Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

Ультиматум Спички

Во время ритуала Илтани задумчиво произнесла: «Только жечь пока не будем». Слово «пока» висит в воздухе как занесенный топор. Если прокол иглой, как считает Информатор, заставит девятиэтажный корпус Промтеха застонать и начать разваливаться… Что произойдет со зданием и тысячами студентов внутри, если Илтани однажды устанет играть и просто бросит глиняный университет в камин?

Тайна ящика с глиной

За 12 лет его открывали всего трижды. После первого раза бесследно исчезла горничная. После второго – стерся с лица земли целый город на Балканах (Возможно, город стерли не с лица земли, а из воспоминаний всех живых людей, а в реальности он ещё существует). Третьего раза Информатор не помнит, хотя утверждает, что он имел место. Какая сущность или проклятие заперто в этом ящике, если глина из него требует человеческой жертвы или геополитической катастрофы при каждом открытии? *проверить*

От Автора:

Небольшое напоминание по теме иллюстрации в этой главе. Надеюсь, вы помните, что нельзя смотреть на открытую спину Шамхат дольше двух секунд?

Глава 7
Имя для Швабры

– Стажёр Швабра спрашивает, что делать с остатками стеллажей, – сказал я в трубку. – Там куча запчастей осталось. В инвентарной скоро места не будет.

Стажёр склонила голову набок, напомнив мне зависший компьютер, и замерла. Секунды на три. Потом снова подняла руку к стене.

– А, да оставьте их в инвентарной, я людей пришлю, они завтра утром заберут, пока ты будешь спать, – ложечка звякала о фарфор в такт словам. – К слову, Кротов, ты, главное, не зазнавайся. Парень ты перспективный, спору нет. Но я видел сотрудников и более одарённых, и куда более амбициозных. И что ты думаешь?

– Что?

– Амбиции их и подвели. Больше мы с ними не виделись.

Я открыл рот, чтобы уточнить, в каком смысле не виделись. Уволились, переехали в Краснодар, ушли в «Пятёрочку» на повышение или… Нет. К чёрту «или». Утро, шея хрустит, кот не докормлен, у меня нет ресурса на «или».

– Я учту, – сказал я.

Директор что-то ответил про кадровый резерв и горизонт планирования, но слова уже сыпались мимо, как мелочь из дырявого кармана. Всё моё внимание уехало на три шага вперёд, туда, где Швабра стояла вплотную к голубому бетону и не отлипала от него.

Причём стояла она не как человек, который разглядывает стену. Она стояла как человек, который стоит перед дверью.

Её правая рука сама поехала вниз, на уровень пояса, пальцы сжались вокруг пустоты и сделали короткий, отработанный жест: нажать ручку, потянуть на себя. Левая рука при этом висела чуть приподнятой и согнутой, будто придерживала что-то у бедра. Поднос? Стопку накладных или ящик с товаром? Что-то такое, что носишь каждый день и уже не замечаешь, что несёшь.

Дверь не открылась. Потому что двери там не было.

Швабра повторила жест. Ещё раз. И ещё. На четвёртой попытке рука прошла сквозь то место, где должна была быть ручка, и упёрлась ладонью в холодную краску.

Вот тут её и сорвало.

Она вцепилась ногтями в бетон ровно там, где у любой нормальной двери идёт щель между полотном и косяком. Скребла сверху вниз, коротко, часто, с тем сухим звуком, который я слышал из зала. На краске оставались белые царапины. На ногтях, судя по всему, тоже, но ей было не до ногтей.

Потом она отступила на полшага и стала тыкать пальцем в стену на уровне груди. Раз, два, три, четыре. Пауза. Снова четыре раза. Так тычут в кодовую панель, когда набирают комбинацию, которую не помнишь головой, но помнишь пальцами. Панель не отвечала, потому что на этом месте висела только облупленная голубизна.

И тогда Швабра снова обернулась.

Я много чего видел в её глазах за последние сутки. Пустоту. Вопрос «правильно ли я вымыла пол». Полное равнодушие к крабу, которого она держала над головой. Но сейчас там стояло другое. Так смотрит человек, который дошёл до своей квартиры, достал ключ и увидел, что вместо двери на площадке сплошная кирпичная кладка. А соседи проходят мимо и удивляются, чего это он застыл.

