Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 20 страниц)

Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света

Глава 1
Вы хороший сотрудник

Я молча смотрел на Девочку. Острые зубы, как у пираньи… пуговицы вместо глаз… какой-то новый тренд пришёл на смену квадроберам?

Я ждал, что у меня внутри что-нибудь дёрнется, но внутренний сотрудник уже снял трубку.

– Здравствуйте. Слушаю вас, – сказал я любезно.

– Здрасьте, дядя кассир, – сказала девочка вежливо, слегка прищелкнув зубами. Звук вышел даже отчасти мелодичным. – Мне гематоген, пожалуйста. Один. Если есть с орешками, то с орешками, а если нет, то и так хорошо.

С орешками в Нижнем Ящике был один. Я положил его в лоток и выдвинул.

Она достала из кармашка платья монетки и положила в лоток аккуратно, столбиком. Советские копейки. Когда лоток вернулся ко мне, я взял их и чуть не отдёрнул руку: монеты были тёплые. Не тёплые от кармана, а горячие, как будто их вынули из-под утюга.

Терминал проглотил их с таким урчанием, что у меня под ногами дрогнул пол.

– Спасибо, дядя, – сказала девочка и сунула гематоген мишке под лапу, будто он тоже собирался есть.

Мишка дышал.

Я понял это не сразу, потому что дышал он очень медленно и глубоко, а понял по стеклу. На бронестекле напротив плюшевой морды расплывалось пятно пара. Оно росло, сжималось и снова росло, и в такт ему по решётке шла мелкая дрожь.

Плюшевая игрушка размером с подушку дышала так, что потело стекло толщиной в два пальца.

– Вы светлый, – сказала девочка, разглядывая меня пуговицами. – Давно таких не видела. Это хорошо, дядя. Вы не бука.

– Стараюсь, – сказал я.

Она собралась уходить, потом остановилась и обернулась.

– Дядя кассир. Вы там аккуратнее сегодня. В тумане кто-то гуляет. Очень злой. – Она прижала мишку к себе, и он выдохнул на стекло ещё одно пятно, больше прежнего. – Мишка его боится.

Она сказала это тем же тоном, каким дети сообщают, что во дворе выключили фонарь. Просто чтобы взрослый знал.

И пошла в туман.

Очередь за её спиной начала медленно смыкаться. Кто-то из дождевиков выглянул из-за гаража, убедился, что она ушла, и снова встал на своё место, как ни в чём не бывало.

Я стоял и смотрел на пятно пара, которое таяло на стекле. В голове у меня очень чётко, как строка на терминале, сложилась мысль: если существо, из-за которого потусторонняя очередь прячется за гаражи, само боится того, кто гуляет в тумане… то мне нужно завещание.

Хотя завещать мне нечего, кроме кота. И даже кот в этом плане уже трудоустроен.

Я посмотрел на дедовские часы. Без десяти три. Стрелки шли ровно, как будто ничего не происходило.

Экран за спиной мигнул зелёным.

[БАЛАНС ОБНОВЛЁН. ГОСТЕЙ В ЗАЛЕ: 5(?идет перерасчет?). ГОСТЕЙ В ОЧЕРЕДИ: ПОДСЧЁТ НЕВОЗМОЖЕН.]

– В смысле невозможен? – спросил я. – Ты же машина.

Синева за стеклом сгустилась ещё на тон. Из тумана к козырьку шагнул кто-то новый, и я не сразу разглядел, что у него на голове.

Птичье гнездо. У мужика было птичье гнездо на голове вместо шляпы. Из веток и травы, и в нём возилось что-то чёрное и блестящее… я не стал вглядываться.

Он купил две пачки «Явы», расплатился нормальными деньгами и ушёл.

Я вернулся к прилавку и обнаружил, что за моей спиной завязался светский разговор.

– Мадам, – булькнуло из банки. – А вашей маме зять без прописки и туловища не нужен? Зато жилплощадь своя, стеклотара, три литра. Вид на укроп.

Шамхат сидела на ящиках, перекинув ногу на ногу, и смотрела на Толика так, как смотрят на собачку, которая вдруг научилась говорить «мама».

– Ты очень настойчивый юноша, – сказала она.

– Я целеустремлённый. Это разное. Спросите у Денчика, он меня два раза в унитаз обещал спустить, а я до сих пор на полке.

Я вздохнул. Ни разу я Толяну не грозил унитазом. Толян, Толян…

– В моём родном городе, – Шамхат чуть повернула стаканчик, и золото поймало свет лампы, – таких разговорчивых юношей подавали на серебряных блюдах. Целиком. Фаршированных инжиром.

