкий шрифт. – Складка между бровями стала глубже. – Но они-то здесь при чём? У них с Профессором даже общих интересов нет. Он ферма, они… они другое.

Она сказала «ферма». Случайно обронила, кажется. Но именно это мне тогда рассказывал Марк, во время нашего с ним разговора. Что для Профессора вуз именно ферма, на которой он фармит разного рода ништяки.

Выходит, сейчас Лера неосознанно подтвердила слова Марка. Проговорилась.

– Это че за бумага такая? – влез Стас. Он смотрел на лист, который Лера всё ещё держала в руках, и глаза у него разгорелись. – Она двигается. Это нейроинтерфейс? Жидкие пиксели? Я такое на Кикстартере видел, электронная бумага, там чернила по проводкам бегают. Крот, ты где такое взял? Это ж бабки.

– В кармане, – сказал я.

– Реально? Круто. – Он потянулся потрогать. Лера убрала лист, не глядя. – Дай хоть посмотрю, как обновляется. Тут же нет батарейки, а текст бегает. Значит, питание беспроводное, от тепла руки. Прикинь, если такие на лекциях выдавать…

– Стас. Пей кофе.

Он обиженно взял стаканчик, который ухватил у автомата в холле, пока мы его тащили. Открыл крышечку и вдохнул ароматный пар.

Лера полезла в сумку. Достала блокнот, тот самый, чёрный, с серебряным замочком. Она щёлкнула замком и раскрыла на середине, прикрывая ладонью от Стаса.

Я думал, она хочет сверить клинопись со своими записями. Может, она и хотела.

Но через секунду она побледнела так, что стрелки на глазах вдруг стали выглядеть слишком чёрными, как нарисованные на бумаге. Молча она повернула блокнот ко мне.

Страницы были исписаны мелким, ровным почерком. Только читать их было нельзя. Буквы стояли задом наперёд, слова шли справа налево, а строки как будто уплывали вверх, когда я пытался зацепиться за них глазом. Не зеркально, зеркальный текст я бы прочитал, а как-то иначе. Текст сопротивлялся. Он не хотел, чтобы его читали, и у него получалось.

– Так бывало?

– Никогда. – Голос у неё сорвался и вернулся уже ровным, слишком ровным. – Я его веду с шести лет. Он переживал переезды, ливень, дурку, в которую меня почти сдали. Он ни разу…

Она захлопнула блокнот и защёлкнула замок. Пальцы у неё дрожали.

– Я не понимаю, что происходит, Денис.

От Леры я таких слов ещё не слышал. Это пугало сильнее, чем блокнот.

И тут аудитория чмокнула.

Иначе не скажешь. Где-то над рядами, метра на два выше голов, раздался звук, который я знал по кухне: так входит нож в плотную мякоть, если на неё надавить всем весом. Мокро, с усилием, и следом хруст, будто под мякотью оказалась кость.

Только громче. Раза в десять.

Несколько человек подняли головы. Кто-то сказал «что за…». Большинство продолжало листать телефоны.

Над третьим рядом, там, где стояла пустая парта, воздух был как воздух. Ничего не висело, ничего не светилось. Просто из ничего, из точки на высоте моей вытянутой руки, набухла капля. Чёрная, густая, как отработка из-под машины. Она повисела, вытянулась и упала.

Дерево под ней зашипело. Столешница задымилась в точке удара, пошла пузырём, и в пузыре проступил тот же чёрный блеск, что на столе у Стаса.

Следом упала вторая капля.

– Правило один, – сказал я вслух. – «Соль под порогом». Лер, смотри на пол.

Она посмотрела. Я тоже.

По проходу между рядами шли двое опоздавших, и за ними на линолеуме оставались следы. Белые. Не мокрые и не грязные, а сухие, порошковые, как если бы люди прошли по рассыпанному сахару. Только сахар не темнеет. А эти следы темнели прямо на глазах, серели, чернели по краям, и от них тянуло тем самым запахом: подгоревшая соль на сковородке.

Я проследил взглядом до двери. Из-под порога, из щели между плинтусом и стеной, лезла корка. Она росла, как иней на стекле, только вместо узоров у неё были кристаллы, ломкие, с чёрными прожилками, и она уже захватила метр линолеума.

– Ага, – сказал Стас.

