Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

Глава 11
Ты же не думаешь, что я за тобой и в универе присматриваю?

Симку я выплюнул на ладонь между третьим и вторым этажом, когда толпа зажала нас у поворота лестницы и деваться стало некуда.

Лежала она у меня в руке мокрая, тёплая и целиком обслюнявленная. Внутренний бухгалтер тут же выписал предписание: негигиенично, утилизировать, закупить новую. А лучше айфон вместо андроида. Я мысленно показал ему прайс на айфон, и он замолчал, обиженно поджав губы.

Вытер симку о джинсы. Новые, те самые, из «приличного магазина», куда меня Лера загнала чуть ли не под конвоем. Приличный магазин такого обращения точно не предусматривал.

Мультитул выехал из кармана сам, будто дежурил там всё утро. Тонкий стилус заехал в лоток, лоток наружу, симку внутрь, лоток обратно. Проделывал я это на ходу, отпихивая локтями чужие рюкзаки, и пару раз меня прилично шатнуло вместе с перилами.

Телефон завис на «Нет сети» и думал так долго, что я успел прикинуть, а не выкинуть ли этот кирпич в лестничный пролёт.

Потом палочки вспыхнули все разом.

И следом, не давая мне даже порадоваться, упало уведомление. Отправитель: Директор_24.

«Штраф за использование стороннего оборудования связи на территории влияния конкурента: 500 ₽. Инициатива наказуема, Кротов. Но за смекалку хвалю».

Я смотрел на экран и чувствовал, как у меня медленно вытягивается лицо.

Через секунду телефон дрогнул ещё раз.

«З. Ы. Да шучу, шучу. Не делай такое лицо. Ты же не думаешь, что я за тобой и в универе присматриваю?»

Именно так я и думал. Причём давно.

Пальцы застучали сами, без участия головы, которая ещё переваривала слово «конкурент».

«А каким образом вы вообще за мной смотрите вне магазина? Тут тоже камеры на каждом углу?»

Ответ прилетел раньше, чем я успел убрать телефон.

«Кротов, ты меня обижаешь. Я читаю новости, как всякий порядочный работодатель. Про сирену в Промтехе уже написали три канала и даже один паблик с котиками. В комментариях народ проклинает телефонных хулиганов и требует найти студента, который не подготовился к зачёту и решил сорвать пару. Общественность всё объяснила сама, мне только чай допить оставалось».

Пауза, три точки, и добавка:

«Общественность вообще незаменимый сотрудник. Жаль, что не берёт смену в четверг».

Я хмыкнул. Лера, шедшая справа, заглянула в экран, тоже прочитала, но хмыкать не стала.

Следом пришло последнее.

«И вот ещё что. Не геройствуй. Ты нам живой нужен, у тебя вечерняя и ночная смена. Также напоминаю: Магазин ни в чьи разборки не лезет. Для нас все клиенты одинаково любимые. Что сверху, что снизу, что сбоку. Даже если они друг с другом чуточку конфликтуют».

Чуточку, угу.

Я убрал телефон в карман и несколько ступенек прошёл молча.

Директор знал всё. Не примерно, не в общих чертах, а всё. Полторы тысячи человек на лестнице проходили у него по ведомости где-то между «задержка поставки кваса» и «сверить кассу за среду». Спор хозяйствующих субъектов, не более. Два уважаемых клиента выясняют, чья территория, а Магазин стоит между ними с улыбкой и стаканчиком чая и обслуживает обоих.

Красивая позиция. Но только если ты бетонный ларёк, а не студент на четвёртом курсе этой конкретной территории.

– Крот.

Голос Стаса вернул меня на лестницу. Мы почти спустились на второй, толпа чуть поредела. И можно было поболтать друг с другом без риска получить локтём под дых.

Хорохориться Стас перестал совсем. Пальцы, вцепившиеся в мой рукав, ходили ходуном, зубы постукивали, и синюю тряпку он держал у груди, как ребёнок держит плюшевого зайца, когда в квартире гаснет свет.

– Крот, оно же его. Просто. Взяло и… и…

– Дыши, Стас.

– Я дышу! Я дышу, и мне от этого хуже!

С другой стороны его держала Лера. Держала крепко, как медсестра держит пациента, который может куда-то побежать. При этом лицо у неё оставалось совершенно невозмутимым, будто мы ведём перебравшего приятеля с вечеринки.

