Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Глава 5
У Килили есть задумка интереснее

Я сидел на полу в луже колы и светящейся крабовой крови, с бейджиком «Денис. Стажер». В руках я держал треснувший черенок от швабры.

И, честно говоря, не знал, что ей ответить.

– Нет, – сказал я. – Не вычтут.

Она выдохнула. Плечи опустились.

– Наоборот, – продолжил я, и речь моя начала привычно разгоняться. – Я думаю, тут надбавка за вредность. За тяжелые условия плюс за переработку, потому что смена уже закончилась, а ты работаешь. Ты вообще в курсе, что ты только что отменила мне форму Н-1? Это акт о несчастном случае, если что, там в графу «причина смерти» пошло бы «Убит ожившими морепродуктами», и оно бы там очень глупо смотрелось.

Кивок. Судя по растерянному взгляду, она ничего не поняла, что там за форма Н-1, но кивала на всякий случай. Как я кивал на лекциях по дифурам.

– Слушай, – я поднялся, вытер руки о джинсы, окончательно похоронив уплаченные за них деньги. – Мы сейчас разберемся, что ты такое. Не сейчас, в смысле, потом. А сейчас у нас на складе труп ракообразного массой триста килограмм, две тонны товара в синей слизи. Плюс дверь, которая лежит, а не висит, два стеллажа в виде металлолома и, я так прикидываю, тысяч на сорок ущерба.

Пауза. Я посчитал еще раз.

– На сорок пять. С дверью. Спишут всё с меня, потому что ты числишься инвентарём, и я тебе теперь даже немного завидую.

Швабра кивнула и пошла к двери. Взяла стальной лист вместе с куском косяка, килограмм девяносто, и поставила к стене. Прислонила играючи, как фанерку. Оглянулась: сюда?

– Сюда, – согласился я, выставив руки вперед, пальцы сложил рамочкой, как элитный фотограф. Один глаз прищурил. – Идеально. И даже горизонт не завален.

Ну а дальше пошла уборка. Я подметал стекло, собирал банки и раскладывал по коробкам то, что уцелело, а Швабра таскала. Обломки стеллажей, полки, канистру с бензином, ту широкую пленку, которую я собирался использовать вторично. Клешню она вынесла ближе к шахте и положила на платформу, рядом с тем, что осталось от туловища.

Ни разу не запыхалась, между прочим. Её милое личико оставалось серьезным и сосредоточенным.

Я заметил, как она несет две коробки тушенки, поставленные одна на другую, и мурлычет что-то себе под нос, тихо, на выдохе. Мелодия была теплая, ленивая… босса-нова, да. Та самая.

Терминал прислал сообщение, пока я отдирал ценник девяносто восьмого года от стены.

[ЗОНА 5. ПРАВИЛО 2: НАРУШЕНО. ШТРАФ: 56 000.]

[ПОЗИЦИЯ «БРАК» УТИЛИЗИРОВАНА МЕСТНЫМ ПЕРСОНАЛОМ. ИСПОЛНИТЕЛЬ: ИНВ. № 0002. ШТРАФ КОМПЕНСИРОВАН: 56 000.]

[ИТОГО: 0.]

Я перечитал два раза.

– Брак, – сказал я вслух. – Позиция без штрих-кода. Подлежит утилизации местным персоналом. Значит, краб и был браком. Триста килограмм брака под пленкой, а я думал, это ящик со шпротами на поддоне.

Швабра оглянулась на меня с коробкой в руках. Я помахал телефоном.

– Тебя, кстати, зачли. Ты официально исполнитель. Инвентарный номер два. Поздравляю, ты в системе, теперь тебе будут приходить рассылки… но это не точно.

Она посмотрела на телефон, потом на меня, пожала плечами и понесла коробку дальше.

К концу уборки бетон уже почти не светился. Синяя жижа темнела, засыхала и вела себя прилично, как разлитый сироп. Я вылил на середину ведро воды с белизной, и вот тут, когда шваброй сгонял остатки к сливу, заметил кучку у стены.