Толик замолчал.

– Но твой маринад, – добавила она задумчиво, – тоже интригует.

В банке что-то булькнуло, потом ещё раз, потом наступила тишина, которая у Толика бывает только в двух случаях: когда он спит или когда его мозг перегружен и перезагружается.

– Денчик, – сказал он наконец, шёпотом, который слышно на улице. – Это она мне щас чё сказала?

– Что ты закуска.

– Так это ж комплимент!

– Смотря с какой стороны стола сидеть.

Шамхат рассмеялась под платком, и я снова на секунду забыл, сколько у меня в кассе.

Смех внезапно оборвался.

Она смотрела в окно. Не в дверь, а в узкую щель рольставни, через которую было видно кусок улицы. Синева за дырками густела на глазах, и в ней уже было не различить ни гаражей, ни рельсов.

– Синий туман, – сказала Шамхат, и голос у неё стал другим. Без томности. – Надо же.

– А что с ним не так? – спросил я. – Кроме того, что он синий.

– Я не видела его с падения Ниневии.

– Это когда?

– Когда твоим домом было Небытие, котёнок. – Она поставила стаканчик на ящик, очень ровно, и я вдруг понял, что она никогда раньше не выпускала его из руки. – Неужели Пастух опять…

Фразу она не закончила. Просто сидела и смотрела в дырки.

– Какой Пастух?

Она махнула перчаткой, будто отгоняя муху, и я понял, что объяснений не будет. Стеклянная женщина у стеллажа с чипсами перестала звенеть. Водолаз в углу перестал капать.

В магазине стало тихо так, как бывает в поезде за секунду до того, как он въезжает в тоннель.

Я вздрогнул, когда в дверь ударили.

Не постучали. Ударили ладонью, плашмя, несколько раз подряд, с отчаянием, с каким колотят в дверь соседа, когда у тебя за спиной горит квартира.

Я подошёл к окошку.

За решёткой стояла девушка.

Обычная. Вот это было самое дикое. За всю смену через это стекло на меня смотрели шлемы, клетки, пуговицы и туман вместо лица. А тут стояла девчонка лет двадцати в джинсах и растянутом кардигане, насквозь мокрая, со светло-русыми волосами, прилипшими к щекам. Глаза голубые, обычные. Кроссовки в красной воде до шнурков.

Она открывала рот, переводя дыхание, и ничего не говорила. Совсем ничего. Лишь широко распахнутые глаза смотрели на меня испуганно.

Очередь замолчала. Все они разом. Шорохи, звяканья, бульканье, всё пропало, и остался только шёпот красного дождя по козырьку.

А потом они начали двигаться. Медленно, по шагу, смыкаясь вокруг девушки полукругом. Дождевики. Человек в пальто с лицом, размытым, как плохая фотография. Тот, у кого из рукавов торчали ветки. Ещё кто-то, кого я не успел разглядеть.

Они дышали. Тяжело, с присвистом, слюняво. У одного из-под капюшона тянулась ниточка слюны, и там, где она падала на асфальт, асфальт шипел и проседал, как сахар в кипятке.

На покупателей они больше не походили. Скорее на собак у мясного прилавка.

Через щели в двери в магазин просочился запах. Я ждал гнили, тины, палёной шерсти, всего того, чем пахнет Изнанка, когда подходит близко.

Пахло дождём. Обычным, летним, хотя за окном декабрь. Дешёвым шампунем, кажется «Шаума», зелёный такой флакон. И свежим хлебом, будто она только что вышла из булочной.

Меня этот запах ударил сильнее, чем любая вонь. Нормальность в этом месте бьёт под дых.

Она снова заколотила в дверь. Губы у неё были разбиты, в уголке рта запеклась тёмная корка.

Я потянулся к засову… И увидел.

Над её лбом, там, где волосы расходились на пробор, сидели два нароста. Чёрные, гладкие, идеально круглые, размером с крупную вишню, расположенные ровно, будто их ставили по линейке. Мокрые волосы облепили их, и от этого они блестели, как две отполированные бусины.

Две чёрные шишки над лбом.

Правило три. Я помнил его наизусть, потому что оно было единственным, где вместо суммы штрафа стояло одно слово, крупными буквами.

СМЕРТЬ.

Рука с засова не ушла. Она просто остановилась.