– Я тебя вижу, – сказал я ей тихо, прикрыв микрофон ладонью. – Сейчас разрулим.

– Кротов, ты меня слушаешь? – спросила трубка.

– Слушаю, конечно. Расширение, горизонты, резерв.

– Я про мотивацию говорил.

– И про мотивацию слушаю.

Я подошёл ближе и наконец посмотрел на стену так, как надо было посмотреть в первый день. Но кто в здравом уме разглядывает тупик тёмного коридора за инвентарной?

Теперь я смотрел на неё как аудитор на накладную, в которой цифры вроде сходятся, но подпись стоит подозрительно ровно. Словно ее вставили через редактор.

Краска здесь была та же самая, голубая, облупленная, с чёрными оспинами там, где отвалилась штукатурка. Только вот рисунок этих оспин мне что-то напоминал. Я перевёл взгляд на соседний участок, ближе к двери инвентарной, потом обратно. Пятно в форме кривой запятой. Трещина, идущая от него вправо вниз. Скол размером с пятак у самого пола.

Всё совпадало. Один в один, до последней чешуйки.

Магазин просто скопировал кусок стены и вставил его рядом. Как ленивый дизайнер, который в три ночи затирает на макете лишний объект штампом и надеется, что заказчик не станет приглядываться.

Ctrl + C, Ctrl + V.

Я опустил глаза. На линолеуме перед стеной, у самого плинтуса, лежала потёртость. Матовая, стёртая до серого, в форме аккуратного полукруга. Такой след оставляет провисшая дверь, которая тысячу раз чиркнула нижним краем по полу, открываясь наружу. Радиус сантиметров восемьдесят. Стандартное полотно.

Двери нет. Траектория осталась, вплавленная в пол, как рисунок на выцветшей клеёнке.

И ещё кое-что. В самом низу, где стена уходила в плинтус, из бетона торчал клочок бумаги. Крошечный, с ноготь, желтоватый. Я присел на корточки и потянул. Не пошло. Клочок держался так, будто его залили в опалубку вместе с раствором и оставили на десять лет схватываться.

Малярный скотч, приклеенный к бумажке. На торчащем куске сохранилось полслова, написанное чёрным маркером:

«…ходи»

Не входи? Заходи? Не уходи? Три варианта на выбор, и ни один мне не нравился.

Почерк я узнал. Точнее, узнала та моя часть, что вчера полночи разглядывала мокрый бланк с надписью «Годна к работе». Те же угловатые буквы, тот же нажим.

Влад. Мой предшественник. Человек, которого я ни разу не видел и от которого мне досталась инструкция на стене за обогревателем: «Беги отсюда».

– Илья Сергеевич, – сказал я в трубку, – а у нас в магазине раньше было ещё одно помещение? Которого сейчас нет?

Пауза. Звяк ложечки.

– Кротов, ты представляешь, сколько у нас точек по сети? Я, по-твоему, должен помнить, где и когда в каждом ларьке переклеивали обои и переносили перегородки? У меня на это есть подрядчики.

– То есть перегородки переносили.

– То есть я не помню, – отрезал он. – И потом, что ты называешь помещением? Ниша под швабры это помещение? Кладовка два на полтора? У тебя тупик за инвентарной, я его вижу на плане, там ничего нет и не было.

– На плане.

– На плане, Кротов. Документ первичен, всё остальное твои утренние ощущения. – Он вздохнул, и вздох получился почти отечески усталым. – Ты же понимаешь, мы постоянно реструктуризируем наши активы. Бизнес живой. Если какой-то отдел больше не приносит пользы или, скажем так, начинает накапливать слишком много издержек, мы его просто удаляем. Оптимизируем под ноль. Расширение площадей за счёт сокращения неэффективных зон, это азбука.

– Под ноль, – повторил я.

– В бизнесе не должно быть слепых зон, Кротов. Ни в отчётности, ни в планировке.