То, что выпало из краба, когда лопнул панцирь. Там была целая куча разных предметов. Не рыба, не водоросли, и даже не мелкие ракушки. Я присел и посветил.

Связка ключей. Три ключа, два как будто от квартиры, один от домофона, на кольце пластиковый брелок с полустертой надписью автосервиса. Часы, мужские, с потрескавшимся стеклом и остановившейся стрелкой на без десяти четыре. Карта «Тройка», обычная синяя, вся в известковых наростах. Кнопочный телефон в резиновом чехле, разбухшем и выцветшем. Обручальное кольцо, тонкое, желтое.

Хм…

Крабы не носят «Тройку». Крабы, даже такие, не покупают проездные и не ходят в автосервис на Веретейском. Все это лежало у него внутри, в желудке, если у него был желудок, и лежало давно, судя по наростам на карте.

Значит, он не приехал сегодня на платформе издалека. Он жил где-то здесь. Наш, местный слоняра… крабяра. И, судя по меню, не одну неделю.

Канализацией от него не пахло. Я бы почувствовал, канализацию я чувствую за версту еще со времен курьерства. Йод, соль, ржавчина. Морская вода. Где-то под Чернопрудово, между промзоной и МКАД, между гаражами-ракушками и тупиковыми трамвайными путями, есть место, где достаточно соленой воды и достаточно темноты, чтобы три сотни килограмм хитина жили, росли и коллекционировали ценники.

Чернопрудово… сейчас название района казалсоь мне почти зловещим.

Я поднял «Тройку», обтер о джинсы и сунул в карман жилетки, к накладной. Ключи и часы сгреб в пустую банку из-под икры соглядатаев, крышку закрутил.

– Потом, – сказал я банке. – Ты у меня в списке. После сна, после Леры и после того, как я куплю новые джинсы.

Швабра подошла сзади. Посмотрела на банку, на меня, наклонила голову.

– Ничего, – ответил я. – Утиль. Пойдем, там в зале Котя, наверное, уже съел всю витрину.

Кивок. Она подхватила ведро с белизной, тряпку, обломок черенка и пошла к проему, где раньше была дверь, мурлыча свою мелодию. Кроссовки скрипнули по мокрому бетону.

Я выключил фонарик и пошел за ней.

                                                                           

Особняк, которого нет на картах

Экипаж Шамхат заходил на посадку со стороны сада, низко и неспешно, как и положено приличному экипажу, а не этим стрекочущим вертолётам.

Кони шли ровно, шестерка цугом, костяные, они били копытами по пустоте без единого звука, и остатки красной мороси стекали по рёбрам, не задерживаясь. На козлах сидел мертвый кучер и держал вожжи с достоинством скелета, которому платят за молчание вот уже двести лет.

Карета коснулась гравия, качнулась на рессорах и встала.

– Тпру, – задумчиво сказала Шамхат изнутри.

Кучер обиженно дёрнул челюстью. Говорить «тпру» входило в его обязанности, и другой такой радости у него не было.

Гоша уже бежал открывать дверцу, а за ним семенили ещё четверо. У крыльца стоял Он. Тот самый, с рохлей. Синяя тележка, ржавые вилы, зелёная ливрея, красные капли поверх сукна. Он докатил груз до порога сам, никем не подгоняемый, и застыл, как садовый гном, забытый под дождём.

Гоша на него старался не смотреть. Двенадцать лет в доме, а на этого коллегу так и не насмотрелся. Гоша, к слову, свои кисти рук ценил и каждое утро пересчитывал пальцы, на всякий случай.

– Разгружайте, мальчики, – Шамхат выплыла из кареты с костяным зонтом под мышкой. – Только нежно. Там эклеры. Просроченные, но ранимые.

На рохле горой лежали пакеты. Обычные, шуршащие, с надписью «ПРОДУКТЫ 24» и номером телефона. Один надорвался, и из прорехи торчал кусок яркой упаковки.

