Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Глава 6
Ритуал Маклу

Особняк, которого нет на карте

Гоша вернулся с подносом, на котором лежал ком глины размером с человеческую голову. Сырой, тёмный, влажный.

Запах наполнил комнату. Мокрая земля, гниющие венки, тот сладковатый привкус, что стоит над свежими ямами в ноябре у берегов Тигра. Экемми принюхалась было по привычке, но передумала и спрятала нос в воротник.

Илтани закатала белые рукава до локтя. И опустила руки в глину.

Лепила она молча. Гоша за двенадцать лет видел Старшую разной. Видел, как она одним движением брови складывала пополам автомобиль вместе с куском проспекта. Видел, как она час не моргая гипнотизировала лот на аукционе, и тот сам приезжал к ней на каминную полку.

А то, как она заваривала чай, было страшнее всего, потому что чай получался идеальный.

Но такой сосредоточенной, как сейчас, он её не видел.

Пальцы Старшей двигались, как у ювелира и как у мясника сразу. Глина под ними мялась без сопротивления и ложилась туда, куда велено… а куда не велено, не ложилась.

Сперва вышел прямоугольник. Высокий, узкий, в девять полосок, которые Илтани прочертила ногтем одну под другой. Окна она продавила, ряд за рядом, одинаковые, тёмные, и глина под ногтем чуть темнела, будто внутри окон уже кто-то выключил свет.

Перед прямоугольником вырос порог. Широкий, тяжёлый, с двумя приплюснутыми колоннами по бокам, каких уже лет пятьдесят никто не строит.

– Пастух приходил, – сказала Илтани в глину.

Никто не переспросил.

– Пришёл к мальчику на порог, посмотрел жёлтым глазом и ушёл. Псу мало клуба, он кусает всех подряд, и уже сунул нос к прилавку. Профессор… – ноготь прорезал длинную канавку, – Профессор копит студентов. Стягивает их в свой подвал, как белка орехи, и думает, что мы не считаем.

Рядом с высоким корпусом вырос второй. Низкий, длинный, в два этажа. Этот Илтани лепила иначе, крупными мазками, и стенки выходили толстые, как у старой кладки. Окна прорезала узкие, точно бойницы.

Между двумя корпусами она протянула переход. Тонкий, хрупкий, на уровне третьей полоски. Мостик, который вроде бы соединяет, а на деле висит и дрожит от любого сквозняка.

– Пришло время, – Илтани разгладила переход мизинцем, – напомнить Третьему Риму, у кого тут право первородства. Вавилон стоял, когда в лесах у этой реки ещё волки выли. Вавилон будет стоять и после.

С краю, чуть в стороне, вырос последний кусок. Башня, глухая, без окон вовсе. Илтани вылепила её тремя движениями и больше к ней не притронулась, будто трогать её лишний раз было неприятно даже ей.

Пальцы вышли из глины чистыми. Ни следа под ногтями, словно грязь боялась осквернять плоть Старшей Крови.

– Готово, – сказала она.

На подносе стояло здание. Высокий серый ящик и длинный низкий сарай, стеклянный мостик между ними и слепая башня в стороне. Маленькое, с ладонь, но такое точное, что казалось, если наклониться, разглядишь надписи на ступеньках.

И в этот момент запах сменился.

Влага и сырость ушли. На их место пришёл мел. Обычный, школьный, тот, что скрипит по доске и остаётся на рукаве. За мелом потянуло старой бумагой, пылью с верхних полок, ещё чем-то тёплым и электрическим, как из-за гудящего системного блока.

А ещё, если принюхаться, сосисками в тесте.

Гоша принюхался. Гоша не ел с утра, и от этого запаха ему на секунду стало тоскливо и захотелось домой.

– Оно живое, – сказала Экемми из своего белоснежного воротника. Тихо и без аппетита.

Белый и пушистый воротник на глазах начал расти и увеличиваться в размере. Без видимой причины.

– Оно давно живое, – Илтани вытерла руки о полотенце, которое Гоша подал и при этом сам не помнил, как. – Килили.

Килили встала.

Шляпу она оставила в кресле. Вуаль подняла, и Гоша немедленно уставился на носки собственных ботинок, потому что на лицо Килили смотреть было нельзя. Успел заметить только, что глаза сегодня синие. Холодные, с чёрными стрелками.

Последний год у госпожи Килили были только такие глаза.

