Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 16
Сестра из Сызрани

Такси приехало через четыре минуты, и все четыре минуты я объяснял Стасу, что он с нами не едет.

– Крот, ну хватит уже, – он даже не сбавил темп, пока я перечислял причины. – Ты сам сказал: полиция. Полиция это скучно, а скучное надо разбавлять харизмой. Я харизма ходячая.

– Ты обуза с отключёнными тормозами.

– Обуза с харизмой, – уточнил он и первым дёрнул дверь подъехавшей «Весты».

Лера посмотрела на меня взглядом, который в переводе означал: «Проще взять с собой, чем потом соскребать с проезжей части». Я согласился взглядом, что да, проще, и поправил сбившуюся кепку на голове у Фины.

Кепка была хоть и слегка растянутая, зато глубокая. Шишки под неё уходили целиком, а Фина в этой кепке стала похожа на школьницу, которую отправили торговать квасом.

– Обычно она их волосами прикрывает, – сказал я. – Но для полиции надёжнее так.

– Да ладно вам, – Стас уже развалился на переднем сиденье и вертел головой. – Она и так может ходить, светить. Щас у каждой второй тёлки такое: кольцо в носу, дырки в ушах с пятак, рожки под кожу зашивают. Импланты называется. Скажет, что в Питере сделала, и всё, никто вопросов не задаст.

– Она немая, – напомнил я.

– Значит, я скажу. Сестра моя, зафанатела с Пауэр.

– Пауэр? – не понял я.

– Ну, рогатая эта. Из мультика.

Лера прикрыла глаза. Я понял, что это только начало.

Швабру Фина в машину пронесла без единого вопроса. Просто открыла дверь, аккуратно уложила черенок по диагонали через весь салон, так, что черенок упёрся в подголовник водителя, и села следом.

Водитель, дядька с чётками на зеркале, обернулся и посмотрел на швабру, потом на Фину, потом на меня.

– Это что?

– Инвентарь, – честно ответил я.

– В машине с инвентарём тариф «Грузовой».

– В машине с инвентарём тариф «Эконом», потому что вы уже приняли заказ, а швабра весит меньше моего рюкзака. Хотите, взвесим?

Дядька подумал, крякнул и включил навигатор. Швабра осталась.

Ехали молча ровно до первого светофора. Потом Стас опустил окно, высунулся наружу почти по пояс и заорал курьеру на самокате, что тот едет как черепаха. Курьер показал жест. Стас захотел втащить ему и потянулся за шваброй. Я успел схватить его за ворот дорогой рубашки и втянуть обратно.

– Ты в курсе, что там мимо фура шла?

– Ну шла, – пожал он плечами. – Она ж по своей полосе.

– У фуры зеркало торчит на полметра.

– Тогда это проблема фуры.

Лера рядом крутила серебряное кольцо на большом пальце. Это у неё означало либо аномалию, либо желание кого-нибудь придушить, и сейчас я ставил на второе.

– Денис, – сказала она тихо, чтобы не слышал водитель. – Ты понимаешь, что мы везём в полицию девушку без документов, без имени и без прошлого, а рядом с ней человек, у которого вырезали страх? Если там начнут задавать вопросы, отвечать будет он.

– Не будет.

– Будет. Он уже открыл рот.

Стас действительно открыл рот, но только чтобы спросить водителя, можно ли подключиться к его блютусу и врубить свой плейлист. Водитель ответил коротко и по существу. Стас не обиделся. Обиду ему, судя по всему, тоже слегка задело при изъятии.

Фина всё это время смотрела в окно. Мимо ползли серые панельки, автобусные остановки, ларьки с шаурмой. Она провожала каждый ларёк взглядом, как будто сравнивала с нашим. Потом начала едва слышно напевать босса-нову, ту самую, от которой у меня сводило челюсть.

– Фина, – сказал я. – Давай без музыки.

Она замолчала сразу, кивнула и виновато опустила глаза на швабру. Я почувствовал себя человеком, который отобрал у ребёнка погремушку.

– Прости, – повинился я. – Если хочешь, напевай. Я не могу тебе запрещать.

Она мило улыбнулась в ответ, в глазах что-то блеснуло.

– Кулон молчит? – спросил я у Леры.

Она коснулась обсидиана на груди и покачала головой.