Один пакет Шамхат несла сама, прижав к декольте так, что половина пакета уходила куда-то туда, где начинались её звёзды.

В большой гостиной ждали.

Ждали не сказать чтобы с нетерпением, потому что нетерпение для этой семьи считалось дурным тоном, но всё же ждали. Даже Каруми на софе слабо приподняла правое веко, когда двери распахнулись.

– Дорогие мои, – объявила Шамхат с порога. – Я вернулась из мира смертных. Живая, довольная и с покупками. Ночка выдалась содержательная. Расскажу за чаем, а пока… подарки!

Пакеты поплыли по гостиной и опустились на дубовый стол.

Эрранти сидела в кресле у камина. Сидела очень прямо, будто её туда поставили. Вся заштопанная нитями, как Франкенштейн, в чёрной коже и латексных перчатках до локтя. Она держала обеими руками чашку и старалась не расплескать. Пока получалось через раз.

Швы на шее и запястьях блестели золотом. Двигалась она пока как дорогой манекен, который научили шевелиться, но не объяснили зачем.

– Тебе, милая, – Шамхат достала из пакета шуршащий пакетик и положила ей на колени. – По твоему описанию. Ты просила «хруст костей врагов». Мальчик думал минуту и принёс это.

Эрранти опустила глаза.

На пакетике был нарисован холодец. Рядом с ним хрен. Надпись гласила: «Сухарики ржаные. Холодец и хрен. Восемьдесят грамм».

– Что. Это, – глаза Эрранти налились кровью.

– Еда смертных. Дешёвая, но злая.

Эрранти поднесла руку. Пальцы в перчатке не сразу нашли край пакета. Со второй попытки она вскрыла упаковку, и по гостиной потянуло уксусом, солью и чем-то, что хреном назвали бы только в глубоко пьяном виде.

Первый сухарик она положила в рот осторожно, как гранату.

Раскусила.

Хруст вышел таким, что Гоша на стремянке пригнулся. С люстры осыпалась пыль. В прихожей что-то упало и на всякий случай не поднялось.

Глаза Эрранти вспыхнули оранжевым. Под латексом на правой руке проступило свечение, ровное и злое, как в топке.

– Эрранти, – не оборачиваясь, сказала Илтани. – Перчатки.

– Я… – Эрранти проглотила. Глотала она пока тоже неуверенно. – Какое злое зерно. Эти ниточки звериного безумия… Шамхат, ты чувствуешь? В нём столько химической ненависти ко всему живому… Оно ненавидит меня. И ненавидит себя. Эта тварь, кажется, ненавидит даже соль, из которой сделана!

Второй сухарик отправился следом. Хрустнуло снова, теперь тоньше, злее.

– Мальчишка гений, – выдохнула она. – Сколько там? Восемьдесят грамм? Мало. Ещё хочу. И как смертные посмели скрывать от нас подобное угощение? Тысячи лет! Они жрали это тысячи лет и молчали!

– Тысячи лет они это не жрали, оно появилось лет тридцать назад, – Шамхат присела на подлокотник. – И никто ничего не скрывал, милая. Ты просто называла их еду помоями и запрещала подносить ближе трёх шагов. Помнишь повара из Лиона? Ты его сожгла за круассан.

– Круассан был мягкий.

– Он и должен был быть мягким.

– Тогда зачем его вообще печь? – Эрранти сунула в рот сразу три сухарика. Хруст пошёл пулемётной очередью. – Еда должна бороться за жизнь. Как враг. Как этот… хрен.

– Это не хрен, – заметила Шамхат. – Это идея хрена, оживленная химиком.

– Тем лучше. Идеи хрустят громче.

Гоша перекрестился люстрой. Как так получилось, он сам не понял, но люстра вроде не возражала.

– Гоша, – не глядя, позвала Шамхат. – Там в пакетах ещё девять таких. Принеси госпоже Эрранти все. Похоже, у нас в доме появилась новая религия.

В тёмном углу зашелестел шёлк.

