Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Глава 4
Из зарплаты не вычтут?

Засов лязгнул, сетка поехала в сторону, и я шагнул на платформу с той обреченностью, с какой грузчик заходит в фуру.

– Ну здравствуй, бро, – сказал я поддону. – Восемьсот тысяч в кармане, а спину надрывать все равно мне. Где справедливость? Где профсоюз? Где хотя бы рохля?

Поддон промолчал. Поддоны вообще не самые разговорчивые собеседники, зато никогда не просят занять до зарплаты.

Первая коробка оказалась тяжелой и мокрой. Картон разбух, пальцы утонули в нем, как в размокшем хлебе, и на ладонях осталась вода. Я понюхал руку. Йод, соль и что-то ржавое, будто лизнул старую батарею в подъезде.

Морепродукты. Отлично. Значит, к грыже мне сегодня в довесок идет аромат рыбного рынка в августе.

Я поставил коробку на бетон и прочитал маркировку. «Щупальца глубоководные (маринованные во тьме)». Ниже мелко: «Хранить вдали от источников света и надежды».

– Конечно, – кивнул я. – А подавать к пиву.

Вторая коробка гремела банками. «Икра донных соглядатаев. НЕ СМОТРЕТЬ В БАНКУ ДОЛЬШЕ 3 СЕК». Кто-то от руки дописал шариковой ручкой: «серьезно».

Третья дышала. Ну, не дышала, но внутри что-то шевелилось и скребло по картону. «Крабы-отшельники (бездомные, агрессивные)».

– Бездомные и агрессивные, – повторил я. – Ребята, я вас понимаю как никто. Меня в октябре тоже из общаги выселили.

Дальше пошел нормальный товар: хлеб, молочка, блок сигарет, канистра соляры для генератора. Я таскал, ставил, снова таскал и вслух прикидывал, сколько стоило бы нанять грузчика и почему эта мысль до сих пор не пришла в голову Директору.

Хотя чего гадать. Грузчику надо платить, а я и так тут живу. Эффективный оптимизатор, мать его.

Накладная нашлась под стрейч-пленкой на самой верхней коробке, приколотая степлером прямо к картону. Мокрая, но читаемая. Я развернул ее и пошел по строчкам, тыкая ручкой в каждую позицию, как учили на первом курсе логистики.

«Тушенка из левиафана, 48 банок». Есть, четыре коробки.

«Пена морская (плоть русалок), 12 уп.» Есть, пахнет хозяйственным мылом.

«Крабы-отшельники». Есть, скребутся. Спасибо, что хотя бы не матерятся.

«Молоко 2,5%, 30 шт.» Есть, слава богу, хоть что-то для бабулек.

Последняя строчка стояла отдельно, без штрих-кода и без цены. Просто квадратные скобки и текст.

[БРАК. ПОДЛЕЖИТ УТИЛИЗАЦИИ МЕСТНЫМ ПЕРСОНАЛОМ]

Я пересчитал коробки. Потом строчки. Потом коробки еще раз.

Все сходилось, лишняя единица товара в наличии отсутствовала. Кто-то на терминале вписал позицию и не положил.

– Местный персонал тут я и Котя, – сообщил я накладной. – Котя утилизирует исключительно сосиски. Так что брак ваш, ребята, где-то потерялся по дороге. Не мои проблемы.

Я сунул бумагу в карман жилетки и вернулся к поддону. Под пленкой в углу стоял тот большой ящик, который я заметил ещё на входе в лифт. Здоровый, падла, и весил он, судя по тому, как просела под ним доска, килограмм двести. Я толкнул его плечом. Не сдвинулся. Ладно, этот пусть стоит, у меня спина одна и без гарантии.

Где-то на десятой коробке я заметил, что дышу тяжелее обычного.

Воздух на складе всегда сырой, но сейчас он стал густым, как кисель. Каждый вдох отдавался на языке железом, а в горле солью, будто я не воздух глотал, а морскую воду через тряпку.

Я поставил коробку с молоком и посмотрел на ту, что рядом. На картоне росли кристаллы. Не иней, иней мелкий и белый. Эти были крупные, с ноготь, прозрачные, с гранями, и они прибавляли на глазах, как соль на веревочке в школьном опыте. Только тот опыт занимал неделю, а здесь хватало секунд.

