Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Ладно. Сначала Стас, потом остальное.

– Значит так, – сказал я. – Стас, у меня для тебя предложение. Мы тебя связываем.

– В смысле?

– В прямом. Руки, ноги, укладываем в подсобку до трёх ночи, пока Сергунька не приедет. Иначе ты до трёх ночи или впустишь с улицы что-нибудь не то, или упадёшь в шахту, или продашь Фину, или выпьешь квас и отрастишь шестой палец. А я за тебя оформил ответственное хранение, и за твою порчу будут списывать с меня. Это не обсуждается, но я вежливо спрашиваю: ты не против?

Стас подумал секунды две.

– Не, нормально. Меня один раз на вечеринке связали, было даже прикольно. Только не туго, у меня руки болят.

– У тебя руки в волдырях, потому что ты сам их сварил.

– Ну да. Тем более.

Фина, получив кивок, аккуратно опустила его на пол. Стас поправил рубашку и с готовностью протянул руки, будто пришёл в маникюрный салон.

Мы пошли в подсобку. Все. Лера первая, потому что надо было посмотреть в верхние углы, Стас в середине, я замыкающим с банкой Толика под мышкой, потому что оставлять его одного в зале с красным туманом за окном я не хотел.

– Куда ты меня тащишь, Денчик, – гудел Толик. – Я в подсобке не был. У тебя там что, бар?

– Лучше. У меня там раскладушка.

– Ну хоть что-то.

Подсобка встретила нас скрипом «козла» и запахом заварки. Стас огляделся с искренним интересом, потрогал байковое одеяло, сел на раскладушку, и она заскрипела так, что Котя, вошедший следом, подпрыгнул.

– Уютно, – сказал Стас. – Чисто студенческий вайб. В Клубе в подсобках хуже, там пол наклонный.

Начался спор о материалах. У меня в инвентарной были капроновая верёвка, скотч, пищевая плёнка и старый удлинитель. Лера отвергла скотч, потому что «с ним потом руки в клею», я отверг удлинитель, потому что «он мне нужен», Толик из банки советовал проволоку, «как деда на даче привязывали, чтоб не убегал».

– Плёнка, – настаивала Лера. – Не жмёт, не оставляет следов, и через неё не видно, что руки в бинтах. Если его увидит кто-нибудь нормальный, скажем, что мы его так утепляем.

– Никто нормальный его до трёх ночи не увидит.

– Ты сам себя слышишь, Денис?

Пока мы спорили, Стас с раскладушки съехал на пол и оказался у обогревателя. Что он там делал, я заметил не сразу, потому что делил внимание между Лерой, плёнкой и Толиком. Заметил, когда услышал скрежет.

Он сидел на корточках за «козлом», где на стене чем-то острым было нацарапано «Беги отсюда», и в руках у него была моя ручка-мультитул.

Моя. Из кармана моей жилетки. Я даже не почувствовал, когда он её вытащил.

Лезвием он уже доцарапывал под старой надписью новое слово. Аккуратно, крупно, с нажимом, и буквы у него выходили ровные, как у человека, который в школе учил чистописание с репетитором.

БЕГИ ОТСЮДА

КУДА?

Он закончил вопросительный знак, откинулся на пятки и захохотал. Громко, честно, до слёз, так, как хохочут люди, у которых в организме не осталось ни одного тормоза.

– Нет, ну реально! – выдохнул он. – Кто это писал? Куда бежать, Крот? Там красный туман, дядька с четырьмя руками и Сергунька. Тут раскладушка и кот! Я бы у тебя до конца жизни остался!

Я не выдержал и выругался. Длинно, с душой, на смеси студенческого жаргона и мата, и Лера подняла брови, а Толик из банки одобрительно булькнул: «Красава».

Потом я подошёл, наклонился и отобрал ручку. Просто вынул из его пальцев, пока он смеялся. Сложил лезвие, проверил, все ли биты на месте, и сунул в карман, застегнув молнию.

– Ещё раз возьмёшь, я тебе шестигранником печень достану.

– Да ладно, я ж вернуть хотел.

– Все хотели.

Лера уже разматывала плёнку. Котя запрыгнул на раскладушку и уселся в изголовье, глядя на Стаса тем взглядом, которым обычно смотрел на банку с Толиком. Фина стояла в проёме с шваброй на плече и ждала команды.

Стас с готовностью поднял руки.

– Только ноги оставь, а? Я иногда во сне хожу.