К бархатной кушетке приблизились двое теневых слуг. Массивные, полупрозрачные, они несли на подносе одну-единственную вещь: мятую пачку сигарет «Ява» за сорок рублей.

Намтару лежала неподвижно. Золотые нити на веках тускло блестели.

Пачку поднесли к самому её лицу, к зашитым глазам, как подносят нюхательную соль даме, которой стало дурно.

Намтару вдохнула.

Звука не было. Просто сигареты в пачке сделались серыми, потом бурыми, потом рассыпались в пепел, все двадцать, вместе с фильтрами и фольгой. Дым не появился. Вдох прошёл насквозь, минуя огонь.

По гостиной прокатился стон. Причем раздался он не в ушах, а в затылке, и стон этот был одновременно смертельно уставший и бесстыдно счастливый.

«Идеально…»

Каруми на софе слабо кивнула. Эрранти перестала хрустеть.

«Я чувствую… миллионы. Заводчане. Ноябрь, шесть утра, остановка жёлтая. Автобус не пришёл. Они стоят и курят, и каждый знает, что смена длинная, зима длинная, жизнь длинная, а хорошего в ней… – золотые нити дрогнули, – … вот эта сигарета. Нектар, сестра. Это чистейший нектар».

– Мальчик сказал, самое едкое, что есть на витрине, – Шамхат довольно потянулась. – Я ему передала твои слова. Чтобы курить хотелось не от желания расслабиться, а от безнадёжности. Он даже не переспросил. Только кивнул и достал с нижней полки.

«Он понимает. – Намтару сделала короткую паузу. – Жаль. Такие быстро гниют».

– Намтару.

«Ладно. Хвалю молча».

Экемми тем временем вскрыла свой пакетик и уже минуту сидела неподвижно, что для неё было подвигом.

В руках она держала кусок картона. Зелёный, вырезанный в форме ёлочки, на верёвочке. От него шибало клубникой так, что у Гоши на стремянке заслезились глаза, а один из теневых слуг Намтару предпочёл стать чуть прозрачнее.

– Сестра, – произнесла Экемми глухо, из мехового воротника. – Что это.

– Ароматизатор автомобильный, – сказала Шамхат. – Ты просила что-то эдакое, но чтобы с ароматом клубнички. Он дал вот это. Сказал, три недели точно провисит, потом менять.

Экемми поднесла картон к лицу. Отшатнулась. Снова поднесла.

– Это тотем, – сказала она с благоговением. – Тотем лесного божества варваров. Они вешают его в своих повозках, чтобы отгонять голод. Смотри, какой ядовитый дух. Ни одна тварь не приблизится. Это оберег, Шамхат. Он должен стоить, как город.

– Он стоит девяносто рублей.

– Не обесценивай веру. – Экемми бережно повесила ёлочку себе на воротник. – Пусть висит. Пусть отгоняет.

Запах пошёл гулять по гостиной, смешиваясь с сандалом, уксусом сухариков и пеплом «Явы». Получилось что-то среднее между ларьком у метро и жертвенником.

Шамхат вздохнула. Тихо, красиво, как вздыхают портреты, когда никто не смотрит.

Она давно поняла: некоторые сестрёнки изучать современный мир не желали, не хотели и не собирались. Экемми застряла где-то в восемнадцатом веке, и ей там было тепло, сытно и понятно. Всё, что появилось после, она считала скучным и подозрительным.

Может быть через пару сотен лет откроет для себя век девятнадцатый.

– Мальчик, – сказала Экемми, принюхиваясь к плечу. – У мальчика есть ещё такие тотемы?

– У мальчика есть ещё такие тотемы с запахом «морской бриз», «новая машина» и «ваниль».

– Что значит «новая машина»?

Шамхат на секунду замялась, не зная, как ответить сестренке.

– Это когда она ещё не пахнет тобой.

Экемми задумалась над этим надолго.

На софе шевельнулась Каруми.

Шевельнулась волнами, как желе, которое трогают ложкой. После массажа от Старшей сестра Алчности пребывала в состоянии, для которого в языке Вавилона не было слова, а в русском нашлось легко: «растеклась».