Я слушал этот корпоративный кисель, стоя перед полукруглым следом на линолеуме, и понимал: он говорит буквально. Ни одного переносного смысла. «Удаляем» значит удаляем. «Под ноль» значит под ноль. Магазин умеет стирать комнаты вместе с полками, стеллажами и, возможно, людьми, которые в этот момент придерживали левой рукой стопку накладных.

Швабра снова повернулась к стене и провела по ней ладонью, теперь медленно и как будто извиняясь.

Я шагнул ещё ближе, почти вплотную, и в телефоне что-то треснуло.

– … ротов, ты слы……тивация это не……ррр…

Голос Директора рассыпался на куски, как будто его прогнали через сломанную рацию. Между словами лезло шипение, а в шипении, если вслушаться, что-то ритмично постукивало, глухо и низко. Я отступил на шаг. Голос вернулся целиком, на середине фразы про горизонт планирования. Шагнул обратно. Помехи.

Сотовая связь, стало быть, в этом углу ловит хуже. Хотя Директор дозванивался мне и на складе, и в щитовой, и, подозреваю, дозвонился бы на дне Марианской впадины. Но здесь, у стены, между мной и ним что-то стояло. Или кто-то. Или просто бетон особенно толстый.

В коридор из зала зашёл Котя. Видимо, решил, что миска подождёт. Он подошёл к нам, сел ровно на границе полукруглого следа, лапы поставил на матовое, хвост оставил на глянцевом, и задрал голову.

Взгляд у него шёл выше человеческого роста и упирался во что-то, что для меня выглядело как пустой участок голубизны под самой лампочкой. Зрачки у кота расширились до чёрных монет. Уши стояли торчком, но не назад, а вперёд, как у охотника, который слушает мышь в стене.

Мне от этого стало настолько неуютно, что рука сама полезла за воротник. Значок с Ильичом сидел на месте, холодный, гладкий, без единого намёка на ржавчину.

Ладно. Коты вообще любят пялиться в пустые стены. У бабушки в деревне кот мог час сидеть перед голой печкой и смотреть на неё так, будто там показывают финал Лиги чемпионов. И ничего в той печке не сидело, кроме золы. Так что не обязательно, что в стене прячется какая-то чертовщина.

Не обязательно. Просто вероятность ненулевая.

– … и поэтому, Кротов, – вернулся Директор, когда я отступил ещё на полшага, – я и говорю: работай, не отвлекайся на интерьер, интерьер это зона ответственности собственника, а не персонала. Твоя зона это касса и…

Дальше в трубке случилось то, чего я от этой трубки не ждал.

Сначала глухой удар. Тяжёлый, будто на стол в кабинете уронили что-то размером с телевизор. Потом фарфор. Не звяк ложечки, а короткий, звонкий взрыв: чашка, блюдце и всё, что стояло рядом, разлетелись по полу. И сразу за этим раздался голос.

Не голос Директора. Низкий, вибрирующий, он произнёс несколько слогов на языке, которого я не знал и знать не хотел. От этих слогов затылок словно набили иголками изнутри, а зубы заныли, как от ледяной воды.

Швабра дёрнулась и посмотрела на телефон. Котя прижал уши.

– Всё, Кротов, – быстро, почти скороговоркой сказал Директор, и впервые за всё время я услышал в его баритоне что-то похожее на торопливость. – У меня тут… из налоговой пришли. Кстати. Передай инвентарю номер два, чтобы не царапала свежую штукатурку. За порчу стен тоже предусмотрен штраф, статью найдёшь в регламенте. Конец связи.

Гудки… Тишина. На экране «Телеги» повисло «вызов завершён, 14:32».

Я постоял, глядя на телефон. Из налоговой, значит. С таким голосом. Ну да, в налоговой народ работает ненормированно, слышал.

– Короче, – сказал я вслух, обращаясь к коту, стене и стажёру, – я дойная корова, которая сама считает свои надои, сама сдаёт молоко и ещё благодарит за то, что ей с душой объяснили норматив удоя. Гениальная схема. Надо будет запатентовать.

Котя не ответил. Он всё ещё смотрел вверх, на пустое место под лампочкой.

Я убрал телефон в карман жилетки, рядом с ручкой-мультитулом, и повернулся к Швабре. Царапины на стене стали заметнее: десяток белых борозд там, где она скребла краску.