Сзади что-то мягко ударилось об пол. Котя выпрыгнул из коробки, пересёк зал за три прыжка, и я решил, что сейчас он выгнется дугой и зашипит, как положено по должности.

Он встал на задние лапы у самой двери, упёрся передними в металл и заорал.

Не мяукнул. Заорал, громко, жалобно, с надрывом, каким коты орут у закрытой двери в комнату, где остался хозяин. Когти заскребли по стали. Он тянулся к окошку, будто мог допрыгнуть до стекла, и снова орал.

Он хотел, чтобы я её впустил.

– Котя, – сказал я. – Ты зам по безопасности или профсоюз?

Он не слушал. Кот скрёб дверь, словно увидел кого-то знакомого.

За плечом у меня запахло инжиром. Шамхат поднялась с ящиков и подошла к окошку, встав так близко, что я почувствовал, как от неё идёт тепло, тяжёлое, как от печки в бане. Её глаза, сегодня фиолетовые, расширились, и зрачки в них качнулись в такт моему пульсу.

– Какая милашка, – протянула она. – Денис, мальчик мой, не будь эгоистом. Если ты её не пустишь, я выйду и заберу её себе.

Отлично. Просто отлично. Пустить, и меня нет. Не пустить, и её либо сожрёт очередь, либо заберёт Шамхат, и я не знаю, какой вариант хуже.

Снаружи человек в пальто сделал шаг. Первый, кто решился. Его рука вышла из рукава раньше, чем следовало, слишком длинная, и потянулась к плечу девушки.

Стук.

Костяная ручка зонта ударила в кафель у моих ног. Один раз. Звук был негромкий, но он вышел из магазина через все щели, прокатился по тупику и заглушил дождь. Я почувствовал его подошвами.

Рука в пальто застыла в воздухе.

– Неужели вы не чувствуете, дурашки? – сказала Шамхат в решётку. Она даже не повысила голос. – Она отмечена Пастухом. Хотите поспорить с Ним?

Очередь отшатнулась. Вся, разом, как стая от брошенного камня. Пальто попятилось так быстро, что споткнулось о дождевик, слюна под капюшоном с хлюпаньем втянулась назад, кто-то юркнул за угол гаража и не вернулся.

Девушка обернулась. Посмотрела на пустое место, где только что стояли твари, потом снова на меня. На лице у неё было написано полное непонимание. Она не знала, почему они отступили. Она вообще не понимала, что происходит.

Она думала, что её просто не пускают в магазин.

Губы у неё снова шевельнулись. Медленно, отчётливо, как для глухого.

Одно слово. Я его прочитал.

Влад.

Пачка мятых чеков, которые я нашел месяц назад в подполе. Я видел их так ясно, будто они лежала передо мной на прилавке.

«Если в окно постучит девушка с мокрыми волосами и назовёт тебя моим именем, пусти её в Магазин. Даже если это будет против всех Правил».

Против всех Правил.

Она назвала меня Владом. Она не знала, что Влада тут больше нет. Она стучала в это окно и ждала за стеклом человека, который написал эту строчку и потом исчез, не забрав расчёт.

Директор говорил, что Влад наркоман и шизофреник.

Терминал говорил: СМЕРТЬ.

Котя орал у двери.

Ладонь у меня лежала на засове, и я чувствовал, как по нему через сталь передаются её удары. Слабые, уже не такие частые. Она уставала.

Я держал в голове две инструкции, и они не сходились ни в одной строке. Одну написал человек, который сгинул, но знал больше меня. Другую написала Система, которая до сих пор платила мне вовремя и ни разу не соврала в цифрах.

Штраф за отказ подходящему гостю: тридцать тысяч. Штраф за впуск неподходящего: смерть, без вычета.

Я умею считать. У меня хорошо с этим.

Я медленно, очень медленно, убрал руку с засова. Поднял голову и посмотрел ей в глаза через сетку в бронестекле. Лицо у меня было тем самым, которым я говорю пьяным в два ночи, что алкоголь после двадцати трёх не продаём.

Качнул головой.

– Магазин закрыт, – сказал я в решётку. – Технический перерыв.

Она перестала стучать.

Ладонь ещё секунду лежала на стекле, потом сползла вниз, оставив мокрый след. Красная вода с козырька текла по лицу, по щекам, из-под глаз, и выглядело это так, будто она плачет кровью, хотя она не плакала. Она просто стояла и смотрела.

Потом кивнула. Покорно, коротко, как кивают врачу, который сказал, что талонов сегодня нет.

Губы сложились в слово.