– Именно поэтому, – сказала Лера и начала с ног.

Через десять минут Стас перестал быть человеком и стал нормальной такой мумией.

Лера работала без спешки, слой за слоем. Ну прямо как женщина, которая заматывала чемоданы у стойки в Шереметьево за пятьсот рублей и знала цену ровному шву. Плёнка шла от лодыжек к плечам, тугая, блестящая, с лёгким хрустом. И в конце концов на раскладушке лежал глянцевый свёрток с торчащей сверху головой.

Из свёртка выглядывала растрёпанная укладка мажора и кончики пальцев в бинтах. Пальцы Лера оставила снаружи специально, чтобы не пережать кровоток, и теперь они шевелились над плёнкой, как усики у насекомого.

Поверх груди, ровно по центру, она приклеила скотчем бумажный карман с надписью маркером: «ИНВЕНТАРЬ НА ХРАНЕНИИ». Отступила, оценила, поправила уголок.

– Красиво, – признал я. – Как в аэропорту. Только бирки с номером рейса для кукухи не хватает.

– Рейс отменили, – сказала Лера. – Кукуха пассажира остаётся на хранении до трёх ночи. А если понадобиться, то и дольше.

Раскладушка скрипнула, и на живот Стаса запрыгнул Котя. Покрутился, потоптался лапами, покрутился ещё и улёгся поперёк свёртка, положив хвост Стасу под подбородок.

Плёнка прогнулась под котом, зашуршала. Котя завёл мотор, глухо, довольно, как трактор на холостых.

– Живое пресс-папье, – сказала Лера. – Теперь он не перекатится на бок.

– Крот, – донеслось из-под кота. – А тут вообще норм. Плёнка греет, кот мурчит. Как компресс в барбершопе, мне такой на лицо делали, поры открывает. Только переверните меня часа в два, а то бок затечёт. Я товар штучный, мне порча не положена.

– Товар уценённый, – уточнил я. – С изъяном. Терминал сам сказал.

– Изъян это индивидуальность. Так на бирке у Гуччи написано.

Из зала долетел неразборчивый голос Толика. Что-то на тему, что у него в юности тоже был друг с индивидуальностью, и его потом нашли в Яузе.

Стас заржал, плёнка заскрипела, кот недовольно дёрнул ухом и прижал его хвостом.

Лера уже собиралась выйти, когда свёрток снова подал голос.

– Слышь, а поставьте мне телефон на коробку с «Дошираком», прямо перед лицом. И подкаст включите про крипту. Мозг должен работать, иначе он деградирует.

– У тебя там деградировало уже всё что можно, – сказала Лера.

Но телефон взяла. Вытащила из кармана его джинсов сквозь два слоя плёнки, поставила на коробку, включила первое видео с бородатым парнем в кепке, который обещал рассказать про «медвежий рынок и почему это шанс».

Стас затих и уставился в экран с выражением человека, попавшего в санаторий.

– Всё, – сказала Лера. – Пусть слушает про медведей, быков, китов, лосей и прочий криптозоопарк. Хоть орать не будет.

Мы вышли в зал. Дверь подсобки я оставил приоткрытой, чтобы слышать, если Стас начнёт вытворять что-нибудь ещё. Хотя из связанного мажора под котом даже Фине не выжать сюжет.

Фина в зале мыла пол. Швабра ходила ровными восьмёрками, вода блестела на линолеуме, и от девушки пахло свежим дождём и хлебом, будто в ларьке кто-то открыл булочную.

А на стене возле кассы висел новый листок.

Обычная бумага, обычный чёрный шрифт, как из принтера в бухгалтерии да на мялярном скотче. Серьезно, лучше бы Магазин кровью на стене писал, оно бы не так жутко выглядело, как эта будничная обыденность.

Я подошёл и стал читать. Лера встала рядом.

[ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО НА СМЕНУ]

Сегодня в тумане высокая плотность «подражателей». Они копируют одежду и лица, но путаются в суставах.

1. Продавать товар Гостю разрешено только если его тень короче его роста. Если тень касается витрины раньше самого Гостя, притворись, что заклинило замок, и отойди от бронестекла на два метра.

2. Если Гость держит руки в карманах и на просьбу показать ладони вынимает руки сжатыми в кулаки, НЕ ОТКРЫВАТЬ ЛОТОК. Там не пальцы.