Он тоже смотрел на пол. Стаканчик застыл на полпути ко рту.

– Это… протечка. Да? Труба лопнула где-то, а вода с известью. – Он сглотнул. – Известь так и выглядит. Белая, потом чернеет. Я в гараже видел.

– В гараже она с потолка капала? – спросила Лера.

– Не.

– А тут откуда?

Стас посмотрел на воздух над третьим рядом, где как раз набухала третья капля, и промолчал. Впервые за утро.

– Это не Профессор, – сказала Лера. Она говорила быстро, как человек, который думает вслух, чтобы не терять мысль. – Кто-то давит на Промтех. Кто-то с иглами и солью.

– Особняк?

– Похоже. Они, кажется, прощупывают его. Хотят понять, сколько он выдержит. – Она сжала кулон и тут же отдёрнула руку: обожглась. – Мы просто оказались внутри, когда началось.

Внизу, у доски, доцент Рябов поставил портфель на стол, взял мел и написал большую букву «Х». Он всегда начинал с неё: «Пусть Х есть объём поставки». Потом стёр её тряпкой.

И написал снова.

И стёр.

Я моргнул. Рябов писал «Х», аккуратно, с наклоном, стирал, поворачивался к доске и писал. Лицо у него было спокойное и сосредоточенное, как всегда. Он не замечал, что делает это в пятый раз.

Девчонка на ряд ниже нас уронила ручку. Ручка полетела к полу, я услышал стук, но ручка уже лежала у неё в руке, а девчонка смотрела в телефон и роняла её снова. Стук. Рука. Стук.

– Лер.

– Вижу.

– Оно зависло. Бытие наше, мать его, зависло.

– Оно не может закончить действие. – Она наклонилась вперёд, всматриваясь. – Как компьютер, у которого забили память. Смотри на пол.

Соляная корка стояла на месте. Ровно там, где я видел её пять секунд назад, тот же метр, те же чёрные прожилки, и она не росла. Капля над третьим рядом висела, вытянувшись, и не падала.

– Он сопротивляется, – сказала Лера с чем-то похожим на уважение. – Промтех. Он затормозил время, чтобы дрянь не расползалась. Так тонущий корабль закрывает переборки.

– Прикол, – сказал Стас.

Мы повернулись. Он держал стаканчик, отхлебнул, опустил. Затем опять поднёс ко рту, отхлебнул. Лицо у него было озадаченное, но не испуганное. Стас смотрел на свой кофе так, как смотрят на автомат, который выдал две шоколадки вместо одной.

– Бесконечный кофе, – сообщил он. – Я уже раз восемь глотнул, а он полный. Крот, у тебя так бывает?

– Только с проблемами.

– А у меня с кофе. – Отхлебнул. Опустил. Поднёс. – Это ж можно на бизнес поставить. Один стакан на весь офис. Батя бы оценил.

Стас, как и мы, видел происходящий звездец. Почему? Догадка была, и она мне не нравилась: Стас уже числился инвентарём, вещью, а у вещей уже есть свой хозяин.

Клуб не позволял влиять на своё имущество. Но проверять это я не собирался.

– Что делаем? – спросил я Леру.

– Ждём. – Она смотрела на висящую каплю. – Если Промтех выдержит, оно само рассосётся. Иглы вытащат, соль осядет, Рябов допишет свой икс и начнёт лекцию, а мы ничего не вспомним, кроме запаха.

– А если не выдержит?

– Тогда я не знаю, Денис. Я не знаю, как выглядит Промтех, где сломались все Правила, – Она сглотнула. – И знать не хочу.

Как по заказу, воздух над первым рядом разорвался.

На этот раз без чмоканья. Хруст, влажный и долгий, будто кто-то медленно ломал мокрую ветку, и в пустоте открылась щель. Не дыра, а именно щель, узкая, с рваными краями, шириной в ладонь и длиной в руку. Внутри неё было черно. Не как в комнате без света, а как в банке с тушью, глянцево и густо.

Из щели посыпалось. Соль, чёрная, мелкая, и с ней мазут, тягучий, блестящий. Только сыпалось оно не до пола. Крупинки и капли повисали сантиметров через двадцать, замирали, и вокруг щели выросло облако застывшего мусора, как в замедленной съёмке.