Слуги как раз вернулись от дверей с чашей, куда собрали назад всю рассыпанную соль. Соль осталась на вид та же, но что-то с ней сделалось. Крупинки потемнели по краю, будто каждая за десять минут под порогом успела повидать, кто входил в дом, а кто выходил.

– Соль из-под порога знает, где внутри и где снаружи, – Илтани кивнула на чашу. – Пусть покажет и ему.

Килили выбрала иглу. Не самую длинную, среднюю, размером с указательный палец. Окунула в соль до половины, повернула, вынула. Соль осталась на серебре тонкой коркой.

Потом подошла к подносу.

Иглу она держала как хирург, тремя пальцами, локоть на весу. Остриё коснулось крыши высокого корпуса, ровно посередине.

Пошло вниз, медленно. Глина хрустела. Не так, как хрустит земля, а как хрустит мелок, когда его давят в кулаке. Килили вводила иглу миллиметр за миллиметром, останавливалась, чуть поворачивала, слушала и шла дальше.

– Первый этаж, – сказала она через минуту. – Пусто. Второй… тоже. Третий. Тут кто-то не спал три ночи. Четвёртый.

Игла вошла ещё на волос.

– Четвёртый полный, – Килили наклонила голову. – Там сидят. Много. Рядами. И боятся.

– Чего? – спросила Шамхат.

– Что их вычеркнут.

Игла ушла до половины, и из прокола потекло. Выступила капля чего-то чёрного, густого, как смола, и медленно поползла по серебру иглы вверх.

Чернила?

Они добрались до середины. Капля упала на поднос и растеклась. Но растеклась не пятном. Гоша, стоявший в шести шагах, отчётливо видел, как чёрное ложится углами и чертами, как выводится дробь, за дробью тянется знак интеграла, а под интегралом появляется значок, которого Гоша не знал, потому что бросил институт на втором курсе.

Формулы дышали. Дроби пульсировали, будто пытались сократиться сами. Одна из них дошла до знака «равно», замерла, и Гоша готов был поклясться, что она ждёт ответа.

Никто не двигался.

Эрранти сжала кулаки, и под латексом мигнуло оранжевым, но она сама зажала правую руку левой и сидела так. Каруми приподнялась на локте и смотрела, забыв про поясницу. Намтару молчала, и в этом молчании впервые за утро не было скуки.

Килили вынула иглу. Чёрная, вся в чернилах, она вышла с мокрым звуком, как из живого.

Вторую иглу она выбрала подлиннее. И теперь целилась не в крышу, а в купол над главным входом, в тот приплюснутый холмик между колоннами, где в настоящем здании висит, наверное, герб, или часы, или ещё что-нибудь важное.

Остриё коснулось глины.

И глина не пустила.

Гоша услышал это раньше, чем увидел. Тонкий, жалобный скрип металла, который упёрся во что-то, чего быть не должно. Килили нажала. Игла выгнулась дугой, серебро побелело на сгибе.

Под остриём глина стала камнем. Не затвердела, а стала, сразу, на всю глубину, как будто внутри макета кто-то повернул ключ.

Килили нажала ещё раз. Игла скрипнула и погнулась совсем, уголком, как скрепка.

– Он забаррикадировался, – прошипела она, и в её голосе прорезалось то, чего сёстры не слышали от неё десятилетиями: злость. – Изнутри. Илтани, там столько слоёв паранойи, что можно резать и продавать кусками. Он там, как в бункере, и каждую ночь докладывает ещё кирпич.

– Ничего, – Илтани улыбнулась. Не губами, глазами. – Сделанного достаточно. Отличная работа, сестрёнка.

– Я не закончила.

– Ты закончила. Теперь позволь мне.

Килили поджала губы, но отступила на шаг. Гнутую иглу она не бросила, а сунула за манжет, себе. Гоша заметил и решил, что об этом не думает.

Илтани выбрала самую длинную.

Ту, что лежала в коробке отдельно, и была длиннее ладони. Шамхат покупала её, глядя мальчику в глаза, и мальчик глаз не отвёл. Игла тогда легла на прилавок с чистым звоном, и терминал, кажется, довольно заурчал.

Старшая опустила её в соль целиком. Держала долго, пока соль вся не потемнела.

– Мы посмотрели, что у него на крыше, – сказала она. – И поскреблись в дверь. А теперь посмотрим, что он прячет в погребе.

Иглу она вогнала одним движением.