3. Если Гость с порога начинает фразу со слова «Земляк» или «Братишка», молча протяни через лоток спички. Если возьмёт левой рукой, обычный клиент. Если возьмёт правой, отойди от бронестекла на два метра. Это не клиент.

Глава 22
Сделай все, чтобы не услышать конец предложения

Я перечитал дважды, по привычке запоминая построчно.

– Путаются в суставах, – сказала Лера. – То есть локти в другую сторону гнутся?

– Или коленки. Или пальцев шесть, и все на одной руке.

– Пальцев у них как раз может не быть, – она кивнула на третий абзац. – «Там не пальцы». Что там, интересно?

– Вот совершенно не интересно. Меня больше волнует «притворись, что заклинило замок». Это как? Дёргать лоток и делать лицо?

– Ты кассир, Денис. У тебя лицо «заклинило» по умолчанию, я его в универе три года наблюдаю.

– Ну спасибо…

Из-за спины булькнуло.

– Э, Денчик, разверни меня. Я тоже почитать хочу.

Я повернул банку так, чтобы Толик смотрел на стену. Глаза его навыкате пробежали по листу, брови задвигались.

– Спички, – сказал он с уважением. – Это грамотно. У нас на промзоне тоже так проверяли, только на сигах. Дашь прикурить, смотришь, какой рукой берёт. Если правой, значит, чужой. Свои все левой брали.

– Почему левой?

– Так в правой же всегда бутылка!

Лера закрыла глаза на секунду. Я видел, что она сдерживается.

– То есть у вас там на промзоне полгода ходили подражатели, а вы их вычисляли по бутылке?

– Да какие подражатели, – Толик поморщился, и лицо расплылось по стеклу. – Нарики это, с соседнего квартала. Их так плющило, что они на людей нормально смотреть не могли. Подходит, говорит «братишка», а сам глазами в разные стороны крутит. Ну и суставы, да. Один при мне локоть выгнул как лягуха. Я ему говорю: Витёк, ты чё, гимнаст? А он мне: я не Витёк.

– И что ты сделал?

– Дал ему прикурить. Он правой взял. Я ему с локтя в рожу и в кусты. Потом неделю лежал, всё тело болело. Видать, простыл.

Фина остановилась со шваброй и слушала. Наклонила голову, глядя на банку, потом подняла руку и медленно, с усилием, распрямила её, будто проверяла, гнётся ли не туда.

Локоть не гнулся, и она как будто расстроилась.

– Не надо, – сказал я. – Даже пробовать не надо. Правило про суставы это про них, а не про нас.

Она кивнула, опустила руку и снова взялась за швабру.

– Тень, – сказала Лера, возвращаясь к листу. – «Если тень касается витрины раньше самого Гостя». У нас тут ночью где вообще тень? Фонарь на улице один, и он мигает.

– Красный туман светится сам, – припомнил я. – От него может быть тень. Ну и неоновая вывеска тоже хоть какой-то, но источник света.

– Значит, тень будет красная и падать вперёд, к нам. – Она покрутила кольцо на большом пальце. – Значит, у любого нормального гостя тень будет касаться витрины раньше него.

Я подумал.

– Нет. Тень у нормального будет короче роста. Читай первый абзац. Правила складываются: сначала прикидываем длину, потом смотрим, кто первый дошёл.

– А если тень длиннее роста и дошла раньше?

– Отхожу на два метра и делаю лицо кирпичом. И вы со мной.

В зале стало тихо, только Фина шаркала шваброй да из подсобки бубнил бородатый про медвежий рынок. За рольставнями шевелился красный туман, и через дырки в стали иногда что-то проплывало, медленно и бесформенно, как тень от рыбы в мутной воде.

Лера посмотрела на туман, потом на меня. Потом сказала совсем другим тоном.

– Снимай толстовку.

– Чего?

– Худи. Снимай. Пока никто не стучит, я хочу на тебя посмотреть.

– Лера, я парень, конечно, горячий, но сейчас при исполнении, что клиенты подума…

– Денис.

Спорить с ней, когда она говорит вот так, коротко и ровно, было всё равно что спорить с Терминалом. Я вздохнул, расстегнул жилетку, стащил худи через голову и остался в футболке. Потом, под её взглядом, стянул и футболку.

В зале было прохладно по идее, но я как-то это не особо чувствовал. Из-под складской двери тянуло по ногам сыростью.