Провел пальцем. Хрустнуло. Соль, обычная, на вкус. Я лизнул палец и сам себе за это сделал выговор.

Холод шел от бетона, снизу, через подошвы. Термометр на стене показывал плюс два, хотя пять минут назад стояло девять.

– Ну и ладно, – сказал я. – Холодильная витрина в зале все равно слабенькая. Считай, экономия на электричестве.

Прозвучало неубедительно даже для меня.

Поясница зудела. Не так, как после мешков с сахаром, а таким мелким, противным зудом, словно в окошко стучит кто-то с шестью пальцами. Я потер спину и решил, что первую партию товара пора нести в зал. Не потому что страшно, а потому что молоко портится.

Взял две коробки, покрепче, с тушенкой из левиафана. Что бы под этим не подразумевалось, банки по размерам стандартные. Подошел к двери.

Дверь была закрыта.

Я ее не закрывал. Я вообще никогда не закрываю дверь на склад в шесть утра, потому что руки заняты, а ноги не такие ловкие, как у Коти.

Поставил коробки. Взялся за ручку. Ручка не поддалась, зато под пальцами оказалось что-то шершавое и мокрое.

Я включил фонарик и посветил.

По стальному листу, вокруг замка и по петлям, блестели ракушки. Серые, конусами, с зубчатыми створками на вершине, такие налипают на днища барж и на сваи пирса. Они росли прямо из металла, будто сталь для них была деревом. От них исходил тихий влажный хрустик, как если кто-то жует чипсы с закрытым ртом, много и очень старательно.

Пока я смотрел, три новых конуса вылезли на замочной скважине.

– Не-не-не, – сказал я. – Стоп. У нас ремонт двери в смету не входит.

На стеллаже у стены стояла старая швабра, которую я оставил здесь после прошлого беспорядка. Я схватил ее за черенок, перевернул и врезал по ракушкам.

Черенок отскочил. Ракушки даже не хрустнули. Зато створки на них дернулись и захлопнулись, все разом, с щелчком, и из-под них полезла слизь. Желтоватая, тягучая, с запахом протухшей рыбы, которую забыли в пакете на балконе в июле. Она текла по щелям двери, заливала стык между полотном и коробкой и там застывала, серея, как строительный герметик.

Я ударил еще раз. Черенок треснул. Слизи стало больше.

– Понял. Понял, – я отступил и вытер руки о джинсы. Джинсы были новые, те самые, купленные по совету Леры. Внутренний бухгалтер всхлипнул.

Лампы дневного света над головой перестали гудеть.

Тишина продержалась секунды две. А потом из шахты подъемника пошел звук. Пиииип. Пауза, длинная, с эхом вниз, в коллектор. Пиииип.

Гидролокатор. Я такое только в кино слышал, про подлодки. Точное, ровное, будто кто-то внизу измерял расстояние до меня и остался доволен результатом.

Уши заложило. Я сглотнул, подвигал челюстью, как в самолете при посадке, не помогло. Давление росло, воздух давил на грудь, и я сообразил, что стою, чуть согнувшись, будто на мне килограмм двадцать невидимого груза.

С потолка капнуло. На щеку, потом на плечо. Я слизнул с губы. Соль, опять соль, как рассол.

Лампы мигнули и зажглись снова. Синие. Не электрически-синие, а глубокие, с зеленью, живые, каким светятся медузы в аквариуме и планктон в ролике, снятом на телефон с яхты. Свет пульсировал, медленно, в такт этому «пиииип», и в нем мои руки казались руками утопленника.

И вот тут в голове щелкнуло.

«ФА-А-А. ФА-А-А.»

Сука, только два гудка! Я стоял, думал про пленку и ипотеку, и посчитал два гудка, и рука сама, без спросу, отодвинула засов. Правило номер два, зона пять, черным шрифтом, Times New Roman, двенадцатый кегль: «Если гудков два, не трогай засов».

Я его нарушил. Я, который наизусть знает все листки, включая тот, что в генераторной, про рубильник и «У нас все по счетчику».