– Стасик? Стасик, ты чего такой бледный?

Настя и Маша вырулили из потока чуть ниже нас, а между ними, конечно, Вика. Каре, чокер, кожанка, всё по-лериному, только на размер дешевле.

Утром они мне уже посвятили пару ласковых, и Лера тогда подивилась, как легко я их отшил. Вот и второй заход.

– У тебя паничка от сирены, да? – Настя порылась в сумке. – Подыши в пакетик, у меня от кофе остался, чистый почти.

Стас посмотрел на неё, и я увидел, как он собирается всё рассказать. Как открывается рот, как набирается воздух.

– Там щупальца, – выдавил он. – Из туши. Чёрные. По ним формулы бегут, интегралы, оно Марка в стену…

Голос дал трещину на «в стену» и ушёл в сип. Девочки смотрели на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, который вот-вот скажет что-то очень неудобное. И все потом будут это обсуждать в чате.

Я перехватил Стаса за шкирку и слегка развернул к себе.

– У него острое отравление шаурмой, девочки. Ел на голодный желудок, с двойным соусом, в ларьке у метро.

– Фу, – сказала Маша.

– Бе-е-е-е… – добавила Настя.

– Я вас предупреждаю как человек с опытом: отойдите шага на три. Сейчас Стас вернёт всё, что усвоил за неделю. И я сейчас совсем не про формулы.

Расступились они с такой скоростью, будто Стас уже начал. Настя аж пакетик обратно спрятала.

Вика уходить не спешила. Оглядела меня с ног до головы, задержалась на новой куртке, будто прикидывала, откуда у меня такие деньги.

– Ты уже и Стаса заразил своей нищетой, Кротов? Он вчера на своей тачке приезжал, а сегодня тряпку в руках держит.

– Вика, это бесплатная микрофибра. Хочешь, тебе такую же достану?

Она фыркнула и ушла к подружкам, но взгляд у неё остался тот же. Такие взгляды я обычно видел у покупателей, которым не хватило рубля, и они уверены, что это я виноват.

– Шаурма, – тихо сказала Лера. – Ты стал лучше врать.

– Я просто предложил рабочую версию. Тебе не понравилось?

– Понравилось. Меня это и настораживает.

Стас между нами всхлипнул. Коротко, как всхлипывают, когда уже нет сил стесняться.

– Крот. Он же не орал. Ты видел? Марк вообще не орал, – просипел он.

– Видел.

– Почему он не орал?

– Потому что ему, кажется, нечем было орать. Пошли, Стас. Внизу расскажу.

Внизу я рассказывать ничего не собирался, но, главное, что это сработало. Стас не сопротивлялся и позволил нам с Лерой вести себя.

Толпу вынесло к галерее. Стеклянный коридор, тот самый, где всегда дует, будто кто-то забыл закрыть форточку в 1978 году. Поток раздвоился: часть валила дальше по мраморной лестнице в холл, к дубовым дверям, часть по привычке потекла через мост в Литейку. Куда несло нас, я понял не сразу, ноги решили за меня.

У самого входа на мост Лера резко остановилась и полезла в сумку.

Блокнот она открыла на ходу, и я увидел, как у неё дрогнули губы.

Буквы стояли на местах. Строчки больше не уплывали за край, слова читались слева направо, как положено словам. Пара закорючек ещё дергалась внизу страницы, но и они на моих глазах успокоились.

– Вернулось, – сказала она.

– Значит, давление ушло?

– Или его перекрыли чем-то тяжелее. Проверь своё.

Лист А4 в кармане куртки помялся так, что я разворачивал его чуть ли не в четыре руки. Клинопись и формулы пропали. Осталась ровная печать, как из принтера на кассе.

Правил на листе стало три.

«1. Если на полу рассыпана белая пыль или соль, идите. Если пыль чернеет, перешагивайте. Если пыль или чернила складываются в формулы, закройте глаза и сделайте вслепую десять шагов».

«2. Стеклянный мост не выдерживает веса лжи. Во время перехода не обещайте ничего, чего не собираетесь выполнить».

«3. Не поднимайте упавшее, если вам дороги пальцы. Пол сейчас очень голодный».

Лера дочитала через моё плечо и подняла брови.

– Второе мне нравится. Значит, на мосту ты будешь молчать.

– Я вообще редко обещаю. Обещания это дорого.

– Три минуты назад ты пообещал Стасу всё рассказать внизу.