Я почувствовал, как сжались пальцы Леры на моём рукаве. Хотел сказать что-то умное, но вместо этого краем глаза поймал движение.

Второй ряд. Крайнее место у стены. Там кто-то сидел.

Кто-то в чёрном худи с надвинутым капюшоном, и я готов был поклясться, что минуту назад место было пустым.

Он просто был там, как бывает с вещами, которые всегда стояли в углу и которые ты только сейчас заметил.

Марк.

Он лениво поднялся, и никто на него не посмотрел. Народ на втором ряду продолжал листать телефоны, и один парень даже подвинул сумку, чтобы Марк прошёл, не отрываясь от экрана и не поднимая головы. Так подвигаются перед уборщицей, чтобы ей не мешать.

Шёл он бесшумно. Плечи не качались, ноги вроде переступали, но тело двигалось ровно, словно ехало на невидимой тележке.

Из кармана худи он достал кусок мела. Обычного белого, каким Рябов сейчас в тридцатый раз писал свою букву.

Я успел вспомнить про запрет на руки и уставился ему в плечо. Лера рядом сделала то же самое, я почувствовал, как она отвернула голову. Стас смотрел на свой кофе и бубнил, что с завтрашнего дня открывает кофейный безубыточный стартап.

Марк поднял руку с мелом и начал втирать его в пустоту.

Прямо в воздух. С нажимом, круговыми движениями, как затирают трещину на стене шпаклёвкой. Мел крошился, белая пыль оседала на застывшие капли мазута, и там, где он проходил, чёрная щель бледнела, серела, будто её закрашивали.

При этом Марк что-то бормотал под нос. Я разбирал обрывки: «граничное условие… по Дирихле… интеграл по замкнутому контуру равен…»

Щель сузилась вдвое. Марк убрал мел, достал из того же кармана студенческий билет, синюю книжечку с золотым тиснением, раскрыл на развороте и вбил его в остаток щели. Просто вбил, ребром ладони, как вбивают клин в бревно.

Воздух скрипнул. Долгий, зубной звук, от которого мне захотелось закрыть уши, и щель закрылась.

Билет остался.

Он висел в пустоте на уровне груди, раскрытый, и синяя краска на обложке пузырилась и текла. Фотография на развороте, чёрно-белая, три на четыре, задвигалась. Парень на ней распахнул глаза и открыл рот. Широко, беззвучно, и остался так неподвижным с раззявленным ртом, пока краска стекала ему на воротник.

Марк посмотрел на билет, и я услышал, как он сказал сухо:

– Опять восстанавливать в деканате… Ну ладно.

Потом он развернулся и пошёл к нам.

– Это ж… – Стас наконец обрёл голос. – Это ж как? Проектор? Голограмма? Крот, они где-то тут проектор поставили, да? Это флешмоб первокурсников? У нас в школе такое было, лазерное шоу…

– Стас, – сказал я быстро, не отрывая глаз от лестницы, по которой поднимался капюшон. – Слушай внимательно, у нас три секунды. С этим парнем нельзя разговаривать напрямую. Что бы он ни попросил, мы делаем. И ни в коем случае не смотри ему на кисти. На руки. Понял?

– Почему?

– Потому что у меня нет времени объяснять, а у тебя нет запасной психики.

Марк остановился в проходе рядом с нашим рядом. Капюшон он не снял. Под ним лежала тьма цвета остывшего кофе, и я знал, что если попытаюсь вглядеться, у меня зачешется затылок и заслезятся глаза, поэтому смотрел на его плечо.

– Здравствуй, Денис, – сказал он. Ровно, без единого вдоха между словами.

Я аккуратно отогнул воротник куртки. Там притаился значок с Владимиром Ильичом, который я приколол ещё утром после барахолки. Ильич смотрел на меня с алюминиевого., а может и латунного… не важно, профиля строго и по-отечески.

По поверхности значка уже начала расползаться «ржавчина».

– Здравствуйте, Владимир Ильич, – сказал я значку. – Рад вас видеть. Как обстановка?

– Обстановка сложная, – ответил Марк. Ему такая схема подходила. Я говорю с Ильичом, Ильич загадочно молчит, Марк отвечает вместо него. И формально никто ни к кому напрямую не обращался. Бюрократия, которую понимают обе стороны. – У вас тоже, я вижу. Соль под порогом.