В основание, в стык между высоким корпусом и низким, в самый низ, туда, где макет стоял на подносе и где у настоящего здания лежал бы фундамент.

Звук был омерзительный.

Гоша слышал, как ломается камень. Слышал, как рвётся металл, как хрустит кость, как трещит лёд в марте. Ничего похожего. Это был влажный, глубокий хруст, с чмоканьем, как если проткнуть тяжёлый кокон и попасть во что-то живое, что там дозревает.

А потом макет затрясся.

Мелко, часто, всей своей глиняной массой. Окна в высоком корпусе дрожали, и Гоше показалось, что за ними что-то мельтешит. Стеклянный мостик между корпусами качался, вот-вот сорвётся. Только глухая башня стояла как вкопанная, и от неё по подносу пошла трещина.

Соль вокруг основания почернела. Кольцом, ровно, как выгорает трава вокруг места, куда что-то пылающее упало с неба.

Из прокола зашипело.

Оттуда, где вошла игла, выползло нечто тонкое и чёрное. С мизинец длиной, гибкое, сплетённое как будто из тех же чернил, что растеклись формулами по подносу. Оно приподнялось, качнулось и вслепую потянулось к пальцу Илтани.

Старшая руку не убрала.

Отросток коснулся соли на её коже и сгорел. Без огня, с шипением, свернулся в чёрный узелок и осыпался пеплом на поднос. Пепел лёг ровно в одну из формул, туда, где та ждала ответа после знака «равно».

Формула перестала пульсировать.

В гостиной стало очень тихо. Даже крошки сухариков под ногами у Эрранти, кажется, притихли.

Первой заговорила Экемми. Она высунула лицо из воротника целиком, чего не делала с падения Константинополя, и смотрела на поднос без своей ленивой поволоки.

Белый воротник разросся настолько, что скрыл все тело Экемми вместе с платьем. Теперь он скорее напоминал дорогую шубу.

– Илтани, – прошептала она. – Илтани, страхи людские текут, они как компот. А это… – Экемми невольно провела языком по губам и, кажется, сама этого не заметила. – Там что-то огромное выращивают. Не для себя, оно в него уже не поместится. Для кого-то ещё.

– Или для чего-то, – добавила Килили.

«Оно тёплое, – отозвалась из угла Намтару. – Я его чувствую отсюда. Оно спит и ест во сне. И ему сладко. Сестра, и оно там не одно».

– Знаю, – кивнула Илтани.

– И ты довольна? – Эрранти придерживала правую руку левой. – Илтани, родная, я тебя не узнаю. Ты стоишь с таким лицом, как будто выиграла в карты.

– Я и выиграла. – Старшая смотрела на макет. Тот трясся уже реже, как больной, у которого спадает жар. – Мы знали, что там кто-то спит. Профессор кормит его с семьдесят восьмого и думает, что держит на цепи. Пёс ходит вокруг и не суётся. Пастух пришёл посмотреть. А мы сегодня впервые его… – она коснулась серебряной иглы, торчащей из глины, – пощекотали.

Каруми на софе слабо кашлянула.

– И что теперь?

Илтани вытерла палец о полотенце, и на полотенце остался след, чёрный, с солью.

Она прищурилась на макет с тем удовольствием, с каким смотрят на медленно закипающий чайник.

– Да ничего. Просто дождаться, когда иглы дойдут до внутренних органов.

Макет дрогнул последний раз и замер. Из прокола на крыше медленно выкатилась ещё одна капля чернил, доползла до края подноса, повисла и не упала.

Гоша посмотрел на неё, на Старшую, на свою стремянку и вдруг с нежностью подумал про люстру.

– Гоша, – сказала Илтани, не оборачиваясь. – Убери с пола сухарики. Они тут не к месту. А ты, сестра, прекрати мусорить.

– Хорошо, Старшая, – Эрранти скрипнула зубами.

Денис

Проснулся я от того, что у меня на груди кто-то… ну как минимум проводил аттестацию.

Котя сидел ровно посередине, лапы сложил аккуратно, хвост обернул вокруг себя и смотрел мне в лицо с выражением человека, который открыл мой личный KPI за квартал и остался недоволен.

В переводе с котиного этот взгляд означал одно: «Подчинённый, где еда?»

– Доброе утро, начальник, – сказал я и попробовал повернуть голову.