– Это рабочая версия, а не обещание. Есть разница. Юридическая.

Она чуть улыбнулась уголком рта. Стас между нами не улыбнулся, он вчитывался в лист, и в глазах у него плавало что-то очень далёкое.

– «Пол голодный», – прошептал он. – Крот, пол голодный. Это как пол-лава, только голодный? Я по нему… на нём стою!

– Стас, ты по нему уже двадцать лет стоишь. Просто раньше не читал инструкцию.

Мы двинулись в поток, на мост. И вот тут со мной случилось то, что я потом пытался списать на недосып, но не смог.

Толпа шла мимо, бесконечная, мокрые куртки, рюкзаки, вейпы в зубах. И стоило кому-то протиснуться рядом, как у меня в голове всплывала цифра. Не в рублях. Совсем не в рублях.

Первокурсник в пуховике, ржёт в телефон. Год памяти, любой на выбор. Девочка с косичками, прижимает к себе папку. Три капли крови и один разговор с матерью, который она откладывает. Парень с кафедры логистики, знакомое лицо, вечно списывает у меня лабы. Полгода сна, ровно, без сдачи.

Цены выскакивали сами, как ценники на кассе, когда сканер срабатывает раньше, чем ты подносишь товар. И я знал, что они верные. Не догадывался, а знал, с той же уверенностью, с какой знаю, что пачка «Явы» стоит двести десять.

Я тряхнул головой.

Цифры мигнули и погасли. Люди снова стали людьми: мокрые, злые, опаздывающие. Никаких ценников.

Что это было? Квас? Ночью, в Чёрную пятницу, я не выпил положенную порцию в три тридцать три, замотался, забыл. Может, аномальное пойло так работает на отмене: пропустил дозу, и мир на минуту показывает тебе изнанку прайс-листа.

Или это вообще Магазин. Терминал признал меня своим не за красивые глаза, и я знал это, просто предпочитал не вспоминать.

– Денис.

Лера смотрела на меня. Не как обычно, вскользь, а прямо в лицо, и рука её лежала на кулоне.

– Что?

– У тебя глаза. Зрачки. Секунду назад были…

Она не договорила. Присмотрелась ещё раз, покачала головой.

– Уже нет. Потом обсудим.

– Мне не нравится слово «потом».

– Мне не нравится слово «зрачки». Иди.

Пальцы сами полезли под воротник, к значку. С Ильичом у нас договорённость: он меня прикрывает, я его протираю. И если что-то рядом смотрит на меня слишком внимательно, он первый намекнёт.

Значок под пальцами оказался шершавым.

Я вытащил его на свет, заслонив от чужих взглядов ладонью, и внутри у меня что-то тихо просело. «Ржавчина» покрыла звезду целиком, от луча до луча, толстым рыжим слоем, какого на алюминии по всем законам не бывает. Лица не осталось совсем. Ни ухмылки, ни лысины, только рыжая шершавая корка, сквозь которую лишь угадывался овал.

– Ильич, ты чего, – пробормотал я.

Ответить он, разумеется, не мог. Но обычно значок лишь слегка ржавел, а тут он захлебнулся. Значит, вокруг нас сейчас плавало столько дряни, что вождя просто затопило с головой.

Я вернул его под воротник. Пусть переваривает. Ильич и не таких хавал.

На мосту дуло, как всегда. За стеклом торчала труба ТЭЦ, внизу ржавели тупиковые пути, и на всё это никто не смотрел, потому что все смотрели в телефоны. Стекло гудело от ветра и от сотен ног.

А по линолеуму, вдоль стен и между подошвами, лежала белая пыль. Соль. Она хрустела, крошилась, и на моих глазах начинала темнеть.

Не вся, полосами. Как будто кто-то проводил пальцем по белому, и там, где провёл, оставалась тушь. Глянцевая, странно знакомая.

Потом тушь пошевелилась и начала складываться.

Скобка. Знак интеграла, длинный и красивый, будто выписанный старым преподавателем на трёхсекционной доске. Дробная черта. Ещё скобка.

Формула росла под ногами толпы, тянулась поперёк моста, и никто не смотрел вниз.

– Глаза закрыть! – заорал я. – Все, кто идёт, глаза закрыть и десять шагов вперёд!

Разумеется, на меня всем было пофиг.