«Ладно…»

Она отвернулась от окошка. От света. Прижалась спиной к стальной двери, так что я видел через стекло только её затылок, мокрые волосы на металле и две чёрные шишки над лбом. Она смотрела в туман.

Котя перестал орать. Он сидел у двери и смотрел вверх, на окошко, и я никогда ещё не видел у кота такой испуганной мордочки.

В тумане зажглись два огня.

Далеко, за гаражами, если гаражи ещё были на месте. Два круглых пятна, жёлтых, как противотуманные фары, только высоко, выше девятиэтажки. Они горели ровно и не мигали.

Потом раздался звук.

Я не могу сказать, на что он был похож, потому что он был ни на что не похож. Низкий, длинный, он шёл снизу, через бетон, и на моих глазах по асфальту под козырьком побежала трещина, толстая, как палец, и разошлась в стороны. Бутылки на стеллаже за спиной звякнули все разом. Стеклянная женщина у чипсов пошла мелкой дрожью.

Очередь исчезла. Я даже не заметил, куда. Просто под вывеской больше никого не стояло, кроме девушки, прижавшейся спиной к моей двери.

Огни стали ближе.

Шамхат смеялась.

Тихо, потом громче, откинув голову, и платок на её лице дрожал от смеха. Она смотрела в перфорацию рольставни, как смотрят на фейерверк, и в её фиолетовых глазах отражались два жёлтых пятна.

– Да, – сказала она. – Это Пастух. Вот уж не думала, что увижу Его снова.

Экран за спиной коротко пиликнул. Я не хотел смотреть, но посмотрел.

[ВЫ ИЗБЕЖАЛИ ШТРАФА. ВЫ ХОРОШИЙ СОТРУДНИК.]

Зелёные буквы. Ровные, как всегда.

Я сжал кулаки так, что ручка-мультитул впилась в ладонь. Внутри что-то поднималось, тяжёлое, тупое, не имевшее отношения ни к штрафам, ни к балансу, ни к правилу три. Оно говорило одно: так не должно быть. Не должно быть очереди, которая расступается, чтобы дать пройти. Не должно быть кота, который скребёт дверь. Не должно быть слова «хороший» на экране в тот момент, когда я сделал вот это.

Шамхат наклонилась к моему уху. Инжир и сандал накрыли меня, как одеяло.

– Не вини себя, ты поступил совершенно верно. Таков мир, котёнок, – прошептала она. – Каждый день кого-нибудь жрут. Ты просто редко это видишь, потому что обычно жрут не при тебе. Не высовывайся. Прими правила игры, как принял все остальные.

Огни в тумане стали ещё ближе, и трещина под козырьком расширилась ещё на палец.

– Иначе сам станешь блюдом. – Перчатка легла мне на плечо. – Это не жестоко, Денис. Это мудро.

За стеклом мокрая голова девушки не шевелилась. Она стояла спиной к свету и смотрела туда, откуда шёл звук.

Она полностью смирилась со своей участью.

                                                                          

Глава 2
ОНО смотрит на нас

Терминал светился этой своей строчкой, напоминая мне школьную доску с двойкой… которую выставили за «хорошее» поведение.

[ВЫ ИЗБЕЖАЛИ ШТРАФА. ВЫ ХОРОШИЙ СОТРУДНИК.]

Рука Шамхат лежала у меня на плече, тяжелая и теплая, будто на плечо посадили довольного удава. За стеклом стояла девчонка. Спиной к двери, лицом к синей мгле, руки в карманах мокрой куртки. Лица ее я не видел.

Так стоят на остановке, когда автобус все равно не придет.

Котя прижался к порогу и молчал. Молчащий Котя хуже орущего. Орущий хотя бы верит, что его услышат.

И вот тут во мне что-то щелкнуло. Не совесть, не надо. Совесть у кассира при зарплате в тридцать пять тысяч оклада отключена по регламенту. Щелкнул… точнее, квакнул тот самый жабо-бухгалтер.

Накануне Директор писал мне в Телегу, ныл длинным голосовым, что на дневную смену никто не идет, временщики тупые, а ему нужен второй сотрудник, хоть тушкой, хоть чучелом.

Хоть чучелом. Он сам так сказал.

Правило номер три я знал наизусть, я его читал раз двадцать.

«Если услуга „Ночной Приют“ будет предоставлена Гостю с двумя черными шишками надо лбом… СМЕРТЬ».

Слово «Гость» с большой буквы. Слово «Услуга» с большой буквы. Правила Магазина написаны языком юристов, а юристы бьют только туда, куда написано.