– Заметил, Владимир Ильич. Не знал, что вы тоже… такой внимательный.

– Мы все замечаем. Мы просто не всегда говорим.

Стас смотрел на меня, потом на Марка, потом на значок, потом снова на меня, и его лицо проходило через все стадии: от «Крот сошёл с ума» к «Крот меня разыгрывает» и дальше к чему-то, чему у него не было названия. Наконец он открыл рот и повернулся к Марку:

– Слушай, а ты вообще кто…

Лера зажала ему рот. Резко, ладонью, всей пятернёй, и Стас замычал в её пальцы. Она даже не повернулась к нему, просто держала, как держат дверь, в которую дует.

– Заткнись, – прошипела она. – И не отвлекай Владимира Ильича!

Стас что-то неуверенно пискнул. И пыл поумерил.

– Владимир Ильич, – сказал я. – А что вообще происходит? Чуток перебор для обычной лекции.

Марк чуть наклонил голову, и капюшон качнулся.

– Понаехавшие шлюхи из Вавилона решили прощупать наш подвал.

Сказал он это тем же тоном, каким сообщил бы температуру за окном. Лера дёрнулась, будто её ударили, и в её глазах мелькнуло то, что я редко у неё видел: чистая злость.

Марк перевёл невидимое лицо на неё.

– Убери свой камень, – сказал он. – Спрячь в темноту. В сумку, в карман, куда угодно, чтобы не было света. Он может треснуть от перепада температур.

Лера секунду смотрела на него. Потом молча стянула кулон через голову и сунула в сумку, в самый низ, под блокнот.

– Профессор сейчас держит периметр, – продолжил Марк. – Петля его, вы уже поняли. Но если они продавят ещё две иглы, то…

Он замолчал и посмотрел вверх.

Мы тоже посмотрели. По потолку над доской, от угла к центру, ползла трещина. Тонкая, как волос, но она удлинялась на глазах, и из неё сыпалась не штукатурка, а та же чёрная соль, мелкая и блестящая.

– Короче, – сказал Марк, и это было чуть ли не первое разговорное слово, которое я от него слышал. – Нам нужно куда-то деть всех студентов. Быстро. Есть риск, что весь Промтех…

Он не договорил. Махнул рукой, и я успел отвести глаза от этой руки раньше, чем разглядел что-то, чего разглядывать не следовало. Затылок всё равно зачесался.

Потом он положил что-то на столешницу передо мной.

СИМ-карта. Стандартный размер, тот, что вырезают под нано. Только она была чёрная. Целиком, без золотых контактов и микросхемы. Гладкий кусок матового пластика, и от него по столу пошёл холод, который я почувствовал сквозь рукав.

Такой бывает от камня в ноябре на кладбище, когда кладёшь на него ладонь.

– Вставь в свой телефон, – сказал Марк. – Сеть поймает сразу. Набери сто двенадцать. Скажи, что в подвале главного корпуса заложена бомба.

– Э-э-э… Я, конечно, понимаю, что злоумышленники на самом деле готовят теракт… и жизни людей реально в опасности… но как потом это объяснить товарищу майору?

– Не бойся, симка не даст товарищу майору тебя вычислить. Опиши бомбу как чёрный чемодан с таймером. Обязательно добавь фразу: «Угроза распада метрики». Слово в слово.

– Угроза распада метрики, – повторил я. – Это они поймут?

– Поймут те, кому надо. Остальные поймут про чемодан.

Я посмотрел на карту. Потом на трещину над доской. Потом снова на значок, потому что так было спокойнее.

– Владимир Ильич, вопрос. А почему бы Марку не позвонить самому?

Пауза. Под капюшоном что-то изменилось, и я готов поклясться, что он усмехнулся, хотя видеть этого не мог.

– Не могу, – сказал Марк. – Меня не существует с тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.

– Но почему тогда именно я?

– Потому что никто кроме тебя эту симку не активирует. У тебя… генетика хорошая.

Генетика? Мда, придумал же отмазу… За то, что я сейчас собирался сделать, мне не полагалось ни оклада, ни процента, ни хотя бы пакета-майки по себестоимости. Бесплатная переработка на чужой территории по просьбе сущности, которая… кхм… не существует с девяносто четвертого.