Шея ответила хрустом, как пакет «Кириешек», на котором я, собственно, и лежал. Постель я себе соорудил из четырёх пустых коробок, сверху бросил байковое одеяло и куртку. Спина ныла так, будто ночью я «разгружал» не краба, а «Газель» с плиткой.

Раскладушку с матрасом я вчера отдал Швабре и лично затащил в инвентарную. Где она, собственно, и переночевала.

Туда же отправился и обогреватель «Козёл». Мне он особо не нужен, после того, как я начал лучше переносить холод.

Сунул руку под куртку, нащупал пачку. Десять тысяч долларов, ледяные, все с одинаковым серийным номером, привет от невидимого друга из «Полночи». Плюс восемьсот тысяч на балансе за одну Чёрную пятницу, если Терминал ночью ничего не переиграл.

Я лежал и переваривал этот расклад. Человек на прямой дороге к статусу «миллионер» спит на коробке от «Кириешек», потому что испугался, что его сменщица-инвентарь замёрзнет на бетоне. Дед бы сказал: сердце у тебя, Денис, есть, а вот мозгов на матрас не хватило.

– Сейчас покормлю, – сообщил я Коте. – Только сначала проверю, не сожрала ли нашего стажёра сырость.

Котя спрыгнул с меня с видом «ловлю на слове» и потрусил к двери первым.

Инвентарная встретила хлоркой и лимонным ароматизатором, от которого хочется чихнуть ещё до вдоха. Я приоткрыл хлипкую дверь и заглянул.

Швабра спала на раскладушке в позе, которую я до этого видел только у кукол в подарочных коробках: вытянулась струной, руки сложила на груди, голова строго по центру подушки. Одеяло не сбилось, ни одна волосинка не выбилась из причёски. Дышала она ровно и очень тихо, как будто стеснялась тратить воздух.

А на полу рядом с раскладушкой лежали обломки вчерашнего стеллажа. Того самого, который ночью превратился в груду металла из-за одного озверевшего морепродукта.

Только теперь это была не груда. Уголки лежали к уголкам, полки к полкам, всё рассортировано по длине, а сверху отдельной башенкой стояли гайки. Выкрашенные детали справа, некрашеные слева.

Она успела сделать это одна, в темноте, без единого звука, пока я уже давно провалился в сон.

Я постоял, глядя на эту выставку складского порядка, и почувствовал, как сама мысль «инвентарь номер два» скребёт где-то внутри, как заноза от этих же черенков. Человек не может быть шваброй, даже если Магазин так записал. Даже если этот человек гнёт клешни толщиной с бревно.

Другое дело, что нормальное имя ей подобрать не получалось. Я тестировал ночью. Катя, Оля, Кристина, даже Настя на всякий случай. И так далее.

Она на все смотрела одинаково: чуть наклонив голову, как зависший монитор, и ждала, когда я скажу что-то по делу. Например, где ведро.

Может, Лера подскажет. У девчонок же есть какие-то свои женские каналы связи или типа того? Пусть подключится к стажёру по женскому вай-фаю и наладит контакт. Хотя, зная Леру, начнёт она с вопроса, чем девушка опасна, а не как её зовут.

Я прикрыл дверь и вернулся в подсобку. Телефон на коробке дёрнулся и завибрировал ещё до того, как я до него дошёл.

«Директор_24. Входящий вызов».

Сам звонит, как живой человек, без голосовух. Либо хвалить будет, либо увольнять, третьего в его репертуаре, уверен, нет.

– Кротов, доброе утро, – сказал уверенный баритон, и на фоне как обычно звякнула ложечка о фарфор. – Жив? Кот жив? Точка стоит?

– Всё на месте, – ответил я, садясь на коробку. Котя устроился рядом и принялся вылизывать белый «носочек» лапки с таким усердием, будто его тоже слушали. – И я сам тоже на месте. Вроде бы.

– Отлично. Тогда слушай сюда, потому что повторять не буду. Я посмотрел отчёты за ночь. Кротов, ты молодец.

Я замер. Даже кофе не успел заварить, а мне уже такие жуткие вещи говорят. За всю Чёрную Пятницу не было так страшно.

– Чёрная пятница закрыта с результатом выше плана на сорок процентов. Ни одного трупа среди клиентов, кассовый разрыв ноль, красный дождь пережили без потерь стекла. По продажам точка в Чернопрудово вошла в топ-15 по Москве.