Стажеру услуги не оказывают. Его ставят на баланс.

Я стряхнул руку Шамхат, схватил со стойки сканер, зачем-то, наверно чтоб руки были заняты, и рванул к Терминалу так, что чуть не снес коробку Коти.

– Котенок, ты чего засуетился? – лениво спросила из-за спины Шамхат. – Похоронный марш заказывать рано, еще не начали.

– Не мешайте, я оформляю кадры.

Экран Терминала висел на своем кронштейне, зеленый и невозмутимый. Я пролистал меню мимо «Продажи», мимо «Каталога улучшений», мимо «Штрафов и удержаний».

Тэ-э-э-экс… Вкладка «Персонал». Я в нее заходил ровно один раз, посмотреть, сколько мне должны. Внутри болталась одна строка: «Кротов Д. А. Стажер. Ночь.»

И кнопка ниже. «Оформить стажера».

Я нажал.

Экран дернулся, будто монитор хлопнул по нему ладонью изнутри. Курсор замер. Потом побежала строка:

[ВНИМАНИЕ. В РАДИУСЕ ОБСЛУЖИВАНИЯ ОБНАРУЖЕНЫ КЛИЕНТЫ. ОФОРМЛЕНИЕ ПЕРСОНАЛА ВРЕМЕННО…]

– А что, клиенты не могут стать соискателями? – сказал я вслух и ткнул «Продолжить». – Читай трудовой кодекс, железяка.

За окном загудело. Не сверху, а как-то везде сразу, будто весь Веретейский тупик кто-то накрыл ведром и постучал по нему кулаком. Пол дрогнул под кроссовками, с полки напротив сорвалась банка тушенки, покатилась и глухо стукнулась о ножку прилавка.

Я обернулся к окошку и заорал в бронестекло:

– Эй! Ты! Паспорт с собой⁈ СНИЛС есть⁈ Ну хоть студенческий?

Она вздрогнула и повернулась. Мокрые волосы облепили лоб, шишки надо лбом блестели, как два черных камушка. Девчонка растерянно похлопала себя по карманам куртки, потом по джинсам, потом развела руками.

Ничего. Ни паспорта, ни СНИЛС, ни хотя бы студенческого.

– Замечательно, – сказал я. – Прекрасный кандидат. Ни документов, ни голоса. Директор будет в восторге.

Экран мерцал. Зеленые буквы поплыли красным, будто в монитор капнули крови, и кулер за корпусом завыл так, что я почти услышал, как взлетает Боинг.

– Хрен с тобой! – снова заорал я через стекло. – Документы позже занесешь! Побудешь пока инвентарем! Принимаю!

Пальцы уже бежали по клавиатуре. Поля формы выскакивали одно за другим. «Должность». Я вбил: стажер дневной смены. «Тип учета». Выбор из двух: «Персонал» и «Материальная ценность». Я поставил галочку на обоих. Пусть Система сама выбирает, кто она, лишь бы не Гость.

Пол снова тряхнуло. Стальная дверь за моей спиной звякнула засовом. Стекло в окошке пошло мелкой рябью, как поверхность лужи под шагами великана.

«ФИО».

– Имя⁈ – рявкнул я в стекло. – Как тебя зовут⁈

Она моргнула. Один раз. Второй. Открыла рот, закрыла. Пожала плечами так виновато, будто извинялась, что забыла дома ключи.

Ну естественно. Кто бы сомневался.

Я оглянулся. Взгляд зацепился за первое, что стояло рядом. У стены, прислоненная к холодильнику с пивом, торчала моя швабра. Деревянная, с занозами, боевая.

Я второпях вбил в поле «ФИО» первое, что пришло в голову: Швабра.

И надавил на Enter.

Клавиша не пошла. Честное слово, механическая клавиатура, которой лет двадцать, вдруг встала под пальцем колом, как будто под ней залили бетон. Я надавил еще. Кулер заорал уже совсем как турбина. Из щели чекового принтера полезла лента, но не белая, а черная, обугленная, свернутая в трубочку, будто кто-то внутри принтера пробивал чек через костер. По залу пошел запах горелой резины и паленой проводки.

– Денчик! – булькнул сзади Толик. – У тебя касса горит, братуха!

– Не горит, а сопротивляется!

Я налег на клавишу всем весом, встал на нее ладонью, сверху второй ладонью, как в реанимации в сериалах. Экран полыхал красным. Дверь за спиной выгибалась внутрь, я видел ее краем глаза, стальной лист дышал, как грудная клетка.