Если бы такое предложил Директор, я бы уже торговался.

– Владимир Ильич, – сказал я значку. – Занесите в протокол, что я это делаю по доброй воле. Чтобы потом никто не сказал, что кассир работал бесплатно из-за глупости.

– Не за бесплатно, – сухо произнес он. – Профессор обещал отблагодарить. Считай это нашим первым поручением. Хлопоты Промтех щедро оплатит.

– Ловлю на слове, Владимир Ильич, – кивнул я.

Лера, нас внимательно слушавшая, прищурилась.

Достав из кармана мультитул, я выщелкнул из него тонкий штырь для лотка и вытолкнул из телефона свою симку. Её сунул за щеку, как хомяк: карманы были заняты горячей бумагой и советскими монетами, а класть на стол рядом с чёрными полосами не хотелось. Чёрную карту я подцепил ногтем.

Пластик обжёг холодом. Я быстро вложил карту в лоток, лоток в телефон, и экран моргнул.

На секунду картинка стала негативной. Белое чёрным, чёрное белым, мои ярлыки превратились в фотографии из детского сада наоборот, а иконка банка загорелась так, будто у меня минус на счёте. Потом всё вернулось.

Только в углу, где обычно висело «LTE», горел новый значок. Восьмёрка, лежащая на боку. Символ бесконечности. Полная шкала сигнала.

– Владимир Ильич, – сказал я. – Какой у тебя оператор?

– Самый большой. Как и все в СССР, – произнес он, и мне даже показалось, что я слышу в его голосе усмешку.

Попытка шутки удалась.

Я открыл номеронабиратель и набил три цифры. Один, один, два. Палец завис над зелёной трубкой, и я поймал себя на глупой мысли: если сейчас это окажется обычная экстренная служба и я скажу про чемодан, меня посадят. Вот просто по-человечески посадят, и никакой Ильич не поможет.

Нажал.

Гудков не было. Ни одного. Трубку сняли раньше, чем я успел донести телефон до уха, и я услышал дыхание, ровное и очень тихое, а потом голос.

– Служба сто двенадцать, слушаю.

Женщина. Немолодая, судя по тембру. Голос был усталым, как у диспетчера на восемнадцатом часу смены, когда вопросы уже не воспринимаются как вопросы, а просто как шум, который надо перевести в код.

Только усталость эта была странной. Слишком ровной. Ни одной ноты вверх или вниз, как будто фразу прочитала не женщина, а запись женщины, которую слушали слишком много раз.

Я включил режим логиста. Тот, в котором звонишь на склад и не даёшь себе удовольствия поздороваться.

– Бомба в Промтехе. Главный корпус, подвал. Чёрный чемодан с таймером. – Я сделал вдох и добавил, стараясь произнести это как заводской артикул: – Угроза распада метрики. Эвакуируйте людей, у нас тут форс-мажор.

Пауза. Не долгая, секунды две, но я успел услышать в трубке странное нечто. Что-то вроде… ветра в длинной трубе?

– Код принят, – сказала женщина. Ни удивления, ни уточняющих вопросов, ни «назовите ваше имя». – Эвакуация одобрена. Списание студентов отменено.

– Списание чего?

– Пожалуйста, покиньте зону до того, как ОНО…

Связь оборвалась. Ровно на этом слове, без хрипа и без помех, будто кто-то с той стороны аккуратно перерезал провод ножницами.

Экран погас. Не выключился, а именно погас, как лампа, у которой сгорела нить. Я тряхнул телефон, нажал кнопку, ничего.

Потом внутри что-то тихо захрустело. А потом зашуршало.

Та-а-а-а-к… я надеюсь, оно не жрет мой телефон изнутри?

Я вытолкнул лоток мультитулом. Чёрной карты в нём не было. На её месте оказалась горка серого пепла, лёгкого, как сигаретный, и он уже сыпался в щель, туда, где у телефона были внутренности, которые я оплачивал в рассрочку девять месяцев.

– Ну класс, – сказал я. – Тариф «Один звонок». Без абонентской платы, без сети и без телефона.

– Ты ещё симку свою за щекой держишь, – заметила Лера.

– Это единственное, что у меня осталось от оператора.

Я кое-как вытряхнул пепел и сунул телефон в карман, к горячему листу. Остатки пепла в нём пересыпались с шорохом при каждом движении, как песок в детской игрушке.