– Тёплый. Она чистая, я уже говорила. Всё, что она делает, это просто её тело и вшитое в него Правило. В этом и проблема.

– Проблема в том, что нас с ней в участке могут спросить, что она такое, а мы сами не знаем.

– Нет, – Лера смотрела в окно. – Проблема в том, что если её кто-то ищет, то этот кто-то оставил на ней разметку под нож. И вот с ним я бы не хотела встречаться, даже через базу данных МВД.

С этим спорить было сложно. Я откинулся на сиденье и стал считать деньги в голове. Восемьсот с лишком тысяч за Чёрную пятницу, минус штрафы Директора, минус стеллажи, минус то, что Терминал подведёт под инвентарь номер два, если её вдруг «утеряют» при выяснении личности…

Участок стоял на первом этаже обыкновенной девятиэтажки, между ортопедическим салоном и закрытым навсегда пунктом выдачи. Железная дверь с облупившейся коричневой краской, козырёк из профлиста, кнопка звонка, в которую кто-то давно вдавил жвачку. Синяя табличка с гербом сообщала часы приёма. Я сверил их с дедовскими часами на руке. По табличке нас тут не ждали ещё сорок минут.

– Это полиция? – Стас разглядывал дверь с искренним недоверием. – Я думал, там как в сериалах. Стекло, охрана, кофемашина. И мужики с калашами ходят.

– Это участковый пункт. Здесь кофемашину заменяет банка.

– Какая банка?

– Увидишь.

Лера, как обычно, замерла на крыльце и быстро глянула на верхние углы козырька. Ничего не нашла, кивнула сама себе и только потом переступила порог. Я после универа ловил себя на том же. Хорошие привычки заразны, как и плохие, разница лишь в том, кто дольше живёт.

Дверь оказалась тяжёлой, с доводчиком, который скорее душил её, чем закрывал. Она бухнула за спиной глухо, как крышка мусорного бака.

Я не стал додумывать про мусорный бак.

Внутри был коридор. Узкий, метра полтора в ширину, с линолеумом, который когда-то изображал паркет, а теперь изображал усталость. Стены до половины выкрашены в тот больничный сине-зелёный цвет, который производят исключительно для госучреждений. Выше побелка с жёлтыми потёками. Пахло старой бумагой, пылью от папок, мокрой обувью, сигаретами из открытой форточки и растворимым кофе, заваренным в литровой банке.

– Вот, – сказал я Стасу. – Банка.

Она стояла на подоконнике под форточкой, до половины залитая чёрной жижей, с ложкой внутри. На ложке сушилась… ну наверное чья-то судьба.

У стены жались два стула с дерматиновыми сиденьями, порванными и заклеенными скотчем. На таких стульях сидят люди, которые пришли писать заявление на соседа за перфоратор в воскресенье. Сейчас стулья были пусты, но вмятины на них хранили форму зада последней бабки.

Напротив висел стенд, пробковый, обтянутый стеклом. Кнопками криво приколоты плакаты: «Осторожно, телефонные мошенники!», график приёма, памятка о том, как вызвать участкового через приложение, которое явно никто не устанавливал. И не будет.

Там же фотографии сотрудников в форме, три штуки, с подписями «Ст. участковый уполномоченный», «Участковый уполномоченный», «Стажёр».

На третьей фотографии, стажёрской, лицо вышло смазанным. Как будто человек дёрнулся в момент съёмки. Или как будто плёнку засветило. Я скользнул взглядом мимо и не задержался, потому что сзади Фина уже присела на корточки и потрогала пальцем линолеум.

Пол был грязный. Не по-магазинному грязный, а по-казённому: серые разводы от тряпки, которую не выжимали с прошлой пятилетки, чёрная полоса вдоль стены, куда швабра не дотягивалась. Фина посмотрела на пол, потом на свою швабру, потом на меня, и я прочитал в её голубых глазах простое желание.

– Нет, – сказал я. – Это не наш пол.

Она наклонила голову.

– Не наш. Чужой. За него нам не платят. Вот когда заплатят, тогда может быть, а так…

Аргумент про оплату Фина поняла лучше всех остальных. Выпрямилась, прижала швабру к плечу, как винтовку на посту, и застыла возле стенда.