– Кротов, – сказал я себе вслух, – Ты дебил, поздравляю.

Телефон в кармане завибрировал. Я вытащил его мокрыми пальцами. Экран показал уведомление от Терминала!

Я даже не знал, что он умеет «пушить» на телефон…

[ЗОНА 5. ПРАВИЛО 2: НАРУШЕНО. ШТРАФ РАССЧИТЫВАЕТСЯ. ОЖИДАЙТЕ.]

– Ожидайте, – повторил я. – Как в поликлинике. Спасибо, очень помогло.

За спиной скрипнула доска.

Я обернулся. Пленка на большом ящике в углу поддона теперь шевелилась. Дышала. Поднималась и опускалась, медленно, как бок спящего пса.

А потом ящик поднялся.

Доски, которые я в полумраке принял за стенки ящика, оказались краями панциря, и откуда-то из-под него полезли ноги. Длинные, суставчатые, тонкие в сравнении с туловищем, как у паука, только каждая с мою руку и в хитине цвета старой ржавчины. Они выдвигались одна за другой, щелкали в суставах, находили опору на металлических бортах платформы и подтягивали тело выше.

Пленка сползла, коробки посыпались на бетон, и я увидел его целиком.

Краб. Панцирь шириной в полтора метра, бугристый, сверху весь в наростах. И на этих наростах, как на витрине секонд-хенда, висело… всякое интересное. Выцветшие ценники с ценами в рублях образца девяносто восьмого. «Кефир 3,2%, 11 ₽» Обрывки кассовой ленты, серые, скрученные. Две ржавые ручки от продуктовой тележки. Обломок пластиковой вывески с куском буквы «О». И лоскут синей ткани, точь-в-точь как моя жилетка, только застиранный до серости. На лоскуте болтался бейдж. Букв я не разобрал.

Правая клешня у него была огроменная. Сустав в районе моего пояса, самый кончик где-то у макушки, и она открывалась и закрывалась медленно, с влажным металлическим скрежетом, как гидравлические ножницы, которыми на разборках режут кузова.

Левая клешня была на удивление маленькой, с гаечный ключ примерно, и ей краб сейчас деликатно, двумя «пальцами», поднял с пола банку тушенки. Повертел. Поставил рядом с другой такой же. Этикеткой вперед.

– Ты еще и выкладку делаешь, – сказал я, потому что даже в такой ситуации молчать было выше моих сил. – Лучше меня, кстати.

Он повернул ко мне глаза. На стебельках, черные, блестящие, пустые, как две пуговицы от пальто.

С платформы он вышел с такими цокающими звуками, будто по бетону прошлась дюжина женщин в шпильках. Восемь ног, каждая ставилась отдельно, с щелчком, и складывались они в ритм, от которого хотелось поправить бейдж и извиниться.

Я рванул за стеллаж.

Стеллаж стоял у левой стены, металлический, с четырьмя полками, забитый коробками с газировкой. Хороший стеллаж, я его сам собирал, кривовато, но надежно.

Краб рванулся за мной, большая клешня прошла через полку стеллажа, как ножницы через фольгу.

Разрезала ровно, поперек, с тем скрежещущим звуком, с которым режут лист жести. Верхняя половина стеллажа поехала вбок, полки сложились, и на бетон сошла лавина. Кола, литровая, тридцать шесть штук, срок годности до марта. Бутылки лопались, пена шипела и растекалась вместе с соленой водой в бурую жижу.

Краб от неожиданности присел, когда по панцирю забарабанила продукция, и завращал выпученными глазюками.

– Это восемь тысяч стеллаж и три минимум за газировку! – крикнул я, потому что кричать что-то надо было. – Ты хоть понимаешь, что ты в акте о списании будешь фигурировать⁈

Краб не понимал. Он нагнулся, маленькой клешней выловил из пены банку с левиафаном и аккуратно поставил ее на целую полочку.

Левая клешня этого парня мне начинает нравится… в отличие от правой!

Я нырнул за штабель коробок в углу. Сел на корточки, спиной упёрся в холодную стену. Ноги краба щелкали где-то в двух метрах, ровно.