Марк всё это время стоял и смотрел вверх. Я тоже поднял голову. Трещина от угла доползла до середины потолка и остановилась, из неё периодически сыпалась чёрная соль. Внизу Рябов писал «Х», девчонка на ряд ниже роняла ручку, Стас пил бесконечный кофе и, кажется, был единственным, кто кайфовал от происходящего.

Двадцать секунд.

Я их посчитал по дедовским часам, потому что они шли как обычно. На двадцать первой по всему зданию взвыла сирена.

Не пожарная пищалка, какие ставят в ларьках, а старая, советская. Включалась она, я подозреваю, последний раз на учениях в восьмидесятых. Она набирала тон медленно, откуда-то снизу, как большой мотор, и когда добралась до верха, зазвенели стёкла.

И реальность отпустило.

Я это скорее почувствовал, чем увидел. Крен, который сидел у меня в затылке с самого входа, выправился, как палуба, когда волна прошла. Ручка на ряду ниже стукнула о пол и осталась там, девчонка ругнулась и полезла под стол. Рябов моргнул, посмотрел на доску, где стояла одна большая «Х», и стёр её с недоумением человека, который не помнит, зачем это написал.

Стас допил кофе. Опустил стакан, посмотрел внутрь и поморщился.

– Ну вот, – сказал он с обидой. – Бесконечный кофе закончился. Прощай, стартап… А так всё хорошо начиналось.

– Всем без паники на выход! – Рябов уже стоял у двери и махал рукой. – Организованно! Телефоны, сумки, не толкаемся! Сирена не учебная!

Как он это определил, не знаю. Может, по соли на полу.

Народ загрохотал сиденьями. Вика и Настя обернулись, ища Леру взглядом, но поток уже нёс их к двери. Кто-то уронил рюкзак, кто-то заржал, кто-то снимал на телефон.

Я обернулся к Марку. Хотел спросить у Ильича, всё ли правильно я сказал.

Марк изменился.

Худи висело на нём, как на вешалке. Пять минут назад под ним угадывалось тело, обычное, студенческое, теперь ткань провалилась внутрь, на плечах выступили углы, и капюшон стал как будто на два размера больше.

Он выглядел тяжело больным. Так выглядят люди после долгой химии, когда кожа плотно обтягивает то, что осталось.

Достав из кармана мел, он подошёл к несущей стене слева от доски, той, что толще остальных, и начал чертить.

Быстро. Неистово, если бы у него были эмоции для этого слова. Круг, в круге треугольник, из вершин треугольника лучи, на лучах засечки, поверх всего ещё круг, смещённый.

Мел крошился и визжал. Марк не останавливался ни на секунду, даже не отступал посмотреть, что вышло.

– Денис. – Лера тронула меня за локоть. Блокнот она держала раскрытым. – Смотри.

Страница была той же. Задом наперёд, справа налево, уплывающие строки. Только теперь несколько букв стояли правильно. Три или четыре в одном слове, потом ещё одна, потом целый слог. Как файл, который восстанавливают по кусочкам, и ты уже видишь заголовок, но не текст.

– Восстанавливается?

– Пытается. – Она захлопнула блокнот и сунула в сумку, к спрятанному кулону. – Пока нечитаемо. Но оно возвращается. Значит, давление слабеет.

– Или Промтех решил, что твои записи ему пригодятся.

Она не стала спорить. Мы схватили Стаса под руки, он как раз пытался засунуть пустой стаканчик в карман куртки, и потащили к проходу.

– Э! Э, вы чего? – Он упёрся. – У меня сумка в гардеробе! Там ключи от тачки! И зарядка!

– Стас, у тебя тачку батя, скорее всего, уже отобрал.

– Не отобрал, он про неё забыл! Крот, я не пойду без ключей, вы понимаете, что такое тачка без ключей?

Народ обтекал нас, кто-то толкнул Стаса в спину, он всё равно стоял, как бетонная тумба.

Сирена выла. Соль под ногами хрустела, я чувствовал это через подошвы.

Я наклонился к его уху.

– Стас. Твой Клуб прислал пуш-уведомление. Штраф за опоздание на смену – ещё пятьдесят лет. Бегом.