– А тут камеры есть? – Стас обшаривал взглядом потолок с профессиональным интересом человека, который планирует снимать горячий контент. – Слушай, Крот, а если Артуру сказать, что мы ходили в полицию с рогатой девчонкой и шваброй, он же за такое серию сделает. «Изнанка. Спецвыпуск».

– Если ты произнесёшь слово «Изнанка» внутри этого здания, – очень спокойно сказала Лера, – я лично сдам тебя дежурному как человека, у которого бред и нет документов.

– У меня есть документы.

– У тебя есть паспорт, с которым ты расплачивался кровью в клубе. Хочешь проверить, что там сейчас написано в графе «место жительства»?

Стас впервые за день задумался. Достал паспорт, полистал, нахмурился, убрал обратно.

– Чё ты гонишь, всё норм там. Пока.

– Ключевое слово услышал?

– Услышал. Ну и ладно.

Из открытой двери кабинета справа доносился стук по клавиатуре. Ровный, монотонный, без пауз на раздумья. Так печатает человек, который перепечатывает, а не пишет. Я шагнул к двери, потому что кто-то должен был шагнуть первым, а Фину с её шваброй наперевес вперёд пускать не хотелось.

Кабинет по первым ощущениям показался размером чуть больше моей подсобки, только без матраса и с худшим освещением. Три стола из дешёвого ДСП стояли вплотную, углом к углу, так что пройти между ними мог только очень худой человек или очень настойчивый. Два стола пустовали, если не считать папок. Папки лежали кипами, стопками, башнями, с надписями «Дело №» и номерами, которые расползались от чернил. На одной башне сверху стояла кружка с высохшим кольцом кофе на дне. Судя по слою пыли на кружке, дело тоже давно высохло.

За третьим столом сидел сотрудник.

Он перебирал стопку заявлений. Я видел их сверху: одинаковые бланки, одинаковый почерк с наклоном влево, одинаковая формулировка про шум после двадцати трёх ноль-ноль. Сотрудник брал верхний лист, читал, ставил галочку в углу, откладывал влево, брал следующий. Галочка, влево, следующий. Форма на нём сидела ровно, погоны младшего лейтенанта, аккуратно подстриженные волосы над воротником.

А лица у него не было.

Просто гладкая кожа от линии волос до подбородка. Ровная, чуть желтоватая, как пергамент старой папки, без глаз, без носа, без рта. Ни шва, ни складки. Если бы мне сказали, что это манекен из магазина спецодежды, я бы поверил, но манекены не ставят галочки.

Поясница дёрнула так, что я чуть не согнулся. За спиной Лера коротко выдохнула, и я услышал, как тихо щёлкнул её кулон, будто на нём треснула корка льда. Фина рядом наклонила голову, с любопытством поблескивая глазенками. Стас заглянул мне через плечо и присвистнул.

– О, чел. Это у него косметика такая? Типа тональник на всё лицо, я такое видел у одной девки в тиктоке…

Лера наступила ему на ногу. Своим ботинком на платформе. Стас не ойкнул, только удивлённо посмотрел вниз.

Сотрудник продолжал перебирать заявления. Галочка, влево, следующий. Он не повернул голову на голоса и не ускорился. Просто работал, и в этом движении было что-то настолько привычное, настолько казённое, что мне на секунду стало понятно, откуда берутся такие.

Никто его не проклинал и не ел. Его просто посадили под эти папки, и папки сделали своё дело, медленно, аккуратно, галочка за галочкой…

Я поймал себя на том, что поправляю бейджик на жилетке, которой на мне сейчас не было. Пальцы сжали пустоту на груди, и это отрезвило.

Значок Ильича под рубашкой был тёплым. Не горячим, не ледяным, обыкновенным тёплым, как металл, полежавший в кармане. Хороший знак или плохой, я решить не успел.

– Здрасьте, – сказал я максимально нормальным голосом, тем самым, которым разговариваю с бабушками про свежесть хлеба. – А майор Гущин у себя?

Пауза длилась ровно один лист. Галочка. Влево.

Потом рука с ручкой медленно поднялась, оторвалась от бумаги и вытянулась в сторону коридора. Ручка указывала на самую дальнюю дверь, в конце, где над проёмом горела тусклая лампочка и виднелась приоткрытая щель с жёлтым светом.

Рука не дрожала. Ручка была самая дешёвая, синяя, с обгрызенным колпачком.

– Спасибо, – сказал я.