Клавиша провалилась.

Хруст. Не в клавиатуре, где-то в самом Терминале, глубоко, будто там в корпусе разжали чью-то челюсть.

Экран погас. Секунду висела чернота. Потом медленно, буква за буквой, зеленым:

[СОТРУДНИК «ШВАБРА» ПРИНЯТ. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК: 3 МЕСЯЦА.]

[ДОБАВЛЕНА В РЕЕСТР МАТЕРИАЛЬНЫХ ЦЕННОСТЕЙ. ИНВ. № 0002.]

[ПРИМЕЧАНИЕ: ЭТО НЕЗАКОННО.]

[ПРИМЕЧАНИЕ 2: НО ФОРМАЛЬНО ДОПУСТИМО.]

Я выдохнул, отлепил ладони от клавиатуры и бросился к двери. Засов ушел вбок, дверь распахнулась наружу, в мокрую синюю мглу, и меня тут же окатило запахом хлеба, «Шаумы» и обычного летнего дождя. Так странно пахло, будто сюда, в декабрьский ларек, кто-то занес кусок июля.

– Заходи! – я схватил ее за рукав куртки. – Поздравляю, Швабра, ты на балансе! Ноги вытри два раза, не больше, и не смотри в тот угол, там Водолаз!

Вытерев ноги, она перешагнула порог. Просто перешагнула. Мокрая, растерянная, живая. Я захлопнул дверь, вогнал засов на место и только тогда понял, что стою и дышу, как после трех этажей с холодильником на спине.

За спиной раздались хлопки. Медленные, ленивые, ладонь о ладонь.

Шамхат снова сидела на своем троне из коньячных ящиков, закинув одну бесконечную ногу на другую, и аплодировала. Фиолетовые глаза в мелкую золотую крапинку смотрели насмешливо, и зрачки в них дергались в такт моему пульсу.

– Браво, котенок. Тысячи лет живу, всякое видала. Но чтоб от Пастуха отбиться штатным расписанием… Ты где такому научился?

– На логистике. Третий курс. Мы там изучаем, как правильно оформлять бумажки, чтоб тебя за них не убили.

– Прекрасный факультет. Надо бы записать сестренок.

Я хотел ответить что-нибудь про конкурс аттестатов, но не успел. Туман за окошком сгустился так, что бронестекло перестало быть стеклом и стало просто синим квадратом. И потом что-то хрустнуло. Тонко, по-настоящему, прямо в стекле, от края к середине побежала трещина, толщиной с волос.

Армированное стекло со стальной сеткой внутри треснуло от одного давления воздуха.

Шаги.

Я не сразу понял, что это шаги. Первый удар пришелся словно откуда-то из-под земли, из-под коллектора, с той глубины, куда уходит наш грузовой подъемник. Пол ушел вниз на сантиметр и вернулся. С полок посыпалось: тушенка, горошек, банки с кукурузой, все покатилось по кафелю, звонко, как в кегельбане.

Второй шаг. Ближе. Бутылки в холодильнике зазвенели все разом, будто кто-то провел палочкой по ксилофону.

Третий.

И тишина. Оно остановилось. Прямо снаружи, перед нашей стальной дверью с окошком сорок на тридцать. Я это чувствовал не ушами, а поясницей, она зудела так, будто под кожу засунули пачку иголок.

– Все в подсобку, – прохрипел я, но никто не сдвинулся. Водолаз стоял в своем углу, как памятник, по шлему стекала черная вода. Стеклянная женщина замерла посреди зала, и в ее осколках отражалась моя перекошенная рожа. Старуха вцепилась в свой пакет с семенами. Швабра стояла у двери и смотрела в пол.

…Свет пришел откуда-то с высоты девятого этажа, сквозь туман, сквозь рольставни, сквозь перфорацию в стали, и лег на кафель широким желтым пятном. Потом донеслись звуки. Я не знаю, как их описать. Будто кто-то очень большой опускается на корточки, и при этом у него скрипят суставы размером с трамвай.

Два световых пятна поехали вниз. Медленно. Вдоль стены дома, вдоль козырька, к нашему окошку.

Заглянуть. Оно наклонилось, чтобы заглянуть внутрь.

