Текст книги "Проклятый Магазин 3: Кэшбэк с Того Света (СИ)"

Автор книги: Архимаг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 20 страниц)

Глаз у неё не было.

Вместо них к лицу были пришиты пуговицы. Крест-накрест, суровыми нитками, грубо и неровно. Левая крупная, белая, костяная, от пальто, правая маленькая, зелёная, от школьной формы. Пуговицы чуть наклонились, когда она посмотрела на меня. Именно посмотрела, я это почувствовал так же ясно, как ощущают взгляд в спину.

В руках она держала медведя.

Плюшевого, грязно-коричневого, размером с тугую диванную подушку. Ткани на нём почти не осталось, только швы. Тысячи швов, чёрными нитками, суровыми, шёлковыми, наложенных один поверх другого, как будто медведя зашивали каждый день лет эдак сорок подряд.

Медведь спал.

И дышал. Медленно, утробно, тяжело, как дышит во сне что-то очень большое, спрятанное в очень маленьком. С каждым выдохом на бронестекле снаружи расплывалось круглое пятно пара, густого, в два пальца, и медленно таяло до следующего выдоха.

А внутри плюша, под всеми швами, что-то влажно хлюпало и перекатывалось. Как в мешке с потрохами, который несут с рынка.

Девочка прижалась носиком к стеклу. Там, где касалась, стекло не запотевало.

– Здравствуйте, дядя кассир, – сказала она тонким, вежливым голосом, каким читают стишок на табуретке. – Здравствуйте, жабка. Здравствуйте, тётя с камушком. Здравствуйте, тётя с рожками. Здравствуйте, дядя в банке. Здравствуйте… кто бы вы ни были.

Лера, Фина и Толян не ответили. Они, кажется, даже не дышали.

– На улице туман. – Пуговицы чуть повернулись к красной мути за спиной, потом обратно. – Страшный, красный. И там сейчас что-то очень плохое происходит неподалеку, все звуки пропали. А если Мишка вдруг проснется из-за этого, то он загрустит…

Она чуть приподняла медведя, как показывают куклу гостям. Медведь выдохнул. Стекло запотело.

– Можно нам в Ночной Приют? Мы тихие. Мы посидим на ящиках до рассвета. Я Мишку кормить буду, и он не проснётся. Честно-честно.

Не дожидаясь ответа, она полезла в накладной кармашек на груди. Достала кулачок с монетками, аккуратно выстроила их столбиком и положила в лоток.

Советские. Копейки и рубль с колосьями, потемневшие, с прикипевшей к ним сажей. Они звякнули о сталь, и от них вверх шли струйки пара. Лоток под ними потемнел. Я услышал тихий треск, с каким раскалённое кладут на холодное.

– Мне гематоген, дядя кассир. С орешками. Мама сказала, сдачу не брать.

Она улыбнулась.

Зубы у неё были как у пираньи, да ещё и отливали металлом.

Глава 23
ПЕРЕСДАЧА НАЗНАЧЕНА НА 03:00

Особняк которого нет на карте

Гоша нёс поднос с графинами и старался на них не дышать.

Хрусталь под пальцами потел. В первом графине колыхалось что-то густое, маслянистое, с запахом грозы и мокрой рубашки, а на боку чернилами значилось: «Паника перед пересдачей по сопромату. Осень 2018-го. Аудитория 402».

Второй шипел и лез золотыми пузырьками к притёртой пробке. Надпись гласила: «Зачёт автоматом. Незаслуженный». Пахло от него кофе из автомата, тем самым, за тридцать рублей, с привкусом стаканчика.

В третьем плавала розовая взвесь. Гоша прочёл «Влюблённость. Непотребство на заднем ряду» и поспешно перехватил поднос повыше. От клубничного вейпа ему на миг стало шестнадцать лет и захотелось написать кому-нибудь «привет, спишь?».

– Розовенькое мне, – сказала Шамхат, не поворачивая головы. – Остальное можешь раздать по старшинству, пока Каруми не дописала нас всех в графу «расходы».

– Уже дописала, – отозвалась Каруми, не отрывая ногтя от конторской книги. – Ты у меня идёшь как «прочие убытки».

За окнами особняка стояла ночь, но в гостиной горели все свечи. И даже люстра, которую Гоша третий год не мог отмыть от копоти, светила так, будто ей пообещали премию.

Сёстры праздновали.

Каруми снова сидела в бордовом шёлке, увешанная золотом так плотно, что при каждом движении звенела, как касса в час пик. Рубин на её груди больше не тлел, а бился алым в такт цифрам, которые она выводила по золочёной странице.