Браслеты, все три килограмма, соскальзывали с её рук по одному. Звяк. Пауза. Звяк. Рука висела вдоль софы, как лапша, и ловить их не собиралась.

– Каруми, – Шамхат подошла с блюдцем. – Эклер? Мерзкая сладость, скрывающая яд, как ты просила. Просроченный, уценка сорок процентов. Крем ещё помнит, что был кремом.

Каруми потянулась. Плечо провернулось с лёгкостью шарнира, глухо и без боли, и рука зависла где-то на полпути.

– Не, – выдохнула она. – Жевать. Долго. Положи рядом, я на него посмотрю.

Эклер лёг на подушку. Каруми на него посмотрела, и, кажется, ей стало легче.

– Кстати о тебе, – Шамхат села рядом, придерживая её сползающий локоть. – Тебе привет от одного водолаза. Медный шлем, вода из-под воротника чёрная. Пал на колено прямо у кассы, при мальчике. Я напомнила ему про долг. За Кронштадт и за девятьсот четвёртый.

– Тот самый? – прошептала Каруми. – С процентами?

– С процентами за все сотни лет.

Гостиная притихла, ожидая. Обычно от слова «проценты» у Каруми загорался рубин на шее и просыпалась хватка, которой боялись биржи трёх континентов.

Каруми смотрела в потолок.

– Знаете, – сказала она медленно. – А может, ну его?

Пауза.

– В смысле, ну его, этот долг. Простим Тому, Кто на Глубине, проценты. Пусть плавает. Ему и так… мокро.

Сухарик выпал из перчатки Эрранти и покатился под кресло. Экемми, зачем-то лизнувшая ёлочку, подавилась и закашлялась в воротник. Даже молчаливая Килили у окна обернулась, и вуаль качнулась так, будто под ней подняли бровь.

– И мальчику, – продолжала Каруми, глядя в лепнину. – Мальчику-кассиру. Чаевых отправим. Он же старался. Хорошенький такой, наверное. Шамхат, он хорошенький?

– Он мой, – быстро сказала Шамхат. – Но да.

– Вот. Отправим ему… сколько там. Тысяч. Я не знаю сколько. Много. Пусть купит себе матрас.

– Он уже купил себе матрац, – Шамхат растерянно глядела на Каруми.

– Ну пусть купит второй, – миролюбиво произнесла сестра Алчности.

– Илтани, – тихо позвала Эрранти. – Ты её убила своим массажем и сделала зомби? Я не поверю, чтобы Каруми такое говорила по своей воле.

– Я же объясняла. – Илтани не оторвалась от бумаг, которые изучала за письменным столом в другом конце гостиной. – Массаж высвобождает токсины. В её случае это жадность. Через пару дней накопится обратно, а пока не давайте ей подписывать ничего важного.

– Дайте ей чек, – мстительно предложила Экемми. – Посмотрим, что будет.

Шамхат достала из-за пазухи чек. Серая термобумага, но с тиснением, золотым и живым, оно чуть переливалось, когда чек поворачивали к свету. Внизу красовалась строчка мелким шрифтом: «Спасибо за покупку! Ждём вас снова».

Каруми взяла бумажку двумя пальцами. Пальцы дрожали, как у студента после сопромата.

– Так, – она сфокусировалась. – Маржа. Считаем маржу. Сухарики восемьдесят грамм, отпускная цена… Эклер уценённый, шесть штук… Умножить на… Один ноль. Два ноля. Три…

Бумажка дрогнула.

– Три нуля, – повторила Каруми. – Тут три нуля. Или четыре. Илтани, тут четыре нуля?

– Там сколько надо, столько и нулей.

– Я не понимаю, что они значат. – В голосе Каруми пробилась тоненькая, детская нота. – Илтани. Ты сломала мне чувство выгоды. Я смотрю на золотое тиснение и хочу только приложить его к пояснице. Тёплое, наверное…

Она тихонько заскулила, и чек выскользнул из пальцев на ковёр.