Рука опустилась обратно. Следующий лист. Галочка.

Мы стояли в коридоре и смотрели на дальнюю дверь. Из-под неё тянуло сигаретами и тем же кофе из банки, а ещё чем-то, что пахло как обычный уставший человек, и это почему-то успокаивало.

– Ну чё, – Стас первым шагнул вперёд. – Пойдём?

Фина перехватила швабру поудобнее и пошла за ним.

Дверь в конце коридора открылась не сразу. Сначала я постучал, потом изнутри сипло сказали «да заходите уже», и только после этого доводчик соизволил пустить нас внутрь.

Кабинет был размером с два моих холодильника из Магаза и одну совесть. Половину пространства съедал железный сейф, серый, с пломбой на дверце, старый настолько, что сам мог бы числиться вещдоком. Вторую половину делили между собой стол, решётка на окне и масляный обогреватель, который гудел с обречённостью человека на третьей смене.

На столе гора рапортов подпирала старый монитор с толстой задницей, рядом стояла кружка с чайным налётом в палец толщиной и пепельница, полная до краёв. Пахло дешёвыми сигаретами, драпом и тем особым воздухом, который бывает в комнатах, где двадцать лет никто не открывал окно из принципа.

За столом сидел майор Гущин. Китель расстёгнут до третьей пуговицы, щёки обвисли, под глазами мешки, в которых можно хранить картошку на зиму. Он поднял на нас взгляд человека, который очень надеялся, что стук ему приснился.

– Здравствуйте, Пётр Ильич.

Он посмотрел на меня секунды две, потом что-то щёлкнуло за усталыми глазами.

– Кротов. Студент-кассир. – Голос у него был как гравий под колёсами. – Здравствуй. Чего пришёл?

Особого восторга в приветствии я не услышал, но и оружие он не достал, так что стартовали мы неплохо.

Затем взгляд майора скользнул за моё плечо, и щёки обвисли ещё сильнее. Он пересчитал нас, как пересчитывают пустые бутылки в конце вечера.

– Это что за делегация? Ты ко мне на экскурсию группу свою привёл?

– Друзья.

– У меня тут кабинет четыре квадрата и один стул для посетителей. Сколько вас, четверо? Кто-то будет стоять в сейфе.

Лера кивнула ему коротко и вежливо, тем самым кивком, которым она здоровается с преподавателями, чтобы те сразу понимали: она умнее их, но не станет этим пользоваться сегодня. Стас сказал «здрасьте, начальник» и полез глазами по стенам. На Стасе взгляд Гущина задержался чуть дольше, чем на Лере, и вроде бы майор даже собрался что-то сказать, но передумал.

Потом он посмотрел на Фину.

И вот здесь взгляд остановился. Не на секунду, не на две. Гущин смотрел на неё так, как смотрят на квитанцию с незнакомой суммой: без страха, но со внимательным нежеланием понимать. Кепка сидела на ней глубоко, толстовка висела до середины бедра, швабра стояла у плеча. Со стороны вроде бы ничего, обычная девчонка после смены в ларьке.

Фина под этим взглядом смутилась. И сделала единственное, что умела делать, когда становилось неловко. Опустила швабру на казённый линолеум и повела её восьмёркой. Тряпка прошла возле ножки стола, обогнула стул, вернулась. Вторая восьмёрка вышла ещё чище первой.

Лера положила руку ей на плечо и мягко забрала черенок. Фина посмотрела на неё, потом на пол, где осталась одна чистая дорожка посреди серой грязи, и виновато замерла.

Гущин наблюдал за этим молча. Затем взял со стола степлер и прошил им какие-то две бумажки, не глядя, привычным движением человека, который скрепляет судьбы по двадцать штук в час.

– Ну, – сказал он. – Рассказывай, Кротов. Только коротко. У меня гражданка Быкова в двенадцать со своим соседом-перфоратором.

Я рассказал коротко. Вышла к магазину, ночью, в дождь, ничего не помнит, не говорит, документов нет. Приютили, накормили, дали работу и жилье, чтобы под ногами не путалась. Хотим найти родных. Может, кто-то ищет. Просим пробить по базам.

Про краба, Терминал, инвентарный номер и Пастуха я аккуратно не упомянул. Гущин слушал, перекладывая рапорты из левой стопки в правую и обратно. За всё время он ни разу не посмотрел на меня прямо, только на бумаги, и от этого казалось, что он не слушает вовсе.