Штраф за штукатурку, ага. Свежую. Он сам проговорился и даже не заметил. Или заметил и решил, что я тупой.

– Пойдём, – сказал я и мягко взял её за локоть. – Кофе с сахаром, потом разберёмся. Тут дверь или уже не тут, это вопрос не на пустой желудок. В том числе и для Коти.

Она не сдвинулась.

Локоть под толстовкой был холодный, как бутылка из витрины, и твёрдый, как арматурный прут. Я потянул чуть сильнее, для приличия, понимая, что при желании она сдвинула бы эту стену быстрее, чем я её на сантиметр.

Вместо того чтобы пойти за мной, она перехватила мою руку. Не грубо, но так, что вырваться я бы не смог, даже если бы упёрся ногами в стену. Развернула мою ладонь и прижала её к бетону. Ровно к тому месту чуть ниже уровня пояса, где, по всем законам столярного дела, у двери должна была сидеть замочная скважина.

И посмотрела на меня. Не с ужасом уже, а с вопросом.

«Чувствуешь?» – я прочитал это в её глазах.

Бетон оказался холодным. Обычный декабрьский бетон в неотапливаемом тупике, от которого пальцы стынут за пять секунд. Шершавый, с крошками краски.

Только под самой серединой ладони, в одной точке размером с монету, шло тепло. Слабое, но вполне ощутимое. Оно нарастало и спадало, нарастало и спадало, с промежутком в секунду или чуть больше. Как будто там, за десятью сантиметрами монолита, в замурованном пространстве, до сих пор что-то работало. Гудел трансформатор? Крутился вентилятор в старом блоке питания?

Я стоял с прижатой к стене ладонью, чувствовал этот пульс и думал, что у меня дедовские часы на другой руке тикают примерно в том же ритме.

Котя наконец опустил голову и посмотрел прямо на меня.

Ладонь я от стены убрал сам. Загадка пропавшей двери никуда не делась, но дедовские часы на другой руке показывали без пяти восемь, а в восемь ноль-ноль на точку заступает тётя Зина. Вопрос с дверью отправился на ту полку, где у меня лежала просрочка: не пропадёт, но и вечно там валяться не сможет.

– Пошли, – сказал я Швабре. – У нас смена сдаётся. Стену ты уже поцарапала, хватит с неё на сегодня.

На этот раз она пошла. Оглянулась дважды, но пошла.

В зале я первым делом развернул бейджик у неё на жилетке чистой стороной наружу. Маркерное «ШВАБРА. Стажёр» мне сейчас не нужно ни в одном разговоре.

Черные шишки прикрыл ей волосами. Благо шевелюра у стажера была достаточно густая. В будущем надо будет ей кепку или шапку докупить.

Также набрал сообщение Лере. Неловко беспокоить её так рано, но она сама говорила вызывать её по любым вопросам. Так что пусть держит слово. Её совет мне сейчас очень пригодиться, и пусть на Швабру посмотрит.

Котя проследовал к миске и всем видом показал, что вопросы мироздания подождут, а корм нет.

Тётя Зина вошла в восемь ноль две, шаркая мокасинами и стряхивая с зонтика последние капли. Поставила сумку на прилавок, вздохнула своё «осподи-и-и», заправила ручку за ухо и только потом подняла глаза.

Швабра стояла посреди зала в моей серой толстовке до колен, с мокрыми колтунами на голове и смотрела на неё так, как смотрят на поезд, который непонятно куда едет.

Тётя Зина осмотрела её сверху вниз. Колтуны, толстовку, босые ступни в старых кроссовках. Потом перевела взгляд на меня и покачала головой.

– Ну наконец-то, – сказала она.

– Что «наконец-то»? – спросил я.

– Бабу привёл. Я уж думала, ты тут с котом до пенсии сидеть будешь.

– Зинаида Петровна, это не…

– Ой, да ну тя. – Она махнула рукой в воздухе, и тема моей личной жизни закрылась, как лоток на ночь. – Откуда вытащил-то? С теплотрассы?

Я открыл рот, чтобы соврать что-нибудь складное, и понял, что складнее теплотрассы у меня ничего нет.