– Закройте глаза! – Лера умела кричать так, что некоторые люди начали оборачиваться. – Десять шагов вслепую, не смотреть на пол!

Кто-то заржал. Какой-то умник поднял телефон и стал снимать, явно готовя подпись «психи в Промтехе после сирены». Первокурсник в пуховике, тот самый, который стоил год памяти, покрутил пальцем у виска и пошёл дальше, глядя точно себе под ноги.

Стас между нами глаза закрыл сразу и намертво, как ребёнок в комнате страха.

– Я не смотрю, – доложил он. – Крот, я не смотрю, веди. Я впитываю, как ни на одной из лекций.

– Веду.

Чуть впереди в толпе мелькнуло знакомое каре. Вика шла с подружками, что-то громко рассказывала, размахивая рукой с телефоном, и следы её ботинок ложились аккурат на растущий интеграл.

Телефон вылетел у неё из руки на середине жеста.

Вылетел и лёг экраном вниз на пол, ровно между двумя скобками.

Она даже не выругалась, просто наклонилась. Так наклоняются за телефоном тысячу раз в жизни, не думая, потому что других вариантов не бывает.

А линолеум под айфоном поплыл.

Я видел это ясно, до отвращения ясно. Пол вокруг телефона потерял блеск, размягчился, стал похож на мазут. И потянулся вверх. Медленно, ласково, как тянется к руке хорошо прикормленная собака.

Вика уже касалась пальцами корпуса.

Я дёрнулся к ней сквозь двоих людей, отпустив Стаса, ухватил её за плечо и рванул на себя. Резко, всем весом, как хватают ящик, который сейчас упадёт на ногу.

Кто-то поставил мне подножку. Случайно или нарочно, не знаю: чья-то ступня оказалась ровно там, где должна была стоять моя. Я потерял равновесие, попытался удержать нас обоих и понял, что не удержу.

Спина встретилась с линолеумом так, что из меня вышел весь воздух разом.

Сверху со сдавленным писком приземлилась Вика. Лицом мне в шею, коленями куда попало, локтем в рёбра. Каре съехало ей на глаза, чокер ушёл куда-то набок, и на пару секунд мы оба лежали неподвижно, потому что ни у одного из нас не было готового сценария на такой случай.

Вика подняла голову и заморгала.

Я лежал, хватал ртом воздух, смотрел в потолок стеклянной галереи и думал о том, что поясница, вопреки всем ожиданиям, не ноет. Наверное, побочка от адреналина.

Над нами возникла Лера. Стояла она с таким лицом, какое бывает у человека, который ещё секунду назад знал, что делать, и вдруг забыл.

За её спиной Настя и Маша прижимали ладони ко ртам и, судя по трясущимся плечам, хихикали.

– Ну наконец-то, – донеслось от Маши. – А то их брачные игры в ненависть уже надоели.

– Стас, можешь открыть глаза, – сказала Лера сухо. – Тут уже безопасно. Более или менее.

Стас, не убирая ладони от лица, раздвинул пальцы, посмотрел на нас с Викой и снова закрыл.

– Не, я лучше так.

Вика очнулась. Оттолкнулась от меня обеими руками, (рёбра болезненно заныли), вскочила и заорала так, что снимавший умник машинально повернул на неё камеру.

– Ты больной⁈ Ты вообще больной, Кротов⁈ Мой айфон!

Обернулась к тому месту, где он лежал.

Пол там был ровный. Гладкий, тускло-серый, с прежней мастикой в трещинах, и на нём никакого телефона не было. Даже соль вокруг рассыпалась в ровный белый круг, будто её аккуратно разгладили ладонью.

Вика стояла и смотрела. Потом посмотрела на меня. Потом снова на пол.

– Его пнули, – сказала она. И повторила громче, для себя: – Его кто-то пнул. В давке. Там щель у стекла, он туда улетел. Да, точно.

Щели у стекла на этом мосту не было никогда, стык там залили бетоном ещё при Брежневе. Но я промолчал. Лера тоже. Мы стояли и смотрели, как она нагибается, шарит вдоль стены, злится всё сильнее, и как у неё начинают блестеть глаза.

– Он был новый, – сказала Вика уже тихо. Слезы держались на краю, и она держала их изо всех сил, потому что Настя и Маша рядом. – Мне его в сентябре подарили. Ты понимаешь, дебил, что ты сделал?

Я понимал, что сделал. Просто объяснить это у меня не получилось бы даже за три пачки хорошего чая.