Форма Н-1, вспомнил я. Акт о несчастном случае на производстве. Причина: воздействие ракообразного. Есть ли такая графа? Или Директор впишет «неосторожность при разгрузке»? Скорее второе, и тогда семье компенсации не будет.

Надо было что-то делать, а не прикидывать выплаты.

Рядом со мной, на нижней полке уцелевшего стеллажа, лежал рулон стрейч-пленки. Новый, толстый, сто метров, на картонной втулке. Я взял его в обе руки, как сокровище.

Человек-паук работает на том же принципе, только у него бесплатно. У меня рулон стоит четыреста двадцать рублей, и бухгалтер внутри уже начал было верещать, но я его заткнул простой мыслью: наши жопы важнее, чем директорский KPI.

Я выглянул. Краб стоял ко мне боком, разбираясь с очередной банкой. Я рванул из-за коробок, зацепил конец пленки за торчащий уголок разрезанной стойки и побежал вокруг него по дуге, разматывая рулон на бегу. Пленка натягивалась, ложилась на ноги, скрипела, липла к хитину. Один оборот, второй. Ноги задней пары запутались, краб дернулся, со стуком рухнул на бок, и я уже почти поверил.

Он посмотрел на пленку глазами на стебельках. Маленькая клешня опустилась, поддела прозрачный слой и разрезала его, как ножницами открытку. Раз. Два. Оставшееся он просто пропорол шипами на голенях, шагнув вперед.

Обрывки повисли на ногах, как серпантин после праздника.

– Четыреста двадцать рублей, – сказал я. – И это без учета того, что ты мне сейчас вставишь эту втулку в… ладно, не будем.

Он развернулся ко мне. Целиком, все восемь ног, панцирь, ценники девяносто восьмого года, лоскут жилетки, большая клешня и маленькая, в которой он все еще держал банку. И пошел. Щелк-щелк-щелк-щелк…

Я схватил с пола первое, что попало под руку. Стеклянную литровую банку с чем-то мутным, из аномальных, надпись отклеилась. Открутил крышку и швырнул содержимым в морду.

Рассол влетел ему в глаза. Стебельки задрожали и втянулись, краб замер. В нос мне ударил запах, кислый и острый, будто кто-то квасил капусту в аквариуме.

Три секунды. Я потратил их на то, чтобы добежать до второго стеллажа, с консервами и хлебом, и спрятаться за ним.

Стеллаж стоял на четырех ножках и весил вместе с товаром килограмм триста. Что ж… я четыре месяца таскал холодильники на седьмой этаж без лифта, а злость, как известно, добавляет к грузоподъемности процентов пятнадцать.

Краб уже «проморгался». Ноги защелкали ко мне.

Я уперся плечом, поймал момент, и толкнул. Ножки скрежетнули по бетону. Стеллаж пошел, накренился, я толкнул еще раз, с криком возмездия за мою поясницу, которую потом придется греть грелкой всю неделю.

Триста килограмм железа и консервов рухнули на панцирь.

Гул. Лязг. Банки катились по всему складу, хлеб рассыпался, и на секунду стало тихо. Только пиииип из шахты и капель с потолка, соленая, в такт.

Из-под стеллажа с щелчком выскочила нога. Потом вторая. Потом я услышал стук… тот самый, с которым маленькая клешня ставит на бетон банку левиафана, аккуратно.

Уверен, что этикеткой вперед.

Большая клешня появилась сбоку, раскрылась, обхватила уголок полки и сжала. Металл разошелся со скрежетом. Стеллаж развалился на две части, и краб поднялся из-под них, стряхивая с панциря хлеб. Целый, зараза, вообще без единой царапины, только один ценник оторвался и уплыл в пене от колы.

Я отступал до тех пор, пока лопатки не встретили стальную дверь. Мокрую, шершавую, в ракушках. Слизь холодила спину сквозь жилетку.

Свет пульсировал синим. Уши давило так, что собственное дыхание я слышал, как через подушку.

Краб приближался, жвалы клешни широко распахнулись. С кончиков капало.