– По Москве? – переспросил я. – В смысле, в Москве есть ещё точки? С такими же… продуктами?

– А ты думал, ты один такой уникальный? – В голосе Директора прорезалась гордость, как у отца на утреннике. – Кротов, если ты ещё не понял, мы сеть. Причём серьёзная. У нас точка в Капотне, которая работает только в отражениях витрин, и попробуй туда не завези молоко. У нас павильон на Таганке, который принимает оплату исключительно зубами, и, заметь, ни одной жалобы в книгу отзывов. Есть ларёк в Бутово, который работает сам по вторникам, независимо от того, пришёл ли продавец.

– Автоматика с ИИ?

– Не-е-е, какой ещё бездушный ИИ, ты что, мы за людей горой, Кротов. Просто продавец в точке Бутово… он оттуда с девяносто третьего не выходил. Дверь заварил капитально изнутри, но план выполняется стабильно, – в трубке раздался щелчок калькулятора. – В общем, до «Пятёрочки» по количеству точек мы, конечно, пока не дотягиваем, но у нас всё впереди. Средний чек по сети, между прочим, выше.

– Средний чек в чём измеряется?

– Кротов, не задавай вопросы, ответы на которые снизят тебе психоустойчивость перед завтраком.

Я потёр шею и решил, что раз уж он в благодушном настроении, можно чуть пощупать границы. И вообще, это редкий случай, когда директор не подрубает свой газлайтинг, а говорит правду про паранормальщину как есть, это надо ценить.

– Давайте угадаю… А точка на Чистых Прудах, я правильно понимаю, работает только с клиентами из девятнадцатого века? А филиал под Химками обслуживает грибницу, которая разумнее половины Госдумы?

Я это чисто наугад брякнул, желая его позлить, выдумав на ходу и про девятнадцатый век и про грибницу. Однако реакция Директора меня… удивила.

Ложечка звякнула дважды, что у Директора, видимо, означало смех.

– Кротов, Госдуму не трогай, у нас с ними договор поставки. А грибница, к твоему сведению, выполняет план третий год без единого штрафа, не спит на коробках от сухариков и не хранит инвентарь на раскладушке. Хочешь, переведу тебя туда стажёром? Она отличный наставник. Медлительный, но очень терпеливый.

– Я подумаю над предложением, – дипломатично ответил я, но по спине пробежали мурашки.

– Подумай. А пока думаешь, запиши: если на следующих эвентах войдёшь в топ-10 по Москве, будет бонус. Хороший по-настоящему, не как эти твои крошки за Кириешки. А если дойдёшь до топ-3, познакомлю тебя с Олегом с Кутузовского.

– Кто такой Олег?

– Олег держит первое место по Москве уже сорок лет. Кремень, а не человек. – Голос Директора стал почти нежным. – Правда, от Олега там осталась только кассовая дисциплина и правая рука, но рука, Кротов, золотая. Сдачу считает быстрее тебя.

Я замер с телефоном у уха. Котя тоже перестал лизать лапу, будто хотел услышать ответ.

– А остальной Олег где?

– Ха, – сказал Директор. – Купился. Я твой паранормальный вайб, Кротов, за две смены освоил и теперь могу применять в обратную сторону.

– Э-э-э…

– Тебе втирают про разумную грибницу, девятнадцатый век и прочую чушь, а ты уши развесил как маленький. Развивай критическое мышление, стажёр, пригодится по жизни. Олег жив-здоров, просто человек фокусируется на главном.

Я выдохнул. Старый-добрый газлайтинг на месте, никуда не делся. А то я уж испугался за Директора, какая муха его укусила.

– На правой руке, полагаю, – уточнил я.

– На результате, Кротов. Не будь буквалистом. Иди, кот тебя ждёт, я даже через трубку слышу, как он там скребётся.

Кот действительно ждал. Он уже стоял у стальной двери подсобки и смотрел на неё так, будто дверь лично задерживала выдачу корма. Лапой он периодически царапал пол.

Я щёлкнул засовами, вышел в коридор и прошёл в зал, не убирая телефон от уха. Утренний свет пробивался сквозь дырки в рольставнях и рисовал на полу решётку, холодильники гудели свою вечную ноту, кофейный аппарат у входа моргал зелёным. Обычное утро обычного ларька, если не знать, что ночью здесь продали часы с датой для человека с рябиной в бороде.