Свет ударил в зал так, что я перестал видеть. Не темнота, наоборот, все стало белым, как передержанная фотография. Я закрыл глаза ладонью, и это не помогло, свет шел через ладонь, через веки, через череп. Стены раскалились желтым. Я успел увидеть, как на пачке чипсов рядом с прилавком выцветает этикетка, красная паприка становится розовой, потом серой, потом никакой, будто пачка пролежала на солнце десять лет за три секунды.

И тени. Моя тень легла на стену за прилавком, огромная, растянутая, и от нее пошел дым. От тени. Тонкий сизый дымок, как от сигареты, поднимался от контура моей головы на голубой краске.

Терминал пискнул и вырубился. Просто ушел в черноту, даже без прощальной строчки.

Звук пришел последним. Низкий гул, глубже басов в холодильнике, глубже генератора за стеной. Он не бил по ушам, он бил внутрь.

Я почувствовал, как в правом глазу что-то лопнуло, обдав глазное яблоко жаром, и мир по краю поплыл красным. Бутылки в холодильнике не звенели, они тряслись мелко и непрерывно, как в стакане на столе, когда мимо идет поезд.

Котя выл. Толик в банке хрипел и булькал. Швабра стояла на коленях у двери, закрыв лицо руками.

                                                                           

Смотрела только Шамхат.

Я видел ее сквозь пальцы, сквозь белое марево. Она сидела на ящиках ровно так же, как сидела минуту назад, нога на ногу, и смотрела прямо в свет. Не жмурилась, не отворачивалась. Фиолетовые глаза с золотой крапинкой глядели в два желтых солнца за окошком, как глядят на подгулявшего соседа через глазок.

Она подняла руку и неторопливо поправила шелковый платок на лице.

– Ищешь отбившуюся овцу, Великий? – голос у нее не дрожал и даже не повысился. – Плохо считал. Эта уже с инвентарным номером. Ноль ноль ноль два, если тебе интересно.

Гул качнулся. Не стих, но качнулся, как лодка, в которую сел еще один человек.

– Возвращайся на свои поля, – продолжила Шамхат и слегка склонила голову набок. – Пока тебе здесь недостачу не выписали. У них тут мальчик строгий. Он и тебя на баланс поставит, если задержишься.

Пауза. Долгая, как ожидание чека на медленном терминале.

Потом свет начал гаснуть. Не резко. Желтые пятна поползли вверх по стеклу, по козырьку, по стене дома, все выше, будто нечто разгибалось, распрямлялось, вставало во весь свой рост над Чернопрудово. Гул утончился, ушел в землю. Скрипнули суставы размером с трамвай.

Шаг. Дальше. Еще шаг. Банки на полу дрогнули и покатились обратно.

Третий шаг пришел уже откуда-то из-за промзоны, за гаражами, из-за МКАДа, из-за края карты.

Тишина. Только Котя тонко подвывал у порога и холодильник гудел, как ни в чем не бывало.

ОНО ушло.

Я опустил руку. В глазах плавали желтые круги, правый видел мир сквозь розовый фильтр. Терминал за спиной щелкнул и начал загружаться, экран моргнул зеленым.

– Ушел, – сказал я, сам не веря.

– Ушел, – согласилась Шамхат и разгладила подол винного платья. – Он редко спорит с бумагами. Он очень старый и очень честный, в этом его слабость. Все, что записано, для него правда.

– А что он вообще… кто он?

Она посмотрела на меня долго, и зрачки у нее замедлились вместе с моим пульсом.

– Тот, кто считает, котенок. Всех нас, до последней головы. И когда счет не сходится, он приходит проверять. – Помолчала. – Ты сегодня подсунул ему лишнюю строчку в ведомость. Он это запомнит. Не знаю, хорошо это или плохо. Скорее всего, просто надолго.

Прекрасно. Меня запомнил бухгалтер размером с девятиэтажку. Именно так я представлял себе карьерный рост.

Терминал догрузился. На экране висело:

[ВНЕШНЯЯ ПРОВЕРКА ЗАВЕРШЕНА. НЕДОСТАЧ НЕ ВЫЯВЛЕНО.]

[СОТРУДНИК «ШВАБРА»: НА МЕСТЕ.]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЗАМЕНИТЬ СТЕКЛО ОКОШКА. ВЫЧЕТ ИЗ ЗАРПЛАТЫ: 4 200 ₽.]

– Да ладно, – сказал я экрану. – Оно от него треснуло, а платить мне?

Экран не ответил. Экран никогда не спорит, даже когда я прав.

И тут за спиной зашуршало.