– Примерно оттуда.

– Оно и видно. – Тётя Зина подошла к Швабре и взяла её за руку. Подержала, поморщилась. – Ледяная. Ты чего её не кормишь? Кофе давал?

– Давал. С сахаром.

– С сахаром, – передразнила она. – Мужики. Девочка синяя, как курица из морозилки, а он ей сахар. – Она обернулась к стажёру и повысила голос, как говорят с иностранцами и глухими: – Тебя как звать, милая?

Швабра посмотрела на неё и слегка наклонила голову. Компьютер завис.

– Она не говорит, – сказал я. – Пока.

Тётя Зина кивнула так, будто именно этого и ждала.

– Запугали, значит. Бывает. У меня племянница после мужа полгода только мычала. Потом ничего, разговорилась, теперь не заткнёшь. – Она достала из-под прилавка чистую тряпку, встряхнула её и вложила Швабре в руки. – На. Витрины протри, а то Дениска их только для вида трёт.

– Да я не…

– Я вижу, я не слепая.

Девушка, которая шесть часов назад держала над головой краба весом с мотоцикл, приняла эту тряпку двумя руками. Бережно, как диплом. Посмотрела на тётю Зину, потом на меня. Я кивнул. Она развернулась, подошла к холодильнику с молочкой и повела тряпкой по стеклу ровными восьмёрками.

Через полминуты она замурлыкала босса-нову. Тихо, себе под нос.

Тётя Зина постояла, поглядела и цокнула языком.

– Немая, запуганная, зато работящая. Не упусти, Дениска. Не то что эти ваши с губами.

– Какие «с губами»?

– Такие. Которые на телефоне сидят и ногти сушат. – Она раскрыла сканворд, поправила очки одним пальцем и уткнулась в клетки. – Растение семейства лилейных, четыре буквы.

– Лук, – сказал я.

– Три буквы.

– Тогда не знаю.

Так закончилось знакомство. Имени тётя Зина не спросила. Видимо, посчитала, что оно и не нужно, либо ей было просто до лампочки.

Лера приехала минут через сорок, на такси, с мокрым комками земли на подошвах ботинок. Перед дверью на секунду замерла и стрельнула глазами в верхние углы зала, я эту привычку уже знал наизусть. Потом вошла и кивнула тёте Зине.

– Доброе утро, Зинаида Петровна.

– Доброе, коли не шутишь, – не поднимая головы, ответила та. – Угощайся кофе. Только осторожно, он плюется.

Лера подошла к кофейному аппарату, оперлась локтем и посмотрела на меня с тем выражением, каким смотрят на человека, который обещал не влезать в неприятности и вышел из них с новым шрамом.

– Ну как, живой? Давай, рассказывай, только вкратце, – она начала колдовать

– Чёрную пятницу пережил, – сказал я. – Пятьдесят процентов на всё, красный дождь, небо синее. Продал часы Третьему сентября, чтобы он календарь не листал. Пустил переночевать зубастого, который хотел снять с меня шкуру. Шамхат заказала на семь сестёр. Толик пытался с ней флиртовать. Это если вкратце.

– Толик?

Из всего списка её заинтересовал только Толик. Ладно.

– Голова в банке. Ты его видела.

– Помню. – Лера потёрла переносицу. – Ты в каком порядке это рассказываешь?

– В хронологическом. По кассе могу ещё раз.

– Не надо по кассе. – Она достала стакан из аппарата, который и правда «плюнул» ей на пальцы. – Чем закончилось?

– Живой и даже почти здоровый. Заработал столько, что даже Директор в восторге. Сказал точка топ-15 по Москве. И нанял стажёра.

Лера подняла бровь.

– Стажёра?

– Вон она.

Швабра как раз вышла из-за холодильника с тряпкой и уставилась на Леру своим фирменным слегка удивленным взглядом. Лера молча глядела в ответ. Я б даже сказал дольше, чем нужно. Потом её пальцы сами собой нашли кольцо на большом пальце и крутанули его.

– Денис. У неё… что в волосах?

Блин. Одна прядь сбилась, и шишка стала видна.

– Потом.