Я знал этот приём. Так слушают преподы, когда студент объясняет, почему просрочка не просрочка… в смысле зачетка не зачетка… короче, вы поняли.

– Всё? – спросил он, когда я замолчал.

– Всё.

Он положил степлер, откинулся на спинку стула, и стул хрустнул так, будто подписывал акт о своём списании. Майор потёр переносицу двумя пальцами, долго, с чувством.

– Кротов. Ты мне кого привёл?

– Девушку.

– Ты мне привёл неизвестную гражданку. Паспорта нет, речи нет, фамилии нет. Ты думаешь, я сейчас в компьютере кнопочку нажму, и он мне выдаст её страницу «ВКонтакте» с адресом мамы?

– Ну, я надеялся на что-то вроде того.

– Нет, студент. – Он вздохнул так, что обогреватель на секунду затих из уважения. – По инструкции я сейчас беру телефон и вызываю спецбригаду. Санитары пакуют её и везут в дурдом. Там ей сразу колют успокоительное, потому что немая девка с чужой шваброй у них по регламенту считается буйной. Потом к ней приходим мы, катаем пальчики. Если пальчиков в базе нет – а их там не будет, ставлю зарплату – она зависает в закрытом отделении. Знаешь, кто там лежит?

– Один дед, который уверен, что он Гагарин?

– Это если повезет, Кротов. Это если сильно повезет. И вот сидит она там месяц, два, полгода, пока мы шлём бумажки по всей стране. А когда станет ясно, что она глухарь, соцзащита признает её овощем, оформит инвалидность и сплавит в ПНИ – психоневрологический интернат. Знаешь, что такое ПНИ? Это билет в один конец до самой крышки гроба. Ты этого хочешь для девочки?

Он говорил ровно, без нажима, как читают правила техники безопасности перед сменой. И от этого становилось хуже, потому что каждое слово было правдой, а правда в его исполнении звучала как прогноз погоды на неделю: без вариантов.

Я представил Фину в стационаре. Представил, как ей делают укол, а она смотрит на санитара своими чистыми глазами, потом смотрит на решётку, потом решает, что решётка мешает Денису, и разгибает её как проволоку. Дальше картинка тонула в бумажной волоките, которой Гущин боялся больше любых монстров, и, честно говоря, я начинал его понимать.

– Не хочу, – сказал я.

Он кивнул с удовлетворением фокусника, у которого карта пришла в нужный карман.

– Вот и я думаю, не хочу. Давайте так. – Он взял чистый лист, посмотрел на него и убрал обратно, будто даже мысль о протоколе была ему противна. – Предположим, это твоя троюродная сестра. Из Сызрани.

– Почему из Сызрани?

– Потому что я там ни разу не был и не собираюсь. Приехала в гости, на вокзале у неё украли сумку с документами, она на нервной почве онемела. Бывает. У меня в практике мужик от кражи велосипеда заикаться начал, а тут целая сумка. Заявление о краже я у тебя принимать не буду, потому что висяк по вокзалу мне статистику портит, а вокзал вообще не мой участок. Идите домой, отпаивайте сестру чаем с малиной. Авось вспомнит. Не вспомнит, тогда через месяц зайдёшь, тогда и подумаем.

Он снова взял степлер и прошил ещё две бумажки, ставя точку в разговоре.

– Всё. Дверь закройте с той стороны, у меня сквозняк.

Сквозняка в кабинете не было. Тут воздух не двигался минимум с девяносто восьмого года. Но я понял, что он имел в виду.

Глава 17
Импланты, Петр Ильич!

И вот в эту секунду, когда я уже подбирал слова для следующего захода, за моей спиной раздался радостный голос Стаса:

– О, прикольный сувенир!

Я обернулся. Стас стоял у сейфа и держал в руках прозрачный зип-пакет с бумажной биркой. Внутри лежал кусок металла, ржавый, размером с ладонь, похожий на обломок уголка от гаражных ворот. Край его был не сломан, а выкушен. Полукруглая выемка, а по ней ровные, глубокие следы зубов, и каждый зуб размером с мою фалангу.

– Собачка крупная была, – уважительно сказал Стас, поворачивая пакет к свету решётки. – Это на Алике брали или хендмейд? Можно сфоткать? Артуру для контента зайдёт.