– Гоша, принеси, – приказала Илтани.

Гоша поднял, отнёс, вручил и отошёл на приличное расстояние. Приличным в этом доме считалось такое, с которого можно успеть добежать до дефибриллятора.

Илтани развернула чек.

Между ее каблуками и паркетом как всегда было ровно два миллиметра. Паркет под ними чуть просел, но виду не подал.

Читала она долго. Куда дольше, чем требовала бумажка длиной в ладонь.

– НДС, – произнесла она наконец. – Он вписал сюда НДС.

– Двадцать процентов, – подтвердила Шамхат. – Я спросила, что это. Он ответил: «Налог на добавленную стоимость, мадам, я тут ничего не решаю». С таким лицом, будто это я ему должна.

– И пакет. – Илтани постучала ногтем. – Он взял с тебя деньги за пластиковый пакет. Семь рублей. Отдельной строкой.

– Семь рублей за каждый пакет.

– Какой наглец, – сказала Илтани с редким для неё удовольствием.

Она перевернула чек, туда, где обычно печатают условия возврата, часы работы и напоминание, что проверка чека возможна по QR-коду.

Ничего этого там не было.

Гоша, стоявший в шести шагах, видел только серую бумагу. Ровную, пустую, чуть глянцевую. Но Илтани смотрела на неё так, будто там шёл текст, и текст этот ей не нравился.

Зрачки Старшей сузились до игольного острия.

– Шамхат, – сказала она, не поднимая головы. – Подойди.

Шамхат подошла. Заглянула через плечо, увидела ту же пустоту и озадаченно захлопала ресницами.

– Ты не сказала, – медленно проговорила Илтани, – что мальчик продал тебе товар со склада, которого не существует на чертежах.

– На каких чертежах?

– На украденных чертежах Узла. Тех, что у меня в сейфе. Я смотрела их позавчера. Склад в ширину двадцать один человеческий шаг. Плюс-минус два, если Магазин в настроении.

Шамхат хлопнула ресницами ещё раз.

– Он бегал, – вспомнила она. – Долго бегал. Я думала, просто не может найти что-то. Он такой… запыхавшийся вернулся. Растерянный. Мне даже понравилось.

– Он бегал куда больше, чем двадцать один шаг. – Илтани сложила чек вдвое, потом ещё. – Возможно, раз в десять больше, и сам того не заметил. И то, что лежало на этих лишних новых шагах, он пробил тебе как обычный товар. По цене неликвида. С НДС.

– И что это значит?

Илтани не ответила сразу. Чек, сложенный в узкую полоску, исчез в белоснежном рукаве костюма, без шва и края, как исчезает в этом доме всё, что Старшая решила оставить себе.

– Редкому кассиру удаётся заставить Магазин расширяться, – произнесла она наконец, – За тысячи лет я слышала лишь о дюжине случаев. Магазин при этом был минимум на пятом уровне, и Директор потом долго лечил стены. А тут, – она посмотрела на рукав таким жгучим взглядом, будто чек мог оттуда возразить, – первый уровень. Мальчишка в синей жилетке и три недели стажа. Он заставил Магазин расшириться под Черную Пятницу. И скорей всего сам этого не понял.

Гостиная слушала. Даже Эрранти прекратила хрустеть сухариками.

– Я была права насчёт мальчика, – Илтани чуть склонила голову набок. Золотые цепочки в причёске качнулись. – Он не просто еда. Он… воистину интересен.

– Он мой, – напомнила Шамхат. – Чур.

– Всего лишь гнилая мерзость, – вставила Килили от окна.

– Он гений, – прохрустела Эрранти. – Я к нему лично заскочу, проверю яйца на прочность.

«Он умрёт», – прошелестела Намтару.

Илтани обвела сестёр взглядом и повернулась к столу с бумагами. Чек в рукаве больше не шуршал, но Гоша мог бы поклясться, что видел, как манжет на секунду чуть просветился золотом. Как будто там, внутри, кто-то ещё дописывал строчку.