– У неё в волосах…

– Потом, Лер. Тётя Зина тут.

Тётя Зина увлечённо грызла колпачок ручки над словом из шести букв и на нас не смотрела. Тётя Зина в принципе не смотрит ни на что дольше секунды, если оно не сканворд и не автобус.

И тут у третьего стеллажа что-то звякнуло. Работяга в оранжевой жилетке, зашедший за кефиром перед смёной, обернулся слишком резко, задел литровую бутылку локтем, и та разлетелась по линолеуму белой лужей с осколками.

– Ё, – сказал работяга.

Рот у меня сработал на автопилоте.

– Швабра, метнись кабанчиком в третий отдел, убери! – я жестом показал ей на волосы.

Швабра, спрятав шишки под пряди, метнулась. Тряпка, ведро, восемьдесят сантиметров ровного полукруга… на всё про всё ушла пара секунд.

Лера подавилась кофе. Тётя Зина уронила сканворд.

Я самодовольно улыбнулся, ожидая похвалы в духе: «Какого классного сотрудника я нанял!»

– Ирод, – сказала тётя Зина, поднимая очки на нос, чтобы разглядеть меня получше. – Ты как девочку называешь?

Лера кашляла и махала рукой, словно ей не хватало воздуха, но глаза её говорили примерно то же самое, только с меньшим количеством цензуры.

До меня дошло не сразу. Бли-и-и-и-ин… Я стажёра прилюдно Шваброй назвал! Они теперь думают, что я лютый грубиян.

– Это позывной, – быстро сказал я, соображая на ходу. – Типа шпионский. У нас в ночную смену всё по рации. Строгий регламент. Я Ведро, Котя Дозор, она Швабра.

Тётя Зина сощурилась.

– А я кто?

– Вы Касса.

Она подумала. Пожевала губами.

– Ну ладно, – решила она и подобрала сканворд. – Касса так касса.

Лера, отдышавшись, наклонилась ко мне через прилавок.

– Позывной, – прошептала она, глядя на меня с крайним осуждением. – Денис, я ждала от тебя чего угодно. Но швабра?

– Это ещё и аббревиатура, – сообщил я, потому что остановиться уже не мог. – Ша, Вэ, А, Бэ, Эр, А. Шикарная, Внимательная, Абсолютно… э-э… Безупречная Работница… э-э-э… Аппарата.

– Какого аппарата?

– Кассового. Не придумалось другого на «А».

К нам подошла Швабра с ведром. Услышала конец фразы, посмотрела на меня, посмотрела на Леру. И кивнула. Важно, с достоинством. Ей явно понравились шпионские штучки, и слово «Безупречная» она, кажется, поняла.

Лера закрыла глаза и вздохнула.

– Пошли в подсобку, Денис. Куда-нибудь, где нет людей.

– В инвентарную, – сказал я. – Зинаида Петровна, мы на пять минут.

– Да шушукайтесь там спокойно, мне-то что, – отозвалась она. – Главное, не безобразничайте.

Не знаю, что она подразумевала под «безобразничайте»… ну да ладно.

…В инвентарной пахло хлоркой и мокрой ветошью. Лера на пороге снова замерла и осмотрела углы. Потом закрыла за нами хлипкую дверь, задвинула щеколду.

Я ей чуть подробнее пересказал события Черной Пятницы. Про появление Швабры, про Чек Влада, в котором тот предупреждал о появлении девушки, которую надо обязательно пустить…

Выслушав, Лера молча кивнула, и повернулась к Швабре.

– Стой спокойно, ладно? Я тебя не трону.

Швабра стояла спокойно, и хлопала ресницами. Она вообще не умела иначе.

Лера вытащила из-под водолазки кулон. Она поднесла его к груди стажёрки, не касаясь толстовки.

Секунду ничего не происходило. Потом Лера ахнула и разжала пальцы. Кулон повис на цепочке и закачался. От него шёл жар, я его чувствовал ладонью с полуметра, как от конфорки.

– Ай, – сказала Лера сквозь зубы, разглядывая пальцы. На них расплывались два розовых пятна. – Так он только на Правила греется, когда конфликтует с ними. На нечисть он льдом идёт.