У стеллажа с лапшой стояла Швабра. Она, судя по всему, проснулась и только что вышла из инвентарной. Стажёр потягивалась, подняв руки над головой, и зевала во весь рот, как самая обычная девчонка после пары в универе. Потом наклонилась вбок, размяла шею, повертела плечами. Толстовка на ней висела до колен.

Я кивнул ей. Она кивнула в ответ, серьёзно, как коллега коллеге на проходной. Потом заметила Котю и присела на корточки, чтобы почесать ему за ухом, но кот уже целенаправленно шёл к прилавку. У неё вышло только скользнуть пальцами по рыжему хвосту.

Пакет с влажным кормом лежал на средней полке. Я разодрал его одной рукой, вытряс содержимое в миску и поставил рядом с коробкой из-под «Доширака». Котя припал к миске так, словно последние сутки его морили голодом, хотя жрал он вчера каждый час, между клиентами.

– Так, теперь дальше по списку, – продолжил Директор. – Краб.

– Что краб?

– Краб, Кротов, это редкий деликатес, который новый стажёр добыл для Нижнего Ящика. Новая позиция в ассортименте, причём такая, за которую с меня уже спрашивают. Панцирь пустим на стройматериалы для филиалов, там прочность выше бетона, а клешню сегодня ночью выкупил один гурман с Патриарших. Не торгуясь.

– Сколько?

– Не твоего уровня доступа цифра. Но твоя доля начислена. Бонус за расширение ассортимента, смотри в Терминале, порадуйся.

Я порадовался. Секунды две. Потом услышал, как на фоне шуршит бумага, и понял, что бутерброд у нас сегодня классический: хлеб сверху был вкусный, а вот масло сейчас пойдёт горчичное.

– А теперь, Кротов, штрафы.

– Кто бы сомневался.

– Зачитываю по позициям. – Директор откашлялся. – Первое: нарушение складского Правила номер два зоны пять. Второе: порча трёх стеллажей путём обрушения. Третье: нарушение режима хранения живого краба.

– Какого ещё режима? Он сам вылез!

– Ты на него, Кротов, стеллажи обрушил. Хитин попортил. Это отражено в акте, вон, я вижу трещины на снимке. Четвёртое: несанкционированное использование швабры в качестве ударно-дробящего оружия.

– Уточните, какой из двух.

– Пятое, – не моргнув, продолжил он, – порча этого самого ударно-дробящего оружия. Шестое: ремонт стены на складе, там теперь вмятина в форме краба. Седьмое: утилизация испорченного товара, поддон с молочкой залит жидкостью неустановленного происхождения. Итого сумма штрафа…

Он назвал сумму. Ясно, подумал я, классический подход эффективного управленца. Если дело держится на соплях, надо затянуть сопли потуже. И, главное, красиво это оформить.

– А почему Терминал мне это ещё не сообщил, – сказал я кисло. – Обычно он расторопнее…

– Кротов, Терминал это машина. У него нет эмпатии. Он тебе циферки выдал, и всё. А я звоню, чтобы оштрафовать тебя с душой. Чувствуешь разницу?

– Пока чувствую только шею. Которую мылят.

– Это называется корпоративная культура. Сотрудник должен пережить штраф не в одиночку, а с поддержкой руководства. Мне, поверь, грустно тебя штрафовать. Но я делаю это ради твоего же роста. Ты запомнишь про краба, про стеллажи и хитин, и в следующий раз обрушишь на монстра что-нибудь менее дорогое.

– Например, себя.

– Например, себя, – легко подтвердил он. – Ты у нас пока по балансу дешевле стеллажа.

Я хмыкнул и краем глаза уловил движение у стеллажа с лапшой. Стажёра Швабры там больше не было. Толстовка мелькнула в проходе к техническому коридору и пропала.

В туалет, наверное. Хотя я не был уверен, что туалет входит в её базовые потребности. Кофе с сахаром входит, это я выяснил. Про остальное пока непонятно.

– В общем, с бонусом и штрафами разобрались, – подытожил Директор, и по звяканью я понял, что он размешивает сахар. – Ещё раз молодец. Топ-15 за Чёрную Пятницу это серьёзно, Кротов. Я в тебя, в общем-то, верил. Процентов на сорок.

– А остальные шестьдесят?

– Остальные шестьдесят я вложил в страховку точки.