И тут дверь за моими плечами с грохотом дернулась, больно ударив меня по лопаткам. Словно со стороны коридора, за ракушками и слизью, по ней мощно так прилетело.

Я от неожиданности вжался в металл, не поняв сначала, что происходит. Грохнуло еще раз, глухо, будто в дверь с той стороны ударили чем-то тяжелым, словно тараном. Ракушки у моего уха хрустнули, две штуки отвалились и упали на бетон.

Что-то начало мощно давить на дверь снаружи, и дверная коробка застонала. Сталь у петель начала медленно, со скрипом, идти волной.

Дверь выгнулась внутрь.

Не согнулась, а именно выгнулась, как крышка на консервной банке, которую надули изнутри. Ракушки посыпались с нее градом, рассыпаясь по полу. Петли взвыли…

Третий удар, мощнее двух предыдущих! Я чудом успел откатиться в сторону. Стальной лист вместе с куском косяка, с бетонной крошкой и арматурой сорвался со своего законного места. Дверь просвистела рядом с ногой, ударила краба в большую клешню и с грохотом рухнула ему под ноги.

В проеме, среди пыли и обрывков слизи, стояла Швабра. Худая, в моей толстовке до колен, в синей жилетке поверх нее, с маркерным бейджиком «ШВАБРА. Стажер». Мокрые волосы, две черные шишки над лбом, голубые удивленные глаза. В руках пусто.

Глаза у меня в тот момент, наверное, вылезли из орбит не хуже, чем у краба. А про то, что случилось с глазами краба, лучше промолчать, потому что стебельки у него встали дыбом и задрожали, и выглядело это, как бы помягче, очень интимно.

Стажёр посмотрела на меня. Потом на краба. Потом снова на меня, чуть склонив голову, будто спрашивала, тот ли это склад.

– Я сказал: подсобка, три засова, никому не открывать, – выдавил я. – Особенно мне. Я четко помню.

Швабра секунду подумала, а потом просто пожала плечами.

Тварь шагнула к ней. Восемь ног перестроились, щелкая, панцирь с ценниками накренился вперед. Большая клешня раскрылась, и я услышал, как хитин скрипнул на суставе.

– Швабра, назад! – крикнул я, потому что больше кричать было нечего.

Клешня выстрелила ей в горло. Быстро, куда быстрее, чем он резал стеллаж…

Швабра подняла руки и перехватила ее на подлёте.

Просто взяла, ладонями за обе «кусачки», за самые кончики, как берут длинный багет в магазине, чтобы не помять. Клешня остановилась в десяти сантиметрах от ее шеи. Хитин заскрипел. Краб надавил, ноги проскользили по мокрому бетону, и… и ничего не произошло.

Она смотрела на клешню без интереса. Так смотрят на дверь, которая заклинила.

Потом плечи чуть сдвинулись, и она начала разводить «кусачки» в стороны.

Я где-то читал, точнее, видел ролик в три часа ночи, когда не мог заснуть, про пальмового вора. Краб такой, гигант, кокосы ломает. Сила сжатия три тысячи ньютонов, больше, чем укус льва. Но у всех крабов один секрет: мышца, которая сжимает клешню, огромная, а та, что разжимает, крохотная, для галочки. Поэтому опытный рыбак держит краба за клешню, зажав ее, и тот ничего не может сделать.

А вот разжать клешню, когда краб ее сжимает, уже другое. Это как пытаться раздвинуть тиски, которые кто-то закручивает с другой стороны.

Швабра открывала. Спокойно, бесстрастно, без единого звука, и хитин на суставе стал белеть, как палец, когда сгибаешь его не туда…

Треск разошелся по складу, сухой и громкий, как выстрел из пневматики. Клешню краба у основания «кусачек» пронзила глубокая трещина.

Краб рванулся назад. Вырвал искалеченную клешню из ее ладоней, отпрыгнул, шипя, из-под панциря пошла пена. Стебельки глаз вертелись, как антенны в бурю.

Швабра вытерла ладони о жилетку.

Он атаковал снова, но уже не в горло. Клешня ушла вниз и обхватила ее за талию. Сомкнулась. Та самая клешня, которая только что резала стальные стойки, как стебли сельдерея. Обхватила и сжала.