– Прости, Вика, – сказал я. – Толпа.

Она посмотрела на меня так, будто теперь навсегда запомнила моё лицо, куртку и цену куртки.

– Пока не вернешь, – процедила она. – Я от тебя не отвяжусь!

Потом развернулась и пошла к Литейке, а подружки побежали за ней, на ходу оглядываясь на меня с смешанным выражением. У Насти на лице читалось «ну ты и придурок», у Маши, кажется, что-то другое. Неразборчивое.

В этот раз они избрали маршрут, свободный от соли. Ну хоть какой-то плюс.

Но стоило им отойти подальше, как из-под пола снова выступила соль, блокируя нам проход.

Вот блин… Придется закрывать глаза, чего в такой толпе делать очень не хотелось.

Лера протянула мне руку и рывком подняла с пола.

– Спину не отбил?

– Нет. Даже не ноет. Отмечу в дневнике как аномалию.

– Отлично. Десять шагов, – сказала она. – Глаза закрыть, мальчики. И не спорьте!

Я закрыл глаза. Взял за локоть Стаса, который так и стоял в потёмках, крепко и надёжно, и пошёл. Под подошвами хрустела соль, стекло гудело от ветра, а пол под нами лежал ровный, гладкий.

И очень сытый.

Глава 12
Я жду у северных ворот

Первые три шага я считал вслух, потому что Стас требовал доказательств, что мы вообще движемся.

– Четыре, – сказал я. – Пять. Стас, если ты сейчас откроешь глаза, я тебе их закрою обратно, без твоего «да, конечно».

– Не открываю! Я вообще не хочу их открывать, я бы так до пенсии ходил.

Под подошвами хрустела соль. Слева гудело стекло, справа кто-то ржал и снимал нас на телефон, а в спину кто-то толкался. Идти вслепую сквозь толпу оказалось примерно так же уютно, как идти вслепую сквозь джунгли.

На шестом шаге кто-то взял меня за свободную руку.

Ладонь показалась мне маленькой, детской почти, и ледяной, будто её держали в морозилке рядом с пельменями. Пальцы вцепились в мои не сильно, но цепко, так держатся за поручень в автобусе, когда водитель тормозит на повороте.

Какая-то студентка, решил я. Первокурсница, услышала про десять шагов, испугалась и схватилась за ближайшую руку.

Молодец, девочка. Одна из полутора тысяч вычленила верную инфу.

Я сжал ладонь в ответ и потянул её вперёд вместе с собой.

– Семь. Восемь.

У самого уха, тихо, так что сквозь гул моста я едва расслышал, кто-то выдохнул:

– Спасибо…

– Девять. Не за что. Десять.

Я открыл глаза.

Мост кончился. Впереди начиналась Литейка, красный кирпич, узкие окна, а прямо перед носом стояла Лера и смотрела на меня с тем выражением, с каким проверяют, все ли пальцы у меня на месте.

Слева Стас, зажмурив глаза, с тряпкой у груди.

Справа никого.

Я поднял правую руку. Пустая. Пальцы ещё помнили чужой холод, будто я подержал жестянку с колой, и я даже успел покрутить головой в поисках маленькой фигурки в толпе. Толпа состояла из рюкзаков и спин. Никаких первокурсниц с ледяными ладошками.

– Ты кого ищешь? – спросила Лера.

– Э-э-э… Кто-то мне «спасибо» сказал.

– За что?

– За то, что провёл.

Она перевела взгляд на мою пустую руку, потом на мост, потом снова на меня. Ничего не сказала. Просто взяла Стаса под другой локоть, и мы пошли дальше.

Я сунул правую руку в карман и там сжал в кулак, потому что она не желала согреваться.

…Литейку мы пролетели быстро, по узкой лестнице вниз, мимо деканата с распахнутой дверью, где какая-то тётенька орала в трубку «по инструкции, по инструкции же!». Дубовые двери здесь были поменьше, чем в главном корпусе, и в них уже не толкались, а вываливались.

Мы вывалились вместе со всеми.

Холодный декабрьский воздух ударил в лицо, и первое, что я услышал снаружи, было ржание. Не лошадиное, но близко, студенческое.

Студенты стояли кучками вдоль дорожки, курили, парили клубничным вейпом и ржали, потому что пары отменили, а больше ничего в этой жизни для счастья не требовалось.