В кабинете стало тихо. Даже обогреватель опять притих.

Гущин медленно встал. Не резко, а именно медленно, как поднимается человек, у которого болят колени и заканчивается терпение. Подошёл к Стасу, взял у него пакет двумя пальцами, будто снимал с ребёнка чужой пистолет, и посмотрел ему прямо в глаза.

Глаза у Стаса были расслабленные и совершенно пустые, как у кота под валерьянкой, который смотрит на пылесос и не понимает, почему другие кошки бегут.

Майор смотрел долго. Потом положил пакет на сейф, повернулся ко мне и спросил тоном терапевта, читающего анализ крови:

– Кротов. А ты где этого блаженного подобрал?

– Одногруппник.

– Одногруппник. – Он перевёл взгляд на Леру. – Девочка. Держите своего друга за капюшон. У него инстинкт самосохранения хирургическим путём удалили, я такое сразу вижу, у меня глаз пристрелянный. С таким диагнозом на моём участке до утреннего трамвая не доживают. И к открытым люкам его не подпускайте, у нас их тут семь штук, я лично считал.

У меня чуть челюсть не отвисла. Фига он дает. Прочитал Стаса от и до, чисто по взгляду. Настоящий мент.

– Уже держим, – ровно ответила Лера. – Он у нас в аренде.

– Аренда это хорошо. Аренду можно вернуть.

Стас улыбнулся во все виниры.

– Начальник, а трамвай тут во сколько первый?

Гущин не ответил. Он сел обратно, и стул снова хрустнул, и в этом хрусте мне послышалось «пожалуйста, уйдите».

Но уйти я не мог. Лера была права ещё в такси: мне нужны были ответы, а не сказка про Сызрань. И ещё нужнее было, чтобы лицо Фины не попало ни в одну цифровую базу, потому что если её кто-то ищет, то этот кто-то наверняка умеет читать базы лучше любого участкового.

Значит, бумажный архив. Пыльные папки, старые фото пропавших, знакомые оперы, которые не задают вопросов. Значит, майору нужно оторвать зад от стула, а зад у майора был тяжёлый и приросший.

Я подошёл к столу и облокотился на него. Не нагло, а по-деловому, как облокачиваются на прилавок, когда хотят обсудить цену.

– Пётр Ильич. У вас на прошлой неделе у гаражей двое пропали. Смирнов и Гусев. Болт и Шмыга, если по-местному.

Степлер в руке Гущина остановился на полпути.

– Пропали, – согласился он, не поднимая глаз. – Собаки. У нас в районе очень умные собаки.

– Куртку нашли, цепь нашли, кровь нашли. Тел нет. Дело висит, а родня Смирнова, насколько я знаю, ходит сюда каждый вторник и пишет.

Теперь он поднял глаза, и взгляд был уже другой, тяжёлый, как мокрый драп его куртки.

– Откуда ты знаешь, кто ко мне ходит по вторникам?

– Мать Смирнова покупает у меня «Яву» и валерьянку. Каждый вторник. Она разговорчивая.

Он молчал. Я продолжил, потому что в переговорах пауза принадлежит тому, кто её не боится.

– Я, возможно, знаю, куда они делись. Не про собак, а по-настоящему. И я могу достать вам то, что закроет дело чисто. Телефон, паспорт, что-то материальное. «Уехали на заработки в Норильск, связь потеряна». Красивый отчёт. Никаких собак, никаких вопросов, никаких… – я на секунду задумался, какое слово здесь допустимо, – никаких людей из других отделов, которым нужны три экземпляра каждого бланка.

Челюсть у Гущина дёрнулась. Я попал куда целился.

– А взамен? – сипло спросил он.

– Взамен вы ищете лицо моей сестры из Сызрани в своих папках. Бумажных. Старых. Без компьютера и без запросов через систему. У вас же наверняка есть знакомые, которые тридцать лет в розыске сидят и помнят лица лучше любой базы. Тихо, без протокола, по-соседски.

Лера за моей спиной молчала, но я чувствовал её взгляд затылком. Стас рассматривал решётку на окне и, судя по всему, прикидывал, пролезет ли в неё голова. Фина стояла со шваброй у плеча и смотрела на Гущина без всякого выражения, как смотрит холодильник на человека, который решает, что из него взять.