Я обернулся. Зал ожил. Водолаз оторвался от своего угла и шагнул к двери, с каждым шагом оставляя на кафеле черные лужи. Стеклянная женщина плыла за ним, звеня на каждом шаге, и в ее осколках множилась мокрая девчонка у порога. Старуха ковыляла сзади, заглядывая через плечо Водолаза с тем выражением, с каким бабки у метро смотрят на клубнику в конце мая. Человека с идеальным овалом вместо лица я не видел, но, возможно, что он был ближе чем казалось.

Все трое собирались вокруг Швабры. Медленно, полукругом, как воронье вокруг булки.

Она поднялась с колен, вжалась спиной в стальную дверь. Голубые глаза смотрели испуганно.

Водолаз наклонил шлем к ее лицу, и из-под медного края капнула вода ей на плечо. Старуха вытянула шею и потянула носом, шумно, с присвистом, прямо у мокрых волос.

– Хлеб, – прошамкала она. – Хлебом пахнет. И дождем. Летним. Я такой дождь с сорок седьмого не нюхала.

Стеклянная женщина зазвенела высоко, как хрустальный бокал под ногтем:

– От нее пахнет старым страхом. Совсем свежим старым страхом. – Пауза, звон. – Можно мне этот осколок? Маленький. Никто не заметит.

Швабра посмотрела на меня. Просто посмотрела, поверх плеча Водолаза, глазами, в которых ничего не было, кроме вопроса «это правда происходит?».

И тут во мне включился Старший Смены.

Швабра, деревянная, стояла у холодильника. Я взял ее за черенок и с размаху опустил на прилавок. Пластиковый кант треснул, звук вышел как выстрел.

– А ну отошли от стажера!

Все три головы, медная, стеклянная и в платке, повернулись ко мне.

– Дистанция полтора метра! Это персонал, а не буфет! Она на балансе Магазина, инвентарный номер два, кто тронет, пробью как порчу имущества по тройному тарифу и выставлю счет в годах памяти! У меня Терминал только загрузился, злой, все запишет!

Водолаз медленно выпрямился. Из шлема донеслось бульканье, обиженное и глубокое, будто в аквариуме кто-то вздохнул.

Стеклянная женщина отступила на полшага, но звенеть не перестала.

– Если это инвентарь, – сказала она, и в каждом ее осколке я увидел собственную швабру, – я хочу его купить. Даю триста лет памяти. За вот эту шишечку. Левую. Она красивее.

– Товар не продается!

– Пятьсот.

– Витринный образец! – черенок снова врезался в прилавок, и от канта отлетел кусок пластика. – Не продается, не сдается в аренду, не нюхается! Кто еще раз потянется к шишкам, будет платить за ремонт стекла вместо меня! Четыре двести, я не шучу!

Старуха первой развернулась и заковыляла к стеллажу с крупами, бормоча что-то про «раньше и не такое ели». Водолаз потоптался, уронил на кафель еще одну черную лужу, посмотрел на Шамхат и после ее едва заметного кивка ушел в свой угол, как ушел бы от прилавка человек, которому не отпустили в долг.

Стеклянная женщина отступала дольше всех. Останавливалась, оборачивалась, звенела, снова делала шаг. У самого стеллажа с водкой она все-таки не удержалась:

– Шестьсот.

– Иди, – сказал я.

И она пошла.

Из банки за спиной раздалось одобрительное бульканье. Толик прижался мордой к стеклу, глаза навыкате, воротник от олимпийки съехал набок.

– Во дает! – просипел он на весь зал. – Чисто завскладом Михалыч с четвертого цеха! Тот тоже, когда пацаны к электродам подбирались, шваброй по столу лупил! Уважаю, Денчик. Красава. Только это… у тебя глаз красный. Ты в драку попал, пока я моргал?

– Толик, ты не моргал. Ты притворялся мертвым огурцом.

– Так это ж тактика.

Я оперся на швабру и посмотрел на стажёра Швабру. Она все еще стояла у двери, мокрая, с руками в карманах, и в глазах у нее что-то менялось. Не до улыбки, нет. Но вопрос «это правда происходит?» слегка подвинулся, освободив место для вопроса «и что дальше?».

– Рабочий день у дневной смены с восьми, – сказал я ей. – Жилетка на складе, синяя, размер один на всех. Бейджик сделаем утром. Кот тебя позже проконсультирует, он у нас зам по безопасности, но сейчас в отпуске по нервам.

Котя, услышав про себя, слез с порога и, пошатываясь, прошел мимо ее ног. Остановился. Понюхал мокрую штанину и потерся щекой.