– Ребят, у меня физра слетела! Я год этого ждал!

– Кто-то на лекции по матану так испугался, что здание подпалил, легенда.

– Респект таким парням.

Вдоль ограды стояли три пожарные машины и две скорые. Мужики в оранжевых куртках разматывали рукава с той неспешностью, с какой разматывают рукава люди, которые уже поняли, что их услуги здесь особо не нужны. Полицейская «Гранта» мигала синим у ворот, никого задерживать не спешили.

Из окон третьего этажа главного корпуса тянулся дым. Жидкий, серый, не дым даже, а будто кто-то забыл выключить чайник в кабинете.

Я поднял голову и окинул Грошку взглядом целиком.

И понял, почему Стас у меня под локтем перестал дышать.

Народ вокруг тоже смотрел на здание и снимал. Я слышал разговорчики.

– Смотри, из-за пожара смог какой-то, свет так преломляется, прикольно.

– Да не, там верняк фундамент поплыл. Оно просело, видишь? Реально криво стоит, я вчера ещё заметил.

– Мам, да я норм, тут просто корпус горит… нет, это не я, я на улице, всё, пока.

Фундамент у них поплыл, пф-ф-ф-ф. Хорошая версия. Я бы её тоже оставил, если бы мог.

Главный корпус дышал. Бетон на уровне четвёртого этажа ходил волнами, мерно и тяжко, как бок огромного животного, которое загнали и оно лежит и не может отдышаться. Окна аудитории четыреста два на каждом вдохе вспучивались наружу и втягивались обратно, и стекло при этом не билось.

Поверх всего здания, от крыши до крыльца, лежали цепи. Не железные, а из формул. Длинные белые строчки, знаки, дроби, скобки, они опутывали корпус, перехлёстывали углы, стягивали этажи, и там, где строчка натягивалась туго, из бетона выступала белая соль. Кто-то пытался удержать девятиэтажку от того, чтобы она разошлась по швам. Держал её тем, что умел лучше всего: математикой, этой бессердечной сукой.

А с неба шли иглы.

Я не сразу понял, что это. Сначала показалось, солнечные лучи сквозь облака, серебристые, тонкие. Потом глаз поймал масштаб. Каждая игла была толщиной с трамвай, и уходила вверх дальше, чем облака, дальше, чем я вообще готов был смотреть. Одна пронзала крышу Грошки насквозь, точно в том месте, где должен был быть машинный зал лифтов. Вторая входила в землю у самого основания, у крыльца, в фундамент, и там, где она входила, асфальт по краям белел и крошился инеем.

Ещё две висели в воздухе, ещё не опущенные. Ждали.

А снизу, из-под фундамента, навстречу иглам тянулись корни. Чёрные, глянцевые, толщиной с несущую колонну. Они выбирались из подвальных окон Литейки, из-под крыльца, из вентиляционных шахт, оплетали стены, обвивали цепи из формул, и всё это вместе выглядело так, будто дерево и удавка договорились удержать один и тот же дом.

По корням бежали уравнения. Мелкие, белые, как меловая пыль.

– Крот, – очень тихо сказал Стас.

– Да.

– Это тоже не проектор?

– Стас, для проектора нужен экран. Покажи мне экран.

Стас стоял, задрав голову, приоткрыв рот, и, кажется, впервые за двадцать лет смотрел на что-то, не прикидывая, как это будет выглядеть в сторис.

Лера рядом крутила серебряное кольцо на большом пальце. Быстро, круг за кругом.

– Сёстры бьют сверху, – сказала она. – Он снизу. Здание между.

– Как батон между двумя голодными.

– Скорее как канат.

Мы отошли от крыльца подальше, к газону у ограды, где уже стояла редкая цепочка студентов. Оттуда обзор был лучше и людей меньше. Именно здесь я и заметил, что не у всех, кто выбежал из Промтеха, всё в порядке с головой.

Первыми попались девочки.

Четыре первокурсницы сидели прямо в лужах у бордюра. Не на бордюре, не на сумках, а в лужах, в ледяной декабрьской воде, в тонких колготках и коротких куртках. Они не плакали, не дрожали и не переговаривались. Просто сидели, глядя перед собой, и глаза у них потемнели, будто в них кто-то выключил свет и не собирался включать.

Фельдшер из скорой, молодая тётка в синем, присела рядом и попыталась поднять ближайшую под мышки.