Я заорал. Не помню что. Помню, что схватил обломок черенка и побежал, и лупил его по панцирю, по ценникам девяносто восьмого года, по этому лоскуту жилетки, и черенок треснул в руках, а я все лупил и орал что-то про акты списания.

А потом я осознал, что клешня не двигалась. Она сжималась вокруг Швабры, скрипела, хитин ходил ходуном, но толстовка даже не порвалась. Краб надавил снова. Пена полезла из-под панциря сплошным потоком. Он надавил в третий раз, всем телом, ноги упёрлись в бетон… но с тем же результатом, с каким я мог бы попытаться перекусить рельсу.

Швабра молча смотрела на клешню у своей талии, наклонив голову набок.

Затем взяла ее. Двумя руками, маленькими, с бледной кожей. Задумалась на секунду. И с сухим хрустом резко развела половинки в противоположную сторону, сложив сустав внутрь, куда он не сгибался с момента сотворения крабов. Потом отодвинула от себя, как отодвигают чужую руку, которая мешает пройти.

Я застыл. Обломок черенка выпал из пальцев.

Краб заревел. Не уверен, что обычные крабы умеют, но этот умел. Низко, влажно, с пузырями, ноги молотили по бетону, как двадцать барабанщиков, панцирь дергался из стороны в сторону.

Швабра перехватила клешню поближе к основанию, у панциря, и потянула.

Просто потянула, без рывка. Плечи чуть назад, локти вниз, будто вытаскивает застрявшую полку из шкафа.

Хитин крякнул, треснул, разошелся, и клешня отделилась от тела с тем звуком, с которым отрывают ножку у жареной курицы. Из раны хлынуло синее. Светящееся, как жидкость из сломанной глоу-палочки.

Клешню Швабра положила на пол. Аккуратно, чуть в сторонку, чтоб не мешалась.

Краб попытался уйти. Развернулся к шахте, к платформе, к своей темноте, ноги поскользнулись в синей жиже и коле.

Швабра догнала его в два шага. Наклонилась, подхватила снизу, под края панциря, у самых ног, и подняла.

Триста килограмм. Я знаю, каково оно по ощущениям, я эти триста килограмм только что ронял на него стеллажом. Подозреваю, что у меня из позвоночника выпала лишняя деталь.

Швабра подняла триста кило на уровень груди, потом выше, на вытянутые руки, плавно, без вздутых жил на шее. Даже орать не стала. Чисто, как погрузчик поднимает поддон: ровно, скучно, механически.

Только кроссовки жалобно скрипнули. Это был единственный звук, который вообще выдал, что над головой у нее что-то тяжелее пустой коробки.

Ноги краба болтались в воздухе, скребли ее по рукавам, по толстовке. Он ревел и пускал пену, и ценники с панциря сыпались ей на волосы.

Она шагнула к стене и от души впечатала его в бетон.

Хрустнуло так, будто под нами раскололась тектоническая плита. Панцирь лопнул по шву, разошелся, как рухнувший арбуз с высоты. На стену, на пол, на потолок, на меня хлынуло синее и теплое. А еще оно слегка светилось, но да похрен.

Ноги краба дернулись раз, другой. И замерли.

Жесткое избиение краба.

А может быть Денис просто полирует ему спину. А напарница держит, чтобы не убежал

                                           

Гидролокатор в шахте пискнул еще раз, тише, будто извиняясь, и умолк. Уши отпустило разом, с хлопком. Лампы над головой моргнули, померкли, и зажглись обычным белым. Вернулся тот самый гул, который я слышу каждую ночь.

На искореженной двери, лежавшей полу, ракушки посерели, ссохлись и начали отваливаться сами, как струпья.

Швабра отряхнула руки. Ладонь о ладонь, стряхивая с пальцев синие капли. Переступила с ноги на ногу.

Она посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами. Голова чуть наклонилась, плечи поднялись к ушам. Виноватый взгляд стажера, который уронил поднос с пивом на глазах у администратора.

«Я ничего не нарушила? Из зарплаты не вычтут?» – так это я расшифровал.