Лера обошла меня, как обходят машину на осмотре перед покупкой. Молча. Потом дотронулась пальцем до плеча, где зеленел размазанный след.

– Зелёнка.

– Ну да. Мазнул, нормально всё. До свадьбы заживёт.

– Ты на себя в зеркало смотрел?

– Ежедневно. По чек-листу. Отражение не запаздывает.

На мне действительно живого места не осталось, если смотреть глазами нормального человека. Ушибы на рёбрах, синяки на предплечьях от ударов и падений, старые и свежие, жёлтые и лиловые, как карта областей. Удар шваброй по голове, который я словил несколько недель назад. После такого я должен был лежать пластом с сотрясением, там под волосами наверняка рубец остался.

Лера начала с рёбер. Прижала пальцы сбоку, повела вниз, надавила там, где синяк был гуще всего. Я ждал боли и напрягся.

Боли не было. Только ощущение прикосновения пальцев.

– Рёбра целые, – сказала она тихо, скорее себе. – Это после того как ты собой холодильник поймал…

– Я крепкий. Грузчиком работал.

– Грузчикам рёбра ломает так же, как всем.

Пальцы у неё были тёплые. Я это заметил, потому что она вдруг замерла и прижала ладонь к моей груди плашмя, целиком, как прикладывают к батарее, проверяя, включили ли отопление.

– Денис, а ты холодный.

– В зале сквозняк.

– Не такой холодный. – Она убрала руку, посмотрела на ладонь, снова приложила. – Градусов тридцать пять. Может, меньше.

Я пожал плечами, и от этого движения ей стало видно шею. Лера сразу шагнула ближе и отвела воротник, которого не было, просто пальцами сдвинула воздух, как будто привыкла.

На шее у меня раньше было пятно. Серое, мёртвое, с ороговевшей кожей, там, где меня взял за горло босоногий Душитель-Турист, которого лучше не вспоминать.

Я знал, что сейчас там была розовая кожа, в зеркало успел посмотреть. Гладкая, чистая, почти как у ребёнка, с едва заметным блеском новой ткани.

– У тебя там было… пятно, – сказала Лера. – Я ещё в универе заметила, но не сказала. Оно прошло.

– Ну и хорошо.

– Ничего не хорошо. Такое обычно на всю жизнь остается. Я по блокноту знаю.

Она перешла к плечу и большим пальцем стёрла зелёнку. Под зелёной коркой синяк оказался не фиолетовым, как положено приличному синяку, а белёсым. Пергаментным. Как будто кожа там после удара уплотнилась и стала похожа на старую бумагу, которую долго держали под прессом.

Лера потрогала это место. Потом надавила сильнее.

– Больно?

– Нет.

– Плотно, – сказала она. – Как мозоль. Только внутри.

Толик за спиной, потеряв нас из виду, продолжал разговаривать с Финой. Я слышал, как он объясняет ей про правило со спичками во всех подробностях, включая историю про Витька, локоть и кусты, и Фина, судя по звукам, иногда останавливала швабру и что-то показывала руками.

– Да не, ты неправильно, – гудел Толик. – Не надо ему спички в глаз. Просто протяни, и всё. Молча. Слышишь? Молча. Ты, кстать, молчишь хорошо, я заметил. Ценю.

Фина, наверное, кивнула. Швабра снова зашаркала.

Лера тем временем встала на цыпочки и раздвинула мне волосы на макушке. Я почувствовал её дыхание на затылке и пальцы, которые нашли рубец.

– Это ж когда было? Три недели?

– Примерно. Может больше.

– Его надо было зашивать. – Она провела по рубцу подушечкой пальца. – Он гладкий, без воспаления и корки. Так выглядит шов через три месяца, а не через три недели.

– Может, я хорошо питаюсь.

– Ты питаешься «Дошираком» и чифиром.

– Это сбалансированная диета. Углеводы и чистая бодрость.

Она не улыбнулась. Посмотрела на меня снизу вверх, и я вдруг увидел, что у неё в глазах что-то вроде… беспокойства?

– Ты заживаешь раза в два быстрее, чем положено человеку.

– Стоп, – я поднял ладони. – Давай без «положено человеку». Я человек. У меня зачёт по матану в четверг. Нечеловеки зачёт не сдают.

– Это не аргумент, Денис. Стас тоже сдаёт.

– Стас на платном.

Лера наклонилась. Просто так, без предупреждения, и прижала ухо к моей груди. Слева, где сердце.