Майор откинулся на стуле, и в этот раз стул не хрустнул. Видимо, тоже слушал.

– Ты понимаешь, студент, что предлагаешь участковому сделку?

– Я предлагаю участковому уменьшить количество бумаг. По-моему, это благородно.

Он долго смотрел на меня. Потом полез в карман кителя, и рука там на секунду задержалась, будто перебирала что-то мелкое. Я вспомнил про жёлтые леденцы и почувствовал, как поясница снова напоминает о себе. Взгляд Гущина при этом ушёл в сторону Фины и остановился на кепке. На том самом месте, где под козырьком и волосами сидели две ровные чёрные шишки.

Рука вышла из кармана пустой. Он положил её на стол, ладонью вниз, и медленно постучал пальцами по рапортам.

– Знаешь, Кротов, – сказал он наконец. – У меня в этом кабинете правило. Я не спрашиваю, чего не хочу знать. Мне так проще жить, а начальству проще меня читать.

– Хорошее правило.

– Поэтому я не спрошу, откуда у твоей сестры из Сызрани такая любовь к чужим полам. И не спрошу, почему ты в собственном магазине запираешься, а утром у тебя стеллажи разбитые, а ты живой. И не спрошу, почему твой блаженный друг куском гаражных ворот со следами зубов любуется как открыткой с моря.

Он взял со стола пачку сигарет, посмотрел на неё и положил обратно.

– Я спрошу другое. Ты точно уверен, что-то, что ты мне принесёшь по Смирнову и Гусеву, можно будет подшить в папку? Не положить в холодильник, не сжечь, не заспиртовать. Подшить. Понимаешь разницу?

– Понимаю.

– Вот и славно. – Он снова взял степлер и прошил бумажки, на этот раз глядя мне в глаза. – Тогда зайди в среду. Один. Без делегации. Я посмотрю, кто из старичков ещё не спился и ещё помнит лица.

– Спасибо, Пётр Ильич.

– Не благодари. Я ничего не обещал, я подумаю. И Кротов.

– Да?

Он кивнул на Фину, не глядя на неё.

– Сестру свою корми получше. Худая. И скажи ей, чтоб на моём участке кепку не снимала. У нас тут ветер. Головы простужает.

Стас открыл рот, чтобы что-то добавить про ветер, но Лера взяла его за капюшон и потянула к двери. Стас сопротивлялся.

Фина ещё раз посмотрела на единственную чистую дорожку посреди грязного пола, потом на майора, и коротко кивнула ему. Гущин кивнул в ответ. Точно так же, как я киваю Толику в банке, когда мы оба делаем вид, что всё нормально.

– Дверь, – напомнил он. – Давайте, давайте, в темпе вальса.

Стас стоял ближе всех к Фине и, пока Лера тянула его капюшон, решил, что пауза в жизни требует заполнения.

– Слушай, а дай кепку примерить, – сказал он и рывком снял её с Фины, как снимают крышку с кастрюли.

Всё случилось очень быстро и одновременно очень медленно, как обычно бывает с падающими бутылками.

Фина, оставшись без кепки, наклонила голову, чтобы посмотреть, куда она делась. Волосы разошлись надвое, светло-русые, чуть влажные после уборки, и открыли лоб. Две шишки сидели над линией роста волос ровно, как две пуговицы на кителе. Чёрные, гладкие, идеально круглые, они в тусклом свете коридора не блестели, а поглощали свет, будто дырки в чём-то ещё более тёмном.

Зажигалка в кулаке Гущина щёлкнула и погасла, не донеся огонь до сигареты.

Он не отпрыгнул и не заорал. Вместо этого лицо у него поменялось за одну секунду, как меняется витрина, когда щёлкают рубильником: обвисшие щёки подобрались, глаза сузились, спина выпрямилась, и передо мной стоял уже не ленивый мент с мешками под глазами, а старый охотник, увидевший след, который узнал.

Правая рука сама упала на кобуру. Клапан щёлкнул негромко, по-хозяйски, как замок на холодильнике.

Я шагнул вперёд и загородил Фину плечом. Тем самым плечом, которым ловил холодильник два часа назад, и оно немедленно об этом напомнило.

– Импланты, Пётр Ильич!

Он не ответил, рука с кобуры не ушла.