– Это я помню.

– Так сильно он грелся лишь один раз. У Сергея в кабинете.

Мы оба посмотрели на Швабру. Та смотрела на качающийся камень с лёгким интересом, как на маятник.

– Повернись, – тихо попросил я. – На спину можно взглянуть?

Швабра повернулась и, не задумываясь ни на секунду, потянула толстовку через голову вместе с жилеткой.

У меня пошли чёрнопятничные флешбеки, самый жуткий момент наравне с Пастухом… Это ж выходит, первый раз в моей жизни был, когда я увидел голую женскую грудь?

– Стоп! – Я успел перехватить ткань на уровне лопаток. – Только спину. Только спину, поняла? Не всё сразу.

Она замерла с поднятыми руками и терпеливо ждала. Стыд ей стёрли вместе с остальным. Я отвёл края так, чтобы открыть позвоночник, и отвернулся к стеллажу с «Белизной».

Лера молчала долго. Я слышал, как она дышит.

– Денис.

– Что?

– Ты видел?

– Да видел, видел, конечно.

Но посмотрел еще раз. Не повредит.

Вдоль всего позвоночника, от затылка до поясницы, шла тонкая линия. Не шрам, скорее след, как от лески, вжатой в кожу. От неё вправо и влево, по лопаткам и рёбрам, отходили другие, короче, под одинаковыми углами. Всё вместе напоминало схему, которую рисуют мелом на туше в мясной лавке, чтобы знать, где резать. Только очень ровную. Никакой человек с мелом такой ровности не даст.

– В неё вшили Правило, – почти шёпотом сказала Лера. – Может, не одно. Смотри, вот здесь ветка, и вот здесь. Разные системы.

– И что это значит?

– Что кто-то её открывал. – Она сглотнула. – И закрывал. Как ты ящик под прилавком.

Я опустил ткань обратно и похлопал Швабру по плечу. Она натянула толстовку и снова уставилась на нас.

– Кто в этом районе умеет перешивать людей и стирать память? – Лера крутила кольцо так, что оно, наверное, скоро протрёт палец до кости. – Мы с тобой оба знаем ответ. Профессор.

– Нет. Голову даю, не он.

– Денис.

– Нет, – повторил я. – Ты слышала, что она напевает?

Лера нахмурилась.

– Какую-то попсу.

– Босса-нову, Лера. Ту самую, нашу с тобой любимую. Из комнаты с сейфовой дверью, которую мы с тобой потом над кадкой с фикусом вспоминали.

Лера побледнела ещё сильнее, хотя я думал, что дальше некуда.

– Ты уверен?

– Я эту мелодию до конца жизни буду узнавать. Она её мурлычет, когда пол моет. Восьмёрками. – Я кивнул на её спину. – И ещё. Профессор работает мелом и формулами. У Стаса из груди вылезло уравнение с ножками и тентаклями, помнишь? А тут ножом, по-мясному. Это стиль Сергуньки, с его фартуком в синей крови.

Лера молчала, глядя на Швабру. Та робко улыбнулась в ответ.

– Ладно, – наконец сказала Лера. – Ты прав. Это его почерк. – Она провела пальцем по трещине на обсидиане. – Значит, с Сергеем надо говорить. Обязательно и скоро.

– Только не в его клубе.

– Только не там, – согласилась она.

Швабра переступила с ноги на ногу и посмотрела на дверь, за которой оставалось недопротёртое стекло.

– Ей нужно имя, – сказала Лера. – Нормальное. Человеческое. Я не буду называть девушку… кхм! Инвентарём.

– Я… эх… работал над этим всю ночь, – я вздохнул. – Но она реальное имя не выдаёт.

– Ясно, – Она повернулась к стажёрке и заговорила мягче, чем я когда-либо слышал: – Слушай. Тебе нравится имя Афина? Красивое, редкое. Богиня мудрости.

Швабра смотрела на неё с тем же постным выражением.

– Диана? Ника?

Швабра подумала, сколько умела, и пожала плечами. Мол, зовите как хотите, мне бы витрину дотереть.

– Слушай, – сказал я. – А тебе Швабра правда больше нравится?