– Триста восемь паник, – бормотала она себе под нос. – Сорок одна ярость. Две сотни апатий, но апатия нынче дешёвая, её на рынке завались. Восемь влюблённостей, одну Шамхат уже выпила внаглую. Итого…

Ноготь замер над строкой.

– Итого мало, – заключила Каруми и захлопнула книгу так, что свечи присели. – Но для разминки сойдёт.

– Тебе всегда мало, – фыркнула Шамхат.

– Мало, – согласилась Каруми.

Эрранти сидела на диване напротив, широко расставив ноги, и лениво сжимала в ладони чугунный утюг. Позапрошлого века, с оттиском на подошве, из тех, что раньше грели на печи.

Утюг под её пальцами вёл себя, как пластилин на солнце. Она сплющивала его, отпускала, и чугун со стоном пытался вернуть форму, но каждый раз выходило хуже. Швы по её телу, наложенные Шамхат, затянулись золотыми рубцами, и сквозь них, как сквозь щели в топке, било оранжевым.

Гоша обежал её по кругу с подносом ледяной крошки. Лёд шипел и испарялся, не долетая до пола.

– Не суетись, – буркнула Эрранти. – Я в настроении.

– Госпожа, вы в прошлый раз тоже были в настроении, и мы потом меняли паркет.

– Пф-ф-ф-ф-ф… Паркет был дрянной.

Экемми ничего не говорила. Она утонула в своём меховом манто по самые брови и меланхолично макала край студенческой зачётки в бокал, где плескались слёзы отчисленных. Потом откусывала, жевала долго, глядя в пустоту, и тянулась за следующей. Зачётки она доставала откуда-то из-под меха, и там их, судя по хрусту, был ещё целый деканат.

У зеркала стояла Килили.

Вуаль она приподняла на ладонь, не выше, и Гоша сразу нашёл глазами носки собственных ботинок. Успел заметить только, что глаза у неё сегодня другие. Не синие. Карие, тёплые, с золотистой крапинкой, и выражение на лице такое, будто человек только что услышал хорошую новость и ещё не решил, верить ли.

Чьё это лицо, Гоша не знал. Хуже того, он пытался его вспомнить уже трижды за вечер, и трижды оно выскальзывало из головы, как мокрое мыло. Оставалось только ощущение, что кто-то из студентов сейчас смотрится в зеркало общежития и не понимает, чего ему не хватает.

Килили улыбнулась чужой улыбкой, наклонила голову влево, потом вправо, как примеряют помаду при плохом освещении. Осталась довольна и опустила вуаль.

На кушетке в углу лежала Намтару. Двое теневых слуг обмахивали её веерами из чёрного шёлка, и сквозь зашитые золотом веки вверх сочился тонкий пар. Пар поднимался ровно и умиротворённо. Судя по всему, безнадёжность, которой сейчас пропитался весь институт, была ей по вкусу, как хороший бульон.

А Шамхат сидела на подлокотнике кресла, поджав ноги, и трясла в стакане горсть золотых монет. Царской чеканки, тяжёлых, потёртых. Слушала звон и смеялась чему-то своему.

– Опять? – Каруми покосилась на стакан. – Ты их с прошлого вторника трясёшь.

– Это звук хорошего вечера, – Шамхат поймала одну монету пальцами и покрутила на свет. – Вспоминаю, как Котёнок пробил наши покупки по кассе в Чёрную Пятницу. Не поморщился. Сдачу дал, представь. Я стою, другие на меня дышать боятся, а он мне: «Пакет нужен?»

– Твой котёнок в институте вёл себя, как тигр, – заметила Эрранти. – Через мост шёл, девку какую-то опрокинул на себя и тискал, чуть пол не переспорил. Я-то думала, что он тряпка…

– Знаю, – Шамхат довольно прищурилась. Зрачки у неё сегодня были фиолетовые, и в них что-то пульсировало. – Именно поэтому он мой. Кто первый увидел, того и котёнок. Так у людей, кажется, принято?

– У людей принято платить, – вставила Каруми.

– Я плачу. Золотом. Он его, между прочим, до сих пор не потратил.

– Зачем столько сложностей, сестрица? – Эрранти фыркнула. – Если он тебе по душе, так приди и возьми его. Силой. К чему эти брачные игры умирающих лебедей?

– Ах, Эрранти, – Шамхат мило улыбнулась. – Это было бы слишком скучно. Котёнок должен созреть, как хорошее вино.