Я замер и невольно сглотнул. В основном потому, что не понял, что делать с руками, и решил не делать ничего.

Волосы у неё пахли полынью и чем-то дымным, из клуба, и одна из пепельных прядей лежала у меня на ключице.

Она слушала долго. Дольше, чем нужно, чтобы просто убедиться, что оно стучит.

Потом отстранилась резко, будто её оттолкнули.

– Денис.

– Тут.

– У тебя пульс… очень медленный. Я думала, показалось. Пересчитала. Не показалось.

– Я спокойный человек. Медитирую. Считаю в уме сдачу.

– Ты когда квас в последний раз пил?

Вот тут я хотел отшутиться. У меня даже готова была фраза, что-то про то, что в Чёрную Пятницу такой наплыв был, что я один приём как раз пропустил, и ничего, не рассыпался. Про то, что три тридцать три тогда прошло под скидками, а не под Аномальным квасом.

Я уже открыл рот.

Лера не дала.

– Ты понимаешь, на кого ты становишься похож?

Она не показывала пальцем. Но я всё равно посмотрел туда, куда она не показала.

Фина стояла спиной к нам у стеллажа с лапшой и мыла пол. Ледяная кожа. Пульс, который не всякий врач нащупает. Абсолютное спокойствие на лице, когда она держит на весу двести килограммов.

Мы оба с Лерой промолчали ровно столько, сколько нужно, чтобы мысль дошла до конца. Мне не понравилось, куда она дошла.

– В неё это вшили, – сказал я. – Хирургически. Кулон нагрелся, ты сама видела.

– А в тебя это вливают с ложечки. – Она отступила на шаг и обхватила себя руками, как будто ей стало холодно от моей кожи. – Каплю за каплей, ровно в три тридцать три, с луком и НДС.

Я потянулся за футболкой. Не потому что замёрз. Стоять полураздетым посреди зала под её взглядом и под шаркание швабры было уже невыносимо.

Ткань на плечах хоть немного вернула ощущение, что я просто кассир, который работает ночью.

Футболка легла на кожу и показалась мне слегка теплой… Хотя должна была быть чуть холоднее, если честно.

– Слушай, – начал я. – Давай так. Сергунька приедет в три. Мы у него спросим. Прямо. Про пульс, про кожу, про рубец. Он этот квас и выписывал, пусть отвечает по гарантии.

– Он ответит так, как ему выгодно.

– А ты разве не также поступаешь? – вырвалось у меня, и я почти сразу же об этом пожалел.

Она открыла рот. Я увидел, что она собирается сказать что-то важное, что-то, к чему уже подобрала слова и повернула их нужной стороной.

И в этот момент в окошко постучали.

Три коротких удара по армированному бронестеклу, аккуратных, как стучит человек, который знает, что его ждут.

Толик в банке заткнулся на полуслове. Фина перестала шаркать. Из подсобки продолжал бубнить бородатый про медведей, и это был единственный звук в магазине.

Лера не договорила. Только сжала губы и посмотрела на листок с Правилами, будто проверяла, что всё помнит.

Твою мать… Кто-то подошел к Магазу, пока мы трындели, и я не успел проверить нормально его тень…

Ну что ж…

Я надел жилетку, поправил бейджик и пошёл к окну смотреть, какой длины у гостя тень.

…Тень у клиента была короче роста, причем заметно. Я проверил дважды, потому что мигающий фонарь на столбе то давал тень, то отнимал, и красная муть за спиной у гостя текла, как кисель.

Сам он выглядел как человек, который всю жизнь простоял на путях с флажком. Оранжевый жилет поверх ватника, засаленный до блеска, ушанка с завязанными ушами, рукавицы. Обычный работяга с трамвайного тупика, если не считать того, что под ушанкой вместо лица рябила серая помеха. Как на старом кинескопе, когда антенну сбило ветром.

Я не мог наверняка сказать, кто раньше добрался до витрины, он или его тень. Тень лежала на асфальте и витрины не касалась вовсе. Так что, возможно, я зря беспокоюсь…

Или не зря?

– Братишка, – сипло сказала рябь.

Я молча вытащил из среднего ящика коробок спичек, положил в лоток и выдвинул наружу.

Гость посмотрел на спички. Точнее, рябь наклонилась к лотку, и по ней пробежала полоса, как по экрану. Потом рукавица стянулась с руки, и он взял коробок. Левой.