– Мода такая у молодёжи. Биохакинг, субкультура. Под кожу вставляют, рожки, шарики, звёздочки всякие. Я сам не понимаю, но она мухи не обидит. Полы моет, кота чешет. Вы её видели, она вон ваш линолеум за две восьмёрки вычистила лучше, чем ваш стажёр за год.

За спиной у меня Фина стояла тихо, я слышал, как она дышит. Ровно, без страха. Лера рядом молча положила руку на кулон. Стас держал кепку и с интересом наблюдал за всеми, как за сериалом с хорошим сезоном.

Гущин тяжело дышал. Носом, коротко, как человек, который поднялся на пятый этаж без лифта. Он не сводил глаз с того места за моим плечом, где были шишки, и я вдруг понял, что смотрит он не на них. Он смотрел куда-то дальше, на то, чем они могли стать.

Левая рука его пошла в карман кителя. Медленно, будто там лежало что-то тяжёлое, а вынула она всего лишь леденец. Маленький, жёлтый, в мутной обёртке, похожий на те, что продают на кассах в коробках по рублю за штуку. Только в моём ларьке таких не было, и я не удивился бы, узнав, что их не бывает ни в одном ларьке на свете.

– Биохакинг, говоришь, – сказал он хрипло. – Ну угости сестру. От стресса.

Он протянул леденец мимо моего плеча.

Я не шевельнулся. Сработали одновременно и здравый смысл, и поясница, которая заныла так, будто я поднял не холодильник, а весь магазин.

Этот леденец – проверка на Изнанку. По идее, всё окей, ведь Лера уже проверяла Фину амулетом. Но внутри всё равно ворочался червячок сомнения.

Оставалось только дышать и надеяться, что Фина мыла полы достаточно хорошо, чтобы остаться человеком.

Она выглянула из-за моего плеча. Глаза чистые, голубые, детские до неприличия. Посмотрела на леденец, потом на Гущина, потом снова на леденец. Никакой ловушки она в нём не увидела, это было ясно. Для неё это была просто жёлтая штука в руке дяди в форме.

Секунду Фина изучала конфету, наклонив голову на свой любимый угол зависшего компьютера. Потом мотнула головой, коротко и без сомнений, как отказываются от лишнего пакета, и спряталась обратно за моё плечо. Даже глубже, чем раньше. Я почувствовал, как ледяные пальцы взялись за ткань моей куртки.

Гущин выдохнул. Шумно, длинно, с хрипом, будто из него выпустили воздух через прокол. Рука ушла с кобуры, клапан щёлкнул обратно. Он посмотрел на леденец в собственной ладони, развернул обёртку и кинул конфету в рот. Раскусил с таким хрустом, что у меня в зубах отдалось.

– Биохакеры хреновы, – пробормотал он с набитым ртом. – Шарики себе вставляют, рожки, звёздочки. А потом плачут и из окон выходят, а я потом их с асфальта… эх.

Он махнул рукой. Жест был короткий и полный такой усталости, что в нём поместилась бы вся его пенсия.

Лера отвесила Стасу подзатыльник и зашипела на него по-Леровски. Стас что-то пробухтел в ответ, и надел кепку обратно на Фину, аккуратно, козырьком вперёд. И даже поправил ей волосы, как маленькой. Она позволила.

В кабинете Гущин сел на свой стул, и стул промолчал. Видимо, понял, что момент не тот.

– Значит, так, – сказал майор, разглядывая стол, а не нас. – Условия те же, но с уточнением. Ты приносишь мне паспорта Смирнова и Гусева и устанавливаешь с ними контакт. А лучше сами Смирнов и Гусев приходят ко мне лично, живые, с ногами, и я им пожимаю руки и подписываю отказной. Второй вариант намного лучше, но я не жадный, обойдусь и первым.

– Понял.

– Я поднимаю архив, потихоньку, без системы. Никаких запросов, никаких фотографий в базе. Только бумага и люди, которые умеют молчать, потому что им за это не платят. Через неделю зайдёшь.

– Спасибо.

– Не спеши благодарить. – Он поднял на меня глаза, и в них ещё стоял тот охотник, не до конца отступивший в свои мешки. – Если твоя биохакерша на моей земле кого-нибудь сожрёт, я тебя достану из-под земли. Даже если ты будешь под ней в трёх экземплярах.