– Шамхат, – сказала Старшая, не оборачиваясь. – В следующий раз бери с собой рулетку. И считай его шаги.

– А чаевые? – слабо донеслось с софы. – Мальчику. Мы же договорились…

– Каруми, тс-с-с-с-с. Лежи.

– Лежу. – Пауза, звяк упавшего браслета. – Илтани. Приложи мне чек к пояснице. Пожалуйста. Только чек. Я ничего не буду с ним делать. Я только погреюсь…

Гоша полез на стремянку. Люстра, старая подруга, ждала его наверху, а ждать, что будет дальше, он не хотел.

Шамхат уже допивала второй бокал, когда вдруг замерла с ним на полдороге ко рту и хлопнула себя по лбу.

– Ой. Сестрёнки. Я же самое главное забыла!

– Подарок для меня? – с надеждой спросила Каруми с софы.

– Для нас всех. Соль.

Слово упало в гостиную, как камень в пруд. Хруст сухариков прервался на середине. Экемми перестала нюхать ёлочку. Даже Каруми перестала стекать и как-то подобралась, насколько может подобраться холодец.

Шамхат щёлкнула пальцами. Гоша метнулся в прихожую и вернулся с двумя слугами и ношей. На стол лёг холщовый мешок, туго перевязанный, а рядом с ним коробочка. Плоская, из-под конфет, с чужой надписью на крышке.

– Восемь мер, – Шамхат развязала мешок. Внутри блеснула соль, серая, крупная, будто с морского дна подняли. – Точно как ты просила, Старшая. Мальчик отмерял сам. Спросил, кому нужно столько соли в одни руки, я ответила, что засолка. Он сказал: «Понял, шинкуете, полагаю, не капусту…», и больше вопросов не задавал.

Коробку она открыла следом. На вате лежали иглы. Серебряные, длинные, тонкие, штук тридцать, от самой короткой до такой, которой можно было бы прошить учебник по сопромату вместе с преподавателем.

– Он их из-под прилавка достал, Килили, – добавила Шамхат. – Не спросил, для вышивания или для кого.

Илтани отложила бумаги. Килили чуть наклонила голову.

Настроение в гостиной изменилось так, как меняется погода перед грозой: ничего пока не стряслось, но у Гоши уже заныли пломбы, и он на всякий случай спустился со стремянки.

– Наконец-то, – сказала Старшая. – Каруми, вставай.

– И-и-и-и… – она попыталась пошевелить ногой. – Не могу.

– Тогда лежи с достоинством. Эрранти, отойди от камина, ты нам нужна тёплой, а не горячей. Килили, разминай пальцы. Экемми, сними уже с себя эту ёлку.

– Это оберег, – насупилась та, словно маленькая девочка, у которой хотят отобрать новую игрушку.

– Обычная картонка, отключи свои инстинкты. Гоша, глину.

Гоша побледнел, но пошёл. Он знал, где лежит глина. В погребе, в ящике под замком, и Гоша дважды в год менял под ящиком газету, чтобы не протекло. Ящик за двенадцать лет открывали трижды. После первого раза в доме исчезла горничная. После второго исчез город на Балканах, но то были лишь слухи.

После третьего раза… а третьего, кажется, и не было никогда.

Пока он ходил, Илтани распорядилась солью.

– Семь мер под порог. Не внутрь, не снаружи, – бормотала она, расхаживая по комнате и разбрасывая повсюду соль. – Пусть полежат, пока лепим.

– А восьмую?

– Восьмую сюда, в чашу.

Слуги понесли соль к дверям. Килили молча сняла перчатки и повесила их на подлокотник, чернильные пятна на правой всё ещё шевелились. Эрранти пересела на дальний стул, сжала руки в латексе и стала похожа на недовольную школьницу, которую попросили не мешать.

– Маклу? – тихо спросила Шамхат.

– Маклу, – подтвердила Илтани. – Только жечь пока не будем. У Килили есть задумка интереснее.