– Эм… Спасибо? – неуверенно произнес клиент. – Это типа акция?

Я выдохнул. Лера за моей спиной тоже, я услышал.

– Вроде того, – сказал я самым кассирским голосом. – Слушаю вас.

– Соли пачку из Нижнего. И спичек ещё. Три коробка. Этот четвёртым будет.

Соль конечно же нашлась в Нижнем. Я взял крупную, каменную, в бумажной пачке, добавил три коробка и пробил. Терминал звякнул зелёным.

В общем, обычный клиент со странным лицом. Бывает и хуже.

Расплатился он сотками. Достал из кармана ватника потёртый кожаный кошелёк, раскрыл, и я отлично видел, что там лежат тысячные. Несколько штук, свёрнутые пополам. Но он отлистал именно сотенные, одну за одной, аккуратно расправляя, и положил на пять больше, чем нужно.

– Сдачу оставь.

Спрашивать, почему сотками, я не стал. У клиентов свои капризы. Если Терминал принимает оплату, то это не мои проблемы.

Гость забрал пакет, но не ушёл. Постоял, покачался с носка на пятку, и рябь под ушанкой замерцала медленнее, как будто он о чём-то раздумывал.

Я понял, что момент подходящий, и решил спросить.

– А что слышно-то? На районе. О чём народ говорит?

Рябь замерла. Полоса на ней застыла, как стоп-кадр, и на секунду мне показалось, что под помехами проступает лицо, но какое, я не успел понять. Потом кинескоп снова ожил.

– Народ, – повторил он, и в голосе зазвучало что-то вроде удивления. – Ты меня про народ спросил?

– Ну да. Вы ж ходите. Слышите.

– Давно меня никто не спрашивал. – Он поправил ушанку рукавицей. – Последний раз это было, кажется, в году эдак… Ладно. Скажу, раз спросил.

И сказал. Сипло, с расстановкой, как рассказывают мужики в курилке, когда впереди целая смена.

– Бают, что в Промтехе перекрытия в подвалах рухнули. Пожарные сунулись внутрь, а лестница у них не вниз идёт, а в тупик. Метров на сорок глубже фундамента. Стоят, светят фонарями, а там стена и надписи мелом. Вылезли назад белые, до сих пор их откачивают.

Он наклонил голову чуть вбок.

– Ты вроде молодой. Студент?

Я кивнул

– Ага, я на паре был, когда всё это началось. Нас под сирену всем потоком эвакуировали. В новостях пишут про пожар, но хочется знать, что по факту было.

Он качнул пакетом.

– По факту… Никто не знает, что по факту, и никогда не узнает… Профессор ваш забаррикадировался. Формулами всю вентиляцию залил, из шахт одни цифры торчат. Наружу не выходит. А из подвалов ТЭЦ вой идёт такой, что собаки по округе глотки сорвали. Хрипят теперь, лаять не могут. По телевизору сказали, трубы в канализации воют, перепад давления. Народ поверил. Народ всегда верит, если по телевизору.

– А вы?

– А я стрелки перевожу. Мне верить не положено, положено смотреть. – Рябь наклонилась к стеклу. – Ставни береги, кассир. И спички не жалей.

Он ушёл в туман, и туман съел его за три шага, вместе с оранжевым жилетом.

– Формулами вентиляцию залил, – повторила Лера. – Это как?

– Как герметиком. Только с интегралами.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Что в четверг зачёт отменят. – Я убрал сотки в кассу и захлопнул. – И плюс пятьсот сверху. Не ночь, а праздник.

Толик из банки одобрительно булькнул:

– Стрелочник нормальный мужик, я его знаю. Всегда так выглядел, у него в детстве телевизор на голову упал.

Следующий пришёл минут через двадцать.

Сначала я услышал цоканье. Тук, тук, тук по бетону под козырьком, где раньше лежала плитка и половина её сохранилась. Я увидел силуэт с короткой тенью, стелющейся за его спиной. Потом в окошко въехал капюшон.

Длинный армейский плащ, мокрый насквозь, тяжёлый, с потёками по краю. Капюшон опущен так низко, что под ним не видно ни подбородка, ни рта, только темнота и дождевая капель с края.

Из-под плаща выглядывали лапы, похожие на птичьи. Серо-синие, в чешуе, с толстыми тупыми когтями, каждый с мою ручку-мультитул. Они переступали на месте, цокали, и там, где касались плитки, оставались жирные чёрные следы, будто лапы окунули в мазут.