Я хотел ответить, но не ответил, потому что услышал звук. Шуршание. Сухое, скребущее, как будто кто-то водит ногтями по штукатурке. И шло оно не из туалета, который слева от коридора, а из самого его конца, куда я обычно и не хожу, потому что там нет ничего. Тупик, голая стена, за ней земля и гаражи.

– Кротов? Ты там?

– Секунду, – сказал я в трубку и пошёл в коридор.

Дверь генераторной была закрыта, из-за неё привычно постукивал «Урал». Дверь инвентарной приоткрыта, за ней виднелась ровная раскладушка и башенка из гаек. А дальше, в трёх шагах от инвентарной, где коридор упирался в крашеный голубой бетон, стояла Швабра.

Она стояла к стене вплотную и разглядывала её, как картину в музее. Потом провела по краске ладонью, сверху вниз. Потом опустилась на корточки и стала ковырять ногтем угол, где стена сходится с полом. Потом поднялась, осмотрела верхний угол под потолком, наклонила голову вбок, замерла.

И снова заскребла ногтями по штукатурке. Крошки сыпались ей на кроссовки.

– Кротов, ты дышишь как-то напряжённо, – сообщил Директор. – Что там у тебя? Только не говори про демонов из налоговой, у меня чай остывает.

– Пока не знаю, – честно ответил я и подошёл ближе.

Швабра услышала шаги, обернулась. На лице у неё не было ни страха, ни тревоги, только та растерянность, с какой человек смотрит на пустое место, где утром оставил машину.

Я кивнул на стену и поднял брови: ну, что?

Она посмотрела на меня, потом на бетон, потом снова на меня. И медленно, обеими руками, нарисовала в воздухе прямоугольник. Высокий, в свой рост, чуть шире плеч. Потом показала ладонью на стену, туда, где прямоугольник должен был стоять. Потом опустила руки, развела их ладонями кверху и пожала плечами.

Дверь. Швабра мне говорит, что здесь была дверь. А теперь её нет.

Я перевёл взгляд на стену. Голубая краска, облупленная по краям, шляпка гвоздя, на который когда-то что-то вешали, ржавый развод внизу от старой лужи. Ни щели, ни шва, ни следа петель. Стена как стена, я мимо неё двадцать раз ходил.

– Кротов, – сказал Директор в трубке, и ложечка о фарфор почему-то больше не звякала. – Повторяю вопрос. Что там у тебя?

Я был так сосредоточен на Швабре, что не сразу заметил странность. Почему Директор спрашивает «Что там у меня?», ведь обычно он всегда в курсе всего происходящего в Магазине?

Хочет чтобы я лично озвучил? Или по какой-то причине… он сейчас не видит коридор?

Швабра снова приложила ладонь к бетону и посмотрела на меня своими голубыми, совсем не испуганными глазами, будто ждала, что я сейчас скажу, куда переставили дверь.

📂 БАЗА ДАННЫХ ТЕРМИНАЛА: ПРОТОКОЛ АНОМАЛЬНОГО ВОЗДЕЙСТВИЯ

Кодовое название: Обряд «МАКЛУ» (Модифицированный вариант Сестёр)

Классификация: Ритуал симпатической магии высшего порядка / Пространственный шпионаж и саботаж.

Уровень угрозы для цели: Катастрофический. Защита от прямого физического урона бесполезна.

📜 ИСТОРИЧЕСКАЯ БАЗА (РЕАЛЬНАЯ ЛЕГЕНДА)

В реальной ассиро-вавилонской мифологии (I тысячелетие до н.э.) серия заклинаний «Маклу» (аккад. Maqlû) буквально переводится как «Сжигание».

Это был самый мощный государственный антиколдовской ритуал. Жрецы лепили из глины, воска, сала или теста фигурки врагов (ведьм и демонов, чьи имена часто были неизвестны). Ритуал проводился строго ночью. Фигурки предавали суду бога огня Нуску, после чего их безжалостно сжигали, плавили или топили, чтобы уничтожить зло на корне и очистить жертву.

⚙️ МОДИФИКАЦИЯ СЕСТЁР: «ХОЛОДНЫЙ МАКЛУ»

Сёстры – сами родом из Вавилона. Но они не жрецы, просящие богов о помощи. Они сами являются живыми силами. Поэтому Илтани (Старшая) на основе идей Килили переписала тысячелетний ритуал.