Она задумалась. Даже голову наклонила. А потом улыбнулась, широко, до ушей. И закивала.

Лера от души хлопнула себя ладонью по лицу.

– Ты научил её плохому. И это не лечится.

– Лер, ты подумай, – Я поднял палец. – Афина богиня. От богини ждут подвигов и мудрости. С неё спросят. А Швабра инвентарь. Инвентарю зачем спасать мир? Инвентарь стоит в тепле, и старается быть полезным. И чтоб его никто не трогал лишний раз. Именно это и нужно стажёру! Безопасность плюс тишина и покой.

Лера прижала к лицу вторую ладонь. Но между пальцами я поймал взгляд, в котором помимо ужаса мелькнуло что-то похожее на уважение к моей извращённой кассирской философии.

– Ты понимаешь, что это самая грустная вещь, которую я слышала за год?

– Зато рабочая.

– Афина, – твёрдо сказала она. – При людях она Афина. Фина, если коротко. Мне так удобно, я вижу… чувствую, что ей подходит. Ты можешь звать её по своим «шпионским линиям» как хочешь, но если тётя Зина ещё раз назовёт тебя иродом, я не буду тебя выгораживать.

Швабра, она же Афина, она же Фина, выслушала приговор и снова пожала плечами. Ей хватало и того, что её вообще как-то зовут.

– И ещё, – сказал я. – Пошли в тупик, покажу кое-что.

В коридоре я показал ей полукруглый след на линолеуме, царапины на штукатурке и клочок бумаги со словом «ходи». И рассказал про про реакцию Швабры на это место.

Лера присела, потрогала, приложила кулон к бетону. Камень висел на цепочке чёрный, спокойный, без инея и без жара.

– Ничего, – сказала она. – Для него это просто стена.

– А для меня она тёплая. Вот здесь. – Я ткнул пальцем в место замочной скважины. – Во. Теплом несёт слегка.

Лера приложила ладонь.

– Холодная. Обычный бетон… Хотя да, вот теперь чувствую. Чуток тепла есть.

– Директор проговорился про свежую штукатурку.

– Хм… – Она поднялась, отряхнула колени. – Я тут вряд ли помогу, Денис. Полагаю, что вручную долбить стену бесполезно.

– Угу. Просто продолблюсь наружу и словлю штраф от Директора. Остро нужны альтернативные идеи.

– Запиши в блокнот и живи дальше. Если появятся идеи, я тебе черкану.

Мы вернулись в зал. Швабра сразу двинулась к холодильнику с тряпкой, тётя Зина дописала слово из шести букв и заявила, что у аппарата с кофе кончилась вода. Котя спал в коробке из-под «Доширака», уткнув нос в лапы.

Лера облокотилась на прилавок и посмотрела на меня в упор.

– Где она спит?

– В инвентарной на коробках. Я ей одеяло принёс.

– А ты?

– За тремя засовами.

– То есть ты по факту ночуешь с девушкой в одном помещении… ну ладно, через коридор.

– В одном магазине, – поправил я. – Это разные вещи с юридической точки зрения.

– Денис. – Лера смотрела на меня так, как смотрят на человека, который держит в кармане десять тысяч долларов с одинаковым серийным номером и премию за самую жуткую ночь в декабре, а спит на армейской раскладушке. – Снимай квартиру.

Внутри у меня заворочалась жаба. Она уже пересчитывала: залог, месяц вперёд, комиссия риелтору…

Да, я ночью уже мечтал о переезде, но это было до встречи с крабом, а после краба ценности слегка оптимизировались.

– У меня тут коммуналка в зарплату входит, – сказал я, но не очень уверенно.

– Ты богатый человек, который живёт в кладовке с котом и держит инвентарь в другой кладовке. Это попахивает диагнозом.

– Домовитость.

– В этот раз уже диагноз, – повторила Лера и допила свой кофе. – Не отмажешься.

Я достал телефон, открыл Циан и посмотрел на первую цену в Чернопрудово. Потом закрыл Циан.

Пу-пу-пу…

От холодильника с молочкой снова начали мурлыкать босса-нову. Тётя Зина, не глядя, досыпала Коте корма и снова уткнулась в сканворд.