Тень я проверил ещё раз. Короче роста, и до витрины гость точно дошёл раньше неё. Руки он держал не в карманах, а на виду, в чёрных перчатках. Пальцы были скрючены, но вроде бы как обычные пальцы.

– Мятные леденцы, – сказал он хрипло, снизу, из глубины плаща. – Все, что есть. И сахар, рафинад. Кусками.

Мятных леденцов у меня было четыре пачки, все в одном картонном лотке. Я выложил их в лоток вместе с килограммовой пачкой рафинада. Терминал пробил.

Гость сгрёб леденцы в карман плаща. А пачку рафинада взял двумя руками, не разрывая, и сунул под капюшон.

Не в рот. Просто под капюшон, в темноту.

И оттуда раздался звук. Влажный, чавкающий, долгий, как будто пакет с сахаром опустили в ведро с киселём, и кисель его принял. Пачка пропала целиком, вместе с бумагой. Капюшон слегка раздулся и опал.

Фина за моей спиной издала странный звук, похожий на удивленный свист.

Лера не пошевелилась. Только пальцы легли на кольцо.

– Сдачу оставить? – спросил я, потому что больше спросить было нечего.

Капюшон повернулся к красной мути за спиной. Медленно, всем корпусом, как поворачиваются люди с больной шеей. Постоял так. Потом снова посмотрел на меня.

– Ты тут поосторожнее ставни держи, парень. – Голос из глубины стал тише. – С Чёрного пруда лёд сошёл. В декабре. Там со дна всплыло то, что ещё в девяносто третьем утопили. Бродит теперь по округе. Свои документы ищет.

– Какие документы? – начал я и моргнул. Просто моргнул, желая увлажнить глаза

За стеклом уже никого не было. Гость не отступил в туман, как стрелочник. Просто пустое окно и красная муть за ним, и чёрные следы на плитке, которые тускло блестели под лампой и не собирались высыхать.

– Он сказал «свои», – сказала Лера. – Значит, свои.

– Он сказал «то». Не «тот». У субъекта документы есть, а у «того, что утопили», не бывает документов. Только опись.

– Ты сейчас торгуешься с грамматикой.

– Я торгуюсь со всем, что не платит. Толик, что в девяносто третьем в Чёрном пруду топили?

– Всё топили, – оживилась банка. – Машины, сейфы, одного нотариуса. Чёрный пруд глубокий, там дно никто не видел. Помню, в девяносто третьем как раз рыба вся всплыла, а потом опять на дно ушла. Живая. Вот что значит экология.

Я записал на бумажке «Чёрный пруд, 93, документы» и сунул под клавиатуру. Пригодится или не пригодится, но записанное лучше незаписанного.

Туман снаружи между тем стал гуще. Через дырки в рольставнях уже не было видно фонаря, только красное свечение, ровное, как от лампы в фотолаборатории. И по краю зрения я заметил, что Терминал мигнул.

По зелёному экрану поползли строки.

[РЕЖИМ «НОЧНОЙ ПРИЮТ» АКТИВИРОВАН]

Причина: плотность тумана превысила порог. Улица признана непригодной для пребывания.

ВНИМАНИЕ! ДЛЯ НОЧНОГО ПРИЮТА СЕГОДНЯ РАБОТАЮТ ТОЛЬКО ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА! ПОСТОЯННЫЕ ПРАВИЛА НОЧНОГО ПРИЮТА НЕ АКТИВНЫ, И ИХ МОЖНО НЕ СОБЛЮДАТЬ.

[ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО ДЛЯ НОЧНОГО ПРИЮТА]

Некоторые Гости приходят не за товаром, а чтобы закрыть чужой гештальт.

Если вошедший Гость обращается к тебе по имени и начинает фразу со слов: «Денис, я наконец-то выяснил, куда на самом деле пропал твой…» (или «Денис, знаешь, почему Директор выбрал именно тебя…»), НЕМЕДЛЕННО ПЕРЕБЕЙ ЕГО.

Громко урони на пол связку ключей. Захлопни кассу. Начни орать рекламу чипсов по акции. Сделай всё, чтобы не услышать конец предложения.

Иначе: СМЕРТЬ.

ПОЯСНЕНИЕ: Информация, которую он хочет сообщить, реальна. Но если фраза будет закончена, ты зациклишься в этой истории и не доживёшь до ревизии. Живи в неведении. Неведение оплачивается по ставке 350 ₽/час.