Эрранти лишь махнула рукой.

Илтани молчала.

Старшая стояла у камина, в двух миллиметрах над паркетом, и смотрела на поднос, где остались куски глиняного макета. Высокий корпус треснул пополам, стеклянный мостик рассыпался в крошку. И только глухая башня стояла нетронутой, с серебряной иглой, вбитой в основание.

Белый костюм на ней сидел так, будто его выгладили минуту назад. Цепочки в волосах не звенели: Илтани не двигалась.

– Гоша, – сказала она наконец. – Убери бокалы со стола. Мне нужно место.

Бокалы исчезли со стола раньше, чем Гоша понял, что уже их несёт.

Илтани подплыла к подносу. Провела белым ногтем по трещине в высоком корпусе, и глина под пальцем на секунду посветлела, как синяк, который наконец начал проходить.

– Аркадий стар, – произнесла она, и все шесть голов повернулись к ней. – Стар и неповоротлив. Он мыслит границами своего подвала. Условия Дирихле, устойчивые решения, замкнутый контур. Он заперся в своей системе и думает, что запер в ней и нас.

– Замкнутая система обречена, – сонно подала голос Экемми из меха. – Второе начало термодинамики. Или третье. Я их пыталась есть в разное время, но от них изжога. Пришлось отрыгнуть.

– Второе, – кивнула Илтани. – Всё, что закрыто, гниёт. Он пятьдесят лет кормит Нечто под фундаментом и думает, что поймал бога за бороду.

Эрранти сплющила утюг окончательно и отбросила на диван. Чугун зашипел и прожёг обивку.

– Так давай пойдём и откроем. Литейка, подвал, гермодверь. Я дверь выношу, ты заходишь, Каруми считает, Экемми жрёт, Шамхат машет платочком, Намтару ноет. К утру дома, сильные и красивые.

– Нет.

– Почему нет? Я как раз зажила.

– Он этого и ждёт, – Илтани отломила от макета кусок башни и покатала в пальцах. – Логово укреплено. Килили в него иглу не смогла вогнать, ты помнишь. Он там, как улитка: тронешь, спрячется глубже, и стены станут ещё толще.

– И что? Будем ждать, пока он состарится ещё сильнее?

– Мы будем его есть.

Илтани разжала пальцы, и глина осыпалась на поднос ровным кругом.

– Отщипывать по кусочкам. У него не один институт, а целое стадо. Общежития, где никто не спит перед сессией. Заочники, которые сдают зачёты через камеру и боятся, что сеть отвалится. Кураторы, что пьют валерьянку в подсобках. Архивы, где лежат личные дела тех, кого уже отчислили, а он всё ещё их держит на балансе. Это капилляры. Тонкие. Он их все не залатает.

Каруми оживилась и снова раскрыла книгу.

– По сколько голов?

– По пятьдесят. По сто. В неудачный день по десять. Сегодня общежитие на Литейной, завтра курсы повышения квалификации в филиале, послезавтра просто один куратор, который сорвался и ушёл в запой. Он не поймёт, откуда следующий укус. Математик будет искать закономерность, а её не будет.

– А если найдёт?

– Тогда мы её поменяем.

Экемми перестала жевать.

– Институт потеряет аккредитацию, – продолжала Илтани. – Студентов станет меньше. Меньше страха, меньше корма. То-Что-Под-Фундаментом начнёт голодать и принюхиваться. И первое, что она почует рядом, будет он сам, наш милый Аркадий, с его мелом и пиджаком.

– И тогда? – Шамхат отложила стакан с монетами.

– И тогда он приползёт сюда сам. На коленях. С ходатайством о вассалитете в зубах. И мы решим, принимать его или нет.

Тишина после этих слов была короткой и приятной, как глоток из первого графина.

– Красиво, – признала Каруми. – Дорого, но красиво.

– Долго, – фыркнула Эрранти. – И скучно. Я бы один раз стукнула и… Ладно. Пока мы его едим, я могу хотя бы общежитие спалить? Одно, маленькое.

– Одно можешь. В понедельник.

– Вот и хорошо. А то я себя чувствую, как советский утюг. Мощная, убить могу, но никому не нужна.

Килили у зеркала кивнула, и это было всё её участие в совете, что для неё равнялось часовой речи.

Шамхат потянулась, выгнув спину, и Гоша немедленно уставился на люстру, потому что на спину Шамхат смотреть было можно не дольше двух секунд, а он уже потратил одну.