Суть изменений: Сёстры не сжигают вылепленный макет. Вместо уничтожения, они используют глиняный макет как живую [ВАШ УРОВЕНЬ СЛИШКОМ НИЗКИЙ] для подключения к инфраструктуре врага. Ритуал превращен из орудия казни в инструмент [ВАШ УРОВЕНЬ СЛИШКОМ НИЗКИЙ] и внедрения [ВАШ УРОВЕНЬ СЛИШКОМ НИЗКИЙ].

🧪 КОМПОНЕНТЫ И РЕАГЕНТЫ

Глина из Подвала: Не просто земля. Смесь берется из запертого ящика в погребе Особняка. Пахнет свежими могилами, сыростью и формалином. Глина в руках Старшей ведет себя как живая плоть: сопротивляется, мнется с тихим вздохом, а при высыхании напоминает человеческую кожу.

Соль из-под порога: Главный проводник (IP-адрес в магии Изнанки). Соль, пролежавшая под порогом Особняка, «впитывает» информацию о тех, кто приходил и уходил. Она знает разницу между «внутри» и «снаружи». Если окунуть в нее иглу – игла найдет путь к цели, преодолевая любые щиты. Скорей всего Сёстры напитали иглы своей самостью для [ВАШ УРОВЕНЬ СЛИШКОМ НИЗКИЙ]

Серебряные иглы: Разной длины. Используются как щупы. Серебро не проводит ложь Изнанки, передавая только чистую истину.

Чернила (Мертвая кровь): Субстанция, которая выделяется из макета при проколе. Предположительно это не просто жидкость, а материализованные мысли, страхи или заклинания жертвы *информация нуждается в дополнительной проверке, отправить запрос Информатору*

👁 СЕНСОРИКА И ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ РИТУАЛА

Звук прокола: Когда игла входит в глиняный макет здания, звук не похож на прокол земли. Это влажный, плотный хруст, как будто длинная игла медленно протыкает хрящ, мышечную ткань и упирается в кость.

Запах: Изначально пахнет могилой. Но как только ритуал связывается с целью, запах в комнате мгновенно меняется на запах самой жертвы (Информатор уверяет, что в случае с Промтехом комната пропахла мелом, старой бумагой, озоном от системных блоков и… сосисками в тесте).

Органическая реакция макета: Макет (например, здания университета) может начать трястись, «потеть» чернилами, а его стены под пальцами становятся теплыми, как живот спящего животного. Иглу, вошедшую не туда, глина может буквально сжать и выгнуть, как стальную скрепку, с мерзким металлическим скрипом.

🔗 СИСТЕМНЫЕ УЯЗВИМОСТИ И ЗАЩИТА

Поскольку ритуал симпатический, любые изменения, происходящие с макетом, мгновенно (с задержкой на определенное время) отражаются на реальном объекте в Москве:

Прокол крыши иглой вызывает [ВАШ УРОВЕНЬ СЛИШКОМ НИЗКИЙ]

Прокол фундамента вызывает пространственные [ВАШ УРОВЕНЬ СЛИШКОМ НИЗКИЙ]

Как защититься? Почти невозможно. Но, возможно, Профессор сможет удивить? Наблюдаем. Последствия ритуала скорей всего проявят себя на утренних парах.

❓ АНАЛИЗ УГРОЗ: НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ПРОЦЕССЫ (ЭФФЕКТ ЗЕЙГАРНИК)

Что ждало ответа после знака «равно»?

Информатор утверждает, что чернила, вытекшие из глиняного Промтеха на поднос, сложились в сложные математические дроби. Одна из формул застыла со знаком «=» и пульсировала, словно ожидая ввода данных. Илтани сожгла щупальце, и пепел упал ровно на место ответа. Формула погасла. Что именно было вычислено в ту секунду, и какой ответ дала Старшая Сестра? Был ли это ответный удар или подтверждение какого-то древнего контракта?

Судьба «отработанных» макетов

У Информатора есть интересная теория. В древности фигурки сжигали, чтобы очиститься. Сёстры не сжигают макеты. Значит, где-то в недрах Особняка, в запертом подвале, хранятся сотни (или тысячи?) исколотых/сожжённых глиняных кукол людей, зданий, а может быть и целых улиц Москвы. Они до сих пор связаны со своими оригиналами. Что произойдет, если кто-то случайно разобьет полку с этими макетами? И есть ли на этой полке макет ларька «ПРОДУКТЫ 24»? Если есть, это нужно выяснить как можно скорее.