Я прочитал. Потом прочитал ещё раз, потому что в первый раз глаз споткнулся на слове «твой» и не пошёл дальше.

Куда пропал мой кто? У меня никто не пропадал. У меня есть батя и мама в другом городе, есть дед, который подарил часы и умер вовремя, есть кот, который тут. Больше никого. Никого, о ком можно было бы наконец-то выяснить.

– Триста пятьдесят в час за неведение, – сказал я вслух, чтобы услышать, как это звучит. – Это меньше, чем я беру за ночь на кассе. Дёшево меня ценят.

– Ты о цене сейчас думаешь? – Лера читала из-за плеча.

– А о чём мне думать? О том, куда пропал мой кто-то? Я не хочу, чтобы кто-то мне это рассказывал. Я и сам могу много чего рассказать про Директора, за что меня потом уволят, а Директор мне нужен целым и желательно добрым, у него на балансе моя зарплата.

– Магазин от тебя что-то скрывает, Денис.

– Конечно, скрывает, – Я задумчиво потрогал бейджик. – Слушай. Правило простое. Слышу имя и «наконец-то», роняю ключи. Ключи у меня тяжёлые, есть от щитовой, есть от инвентарной, есть от нижнего ящика. Уроню, все услышат.

– А если он быстро говорит?

– Тогда касса или лоток. Они звонкие. Я тренировался быстро захлопывать.

– А если очень быстро?

– Тогда орать про чипсы. У меня по акции «Лейс» краб, две по цене одной. Могу без подготовки.

Толик подал голос из банки.

– Денчик, а ты чё, не хочешь знать? Я б хотел. Мне б кто сказал, куда моё тело делось, я б спасибо сказал.

– И ты бы стал частью этой истории, зациклился. Оно тебе надо?

– Так я уже часть. Меня в банке зациклили.

– Ты декор с функцией голосового помощника. Это другая история, с другим концом, с перспективой возвращения тела.

Фина слушала нас, опершись на швабру. Потом подняла руку, растопырила пальцы, стукнула ладонью себя по уху и покачала головой.

– Что она говорит? – спросила Лера.

– Что не будет слушать. – Я перевёл почти уверенно. – Фина, если кто-то начнёт мне что-то договаривать, хватай его за шкирку и неси в туман. Как Стаса.

Фина серьёзно кивнула. Потом показала на потолок, на подсобку, и приложила палец к губам.

– А Стас, – сказала Лера, – слушает про медведей. Он не услышит. У него плёнка и Котя бдит.

Из-за двери подсобки действительно бубнил бородатый. «И вот на этом моменте, друзья, медведь показывает, кто хозяин рынка…»

И тут всё кончилось.

Не бубнёж. Вообще всё.

Красный туман снаружи прижался к земле. Я видел через дырки, как он оседает, быстро и решительно, будто на него сверху опустили лист стали весом в город.

А потом выключились звуки. Гул ТЭЦ, который я перестал замечать с первой недели, исчез, и стало слышно, насколько он был громким. Собаки, хрипевшие вдали, замолчали. Капель с козырька оборвалась посреди капли. Подкаст в подсобке смолк, не дозвучав, хотя дверь была открыта и телефон стоял там же.

Осталась тишина. Плотная, как вакуум. Мне показалось, что у меня заложило уши, я сглотнул, но тишина осталась.

Толик втянул голову в плечи, которых у него не было. Выпустил изо рта пузырь, крупный, панический, и закатил глаза, зарывшись лицом в плавающий укроп. Банка тихо колыхнулась и замерла.

Фина стояла как вкопанная. Пальцы сжались на черенке, и сухое дерево швабры хрустнуло, как ветка под ногой.

Лера взялась за кулон. Я увидел, как у неё побелели пальцы, и как на обсидиане проступил иней, тонкий, седой, будто кулон достали из морозилки.

Стук.

Тихий, вежливый. Один пальчик по бронестеклу, потом второй раз, потом третий. Так стучат дети, которых дома учили не барабанить.

За стеклом стояла девочка.

Маленькая, лет восьми, в зелёном платьице в жёлтый горошек с круглым белым воротничком, какие носили на утренниках лет сорок назад. Худые ручки, острые ключицы, светлые волосы, сбитые на затылке в тёмную корку. Носочки в саже. На одном сандалике ремешок оторван и болтается.