– Девочка, вставай, ну вставай, ты же простудишься, замёрзла вся.

Девочка подняла на неё пустой взгляд.

– Зачем вставать, – сказала она глухо. – Зима длинная. Жизнь длинная. А автобус всё равно не придёт.

Фельдшер отпустила её плечи и растерянно оглянулась, ища кого-то старшего.

– Я их видела, – сказала Лера. Сказала так тихо, что я скорее прочёл по губам. – На лестнице. Они бежали прямо по чёрной соли, все четверо, я крикнула им, а они смеялись.

– Правило первое.

– Правило первое. Нарушено начисто.

И тут до нас долетели громкие крики.

…Парня в очках я знал. Тихий отличник с потока, вечно на первом ряду, вечно с тетрадкой в клеточку. Парниша из той породы, что здоровается с преподом за руку и извиняется перед дверью, если задел её плечом.

Сейчас он с размаху лупил рюкзаком крепкого здоровяка с потока, да так быстро и мощно, что здоровяк не успевал закрыться.

– Ещё раз назовёшь! – рюкзак врезался в плечо. – Ещё раз! Скажи ещё раз «ботан», ну! Скажи, сучка!

Здоровяк не говорил. Он пятился, выставив руки, в глазах плескался ужас пополам с недоумением. Как это вообще возможно, что его, кабана сто кило, гоняет по газону очкарик весом в пятьдесят килограммов с рюкзаком?

Потом здоровяк упал от особо мощного удара. Очкарик не остановился.

Костяшки у него были стёрты в кровь, я видел даже отсюда, и он этого не замечал. От спины и плеч его куртки шёл пар. Не дыхание на морозе, а именно пар, как от мокрой тряпки на батарее. Вокруг стояли и смотрели, никто не подходил, потому что подойти означало огрести рюкзаком.

Растащили их трое мужиков в оранжевом. Один отшвырнул рюкзак, второй и третий заломили очкарику руки за спину. Тот дёргался и рычал, и в глазах у него горело что-то оранжевое, что не должно гореть у студента в четверг днём. Пожарный, державший его, вдруг отдёрнул ладони и потряс ими, будто обжёгся.

– Эрранти, – сказала Лера. – Не сама. Но рядом прошла.

– Хто?

– Денис.

– Ладно, позже.

Стас смотрел на это, и по его лицу было видно, как в голове у него один за другим лопаются пузыри уверенности в устройстве мира.

Ещё одного бедолагу мы нашли на клумбе.

Парень ползал на четвереньках по грязному газону и собирал мелочь. В давке из карманов у людей вытряхнуло монеты, десятки, пятаки, рубли, и он выбирал их из грязи один за другим, торопливо, будто кто-то мог опередить. Изо рта у него тянулась слюна, а в глазах бегал такой счётчик, что я узнал его сразу.

У самого такой. Только у меня он на кассе подрубается, а у этого теперь на постоянку.

– Восемьсот сорок два, – бормотал он. – Восемьсот сорок два рубля, это уже шаурма, это уже метро туда-обратно, это уже жить можно, куда, куда ты, лежи…

Он придавил ладонью закатившуюся десятку, поднял на нас глаза и улыбнулся широко и бессмысленно.

– У вас, случайно, ничего не выпало? Я подберу. Бесплатно. Просто себе.

– Каруми, – сказала Лера.

– Уверена? – как бы невзначай спросил я, хотя понятия не имел, о ком она. Хотя догадывался.

– Денис, я эти симптомы знаю в лицо. Видела уже, и не раз.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем требовала шутка.

А потом я почуял запах. Сладко-ядовитый, знакомый до боли в зубах. Клубничная «ёлочка». Та самая картонка для автомобиля, за девяносто рублей, из коробки у кассы.

Возле ларька с шаурмой у ворот стоял парень. Но шаурма ему была по барабану. Он ел конспект по матану. Вырывал из тетради в клеточку по листу, складывал вчетверо, засовывал в рот и жевал, с хрустом, старательно, глотая сухую бумагу кусками. На лице у него было выражение полного покоя.

Шаурмист за окошком молча смотрел на это и, кажется, взвешивал, не пора ли закрываться.

– Ты чувствуешь? – спросил я.

Лера потянула носом.

– Клубника. Дешёвая.

– Это моя клубника. Я её продал в Чёрную Пятницу. По заказу с клинописью.