Он побледнел так быстро, что я даже испугался, не сделал ли я ему хуже. Потом развернулся к двери сам, без нашей помощи, и полез по проходу с той скоростью, с какой люди бегут от контролёра в автобусе.

– Работает лучше сирены, – сказала Лера.

– Надо взять на вооружение.

Мы почти добрались до двери, когда здание вздрогнуло.

Пол ушёл вниз на сантиметр и вернулся, лампы под потолком качнулись на своих цепях, с трещины над доской сыпануло солью и штукатуркой вместе. Кто-то впереди заорал, толпа в дверях сжалась и забуксовала.

И снизу пошёл звук.

Из-под фундамента, из глубины, о которой я не хотел ничего знать. Низкий, тягучий, ниже сирены, на самой границе слышимого. Больше всего он походил на стон. Так стонет что-то очень большое, когда ворочается во сне, и ему мешает лежать какая-то мелочь. Например, девятиэтажный корпус на спине.

Вибрация прошла по перилам и по моим зубам.

Я обернулся. Не знаю, зачем, наверное, потому что оборачиваться на такое проще, чем не оборачиваться.

Марк дочерчивал последний круг. Мел у него кончился, он тёр стену уже рукой, и я вовремя отвёл взгляд…

Несущая стена рядом с ним треснула.

Просто разошлась вертикально, от пола до потолка, с сухим треском, с каким лопается лёд на реке. Внутри трещины не было кирпича и арматуры. Внутри была тушь. Та самая, глянцевая, густая, и она пошевелилась.

Оттуда выползло щупальце.

Чёрное, блестящее, толщиной с руку. По нему, когда оно вылезло на свет ламп, побежали формулы. Мелкие, белые, как меловая пыль, они текли по поверхности, складывались, рассыпались: дроби, скобки, знаки интегралов. Как та тварь, что вылезла из груди Стаса в клубе, только та кричала и била мебель, а эта двигалась тихо и точно.

Оно обвило Марка вокруг пояса. Он не дёрнулся, не вскрикнул, даже не перестал тереть стену пальцами. Просто обернул капюшон в сторону трещины, будто услышал, что его зовут по имени.

Щупальце втянуло его в проём.

Худи мелькнуло последним. Потом трещина сошлась с тем же сухим треском, и стена стала стеной. С меловым чертежом. Но уже без Марка.

Студенческий билет на первом ряду всё ещё висел в воздухе. Фотография на нём продолжала беззвучно кричать.

– Крот.

Голос Стаса я узнал не сразу. Из него ушло всё: вайб, чилл, батя. Осталось что-то тонкое и детское.

– Крот. Я это видел.

Он стоял в проходе, смотрел на стену, и лицо у него было того цвета, какой бывает у людей, которым только что показали, что у них внутри. Тряпку он сжимал в кулаке так, что побелели пальцы.

– Знаю, – сказал я.

– Это не проектор.

– Нет.

– И не синтетика.

– Тоже нет.

Он открыл рот, закрыл, посмотрел на меня, на Леру, снова на стену.

– А что тогда?

– Пошли, – сказала Лера и взяла его под локоть. – Расскажем на улице. Здесь нельзя стоять, Стас, здесь пол сейчас поедет.

Он дал себя увести. Не как утром на ступеньках, когда упирался и ныл, а как ведут человека из-под капельницы: ноги переступают сами, а голова ещё в палате.

Поток в дверях наконец пробило, мы вывалились в коридор вместе с толпой. Сирена здесь орала громче, отражаясь от зелёных дверей и мрамора. По лестнице текли люди, сотни, курсы перемешались, кто-то смеялся, кто-то говорил в телефон «да не знаю, учебная, наверно», и никто не смотрел на пол.

А по полу, вдоль стен, от каждого порога, шла белая корка с чёрными прожилками. Она хрустела под сотнями подошв, и белые следы тянулись вниз по мраморным ступеням, вниз, к холлу, к дубовым дверям, за которыми был холодный декабрьский день.

Здание под нами застонало ещё раз. Тише. Как будто нечто перевернулось на другой бок.

Стас шёл между нами и прижимал к груди синюю тряпку. Я поймал себя на том, что во рту у меня до сих пор лежит собственная симка.

Что ж… если сейчас не проглочу её на нервах, день можно будет считать удачным.