Она закрыла глаза на секунду. Открыла.

– Ты продал вавилонским демонам автомобильные ёлочки?

– Товар пробит, чек выдан, претензий не поступало. Я не спрашиваю у клиентов, куда они вешают освежитель.

Парень у ларька дожевал страницу с пределами и потянулся к следующей.

– Экемми, – тихо произнесла Лера. – Сестра, которая всё время что-то жуёт, глядя в пустоту. Кажется, сегодня она поделилась привычкой.

Над нами что-то хрустнуло.

Звук шёл сверху и одновременно изнутри головы, мерзкий, с влажным треском, каким ломается сырая кость. Я поднял голову.

Одна из игл, та, что входила в крышу, переломилась. Не у основания, а посередине, и верхняя её часть уползла обратно в небо, будто её рывком выдернули. Нижняя, обломанная, осталась торчать из крыши, и по ней, по серебряному боку, вниз, к земле, покатилась капля.

Красная, размером с легковушку.

Она сползла по игле, набирая скорость, сорвалась с обломанного конца и рухнула на асфальт перед крыльцом, и я готов был поклясться, что услышал, как она шлёпнулась.

– Кирпич! – заорал кто-то у крыльца. – Отойди, с крыши сыплется!

Народ отпрыгнул. На асфальте лежала гора красных обломков, кирпичная крошка, пыль. Пожарные заорали, натянули ленту, ещё несколько человек достали телефоны.

Я смотрел на красную лужу, которая для всех была кирпичом, и видел, как асфальт вокруг неё темнеет, впитывая. Корни у основания корпуса дрогнули и потянулись к луже, как тянутся к воде.

Лера выдохнула сквозь зубы.

– Они его недооценили, – сказала она. – Пришли, как приходят к мелкой сошке. А он под этим зданием с семьдесят восьмого. Сорок лет страха перед сессией. Сорок выпусков.

– И?

– И сейчас сёстрам будет больно. Очень. Будет ответка.

Вторая игла, та, что у фундамента, задрожала. Иней вокруг неё пошёл трещинами.

– Крот.

Голос Стаса вернулся к нему не целиком, но хотя бы отдельными словами.

– Крот. Лера. Я вас очень прошу. Как человек… кхе-кхе… который вчера ещё был нормальным. Объясните мне, что происходит. Только один раз, по-человечески, без «пошли, потом расскажу».

Мы с Лерой переглянулись.

– Паранормальщина, – сказал я.

– Паранормальщина, нахрен, – одновременно со мной произнесла Лера, и это было так на неё непохоже, что я даже обернулся.

– Она реальна. Не проектор, не аниматроника и не то, чем твой батя, возможно, занимается по вечерам. Она есть, была и будет, а видим её только мы с Лерой. Ну, теперь и ты тоже.

– Поздравляю с прозрением, – сказала Лера. – Возврата нет, чек не выдаётся.

Стас переводил взгляд с неё на меня, с меня на здание, с здания на кирпичи, которые не были кирпичами. Открыл рот. Закрыл.

– Это как… как очки. Которые надел, а снять нельзя?

– Примерно.

– И все эти чуваки, – он кивнул на первокурсниц в лужах, на очкарика, которого запихивали в скорую, на парня с конспектом, – они тоже?

– Нет. Они просто не по той соли прошлись.

Стас думал. Долго, старательно, я почти слышал, как в голове у него проворачиваются шестерни, которые до этого лет двадцать не трогали.

Потом он кивнул. Медленно, как человек, который подписывает договор, не читая.

– Окей, – сказал он. – Окей. Я понял. То есть я не понял, но я… окей. Так даже проще. Значит, я не сумасшедший.

И он почти улыбнулся. Тряпку разжал, впервые за час, и она повисла у него в пальцах обычной синей микрофиброй.

И тут затрезвонил телефон.

Не мой, у моего звук другой. Стас вздрогнул и полез в карман, во второй, в третий, пока не выудил старую бабушкину трубку. Тот самый айфон четвёртой модели, с треснувшим экраном и симкой пенсионерки, через который он скорей всего и нашёл своего решалу.

Экран горел. Стас поднёс его к глазам, и я увидел, как у него дрожат руки, потому что дрожал сам экран. А потом показал нам.

Сообщение из закрытого чата, тот самый, о котором он нам рассказывал на крыльце утром, с гордостью первого в жизни удачного знакомства.