– Меня беспокоит одно, – сказала она. – Аркадий смертный, по сути. Провинциальный гений с кафедры, который однажды спустился в подвал не туда. Мы строили зиккураты, когда его предки бегали по лесам за кабанами. Не слишком ли много чести, целая война?

– Не война, – поправила Илтани. – Воспитание. Псу тоже объясняют, чей двор.

– Пёс, кстати, до сих пор ходит вокруг, – напомнила Каруми.

– Пусть ходит. Посмотрит, поучится.

«Хюбрис. Чистый Хюбрис».

Голос Намтару прозвучал сразу у всех в голове, ровный и тихий, как капля воды в пустой ванной.

«Классический зачин. Хор выходит на сцену и объявляет, что герои возгордились. Потом боги смеются. Потом занавес».

Секунду в гостиной было тихо. Потом Эрранти захохотала так, что свечи легли набок.

– Опять каркаешь, сестрица!

– Она всегда так, – Каруми даже не подняла глаз от книги. – При Навуходоносоре тоже каркала. И при Александре. И когда мы въезжали в этот особняк, помнишь? «Не стоит воровать электричество у комбината ЖБИ, это плохо кончится». Прошло сколько уже лет? Комбинат стоит.

– Комбинат стоит, потому что мы ему позволяем, – усмехнулась Илтани.

«А кто каркает? Я объявляю жанр, который вы проглядели. Всё как в древнегреческой трагедии».

– Ты бы лучше пар свой приглушила, – Шамхат бросила в её сторону монетку, и один из теневых слуг поймал её веером. – Вкусно тебе? Вкусно. Вот и лежи.

Намтару не ответила. Пар из-под золотых швов пошёл чуть гуще. Гоша, который умел читать её настроения по этому пару, как метеоролог по облакам, решил, что она обиделась, но не всерьёз.

Экемми снова захрустела зачёткой.

– Сопромат, – сказала она с набитым ртом, и это было единственное слово за вечер, которое она произнесла с чувством. – М-м-м-м…

Илтани повернулась к сёстрам спиной и снова посмотрела на макет.

Игла в основании башни блеснула. Серебро под солью потемнело ещё сильнее и сейчас казалось почти чёрным.

– В понедельник, когда они возобновят занятия, – повторила Старшая. – Эрранти берёт общежитие. Килили идёт на заочников, там больше лиц, выбирай любое. Каруми…

Она не договорила.

Звук пропал.

Не стих, а именно пропал, как будто его выключили из розетки. Гоша ещё видел, как Эрранти закончила смеяться, но смеха уже не слышал. Утюг на диване дымил без шипения. Лёд на подносе трещал беззвучно.

Он попробовал сглотнуть и не услышал собственного горла.

Шамхат замерла с поднятой рукой. Монеты в стакане перестали звенеть и просто лежали, хотя стакан ещё качался. Килили у зеркала медленно опустила вуаль до конца, и Гоша впервые за двенадцать лет видел, как она сделала это не из презрения, а из осторожности.

Тишина была та самая. Полная, вязкая, без дна.

Экемми выпростала лицо из меха и втянула носом воздух. Манто на ней съёжилось, как кошка, увидевшая пылесос.

Каруми смотрела на рубин. Камень на её груди сбился с ритма и заморгал коротко и длинно, коротко-коротко-коротко, потом снова длинно.

Илтани обернулась.

Губы её шевельнулись, и Гоша прочёл по ним, потому что слышать было нечем:

«Он услышал».

И тут вернулся звук. Но не тот.

Первым пришёл скрип. Сухой, монотонный, от которого сводит зубы даже у тех, кто зубы давно не чистит. Мел по доске. Он шёл отовсюду, из стен, из потолка, из-под паркета, и вёл одну и ту же букву, длинную, с наклоном, снова и снова.

Стены гостиной потемнели.

Гоша видел, как штоф на обоях тускнеет, теряет цвет, будто его стирают влажной тряпкой, и под ним проступает матовая, чёрная, чуть зелёная поверхность. Такую он помнил по школе. На ней всегда оставался след от предыдущего урока, сколько ни три.

На этой доске начали появляться буквы.

Аккуратные, круглые, поставленным почерком старого учителя, который двадцать лет ставил двойки одной и той же рукой.

«ДАНО: »

Ниже, с новой строки:

«Особняк. Не на карте. Семь ед. Электричество ворованное».

Каруми вскочила, и её золото загремело, как рухнувший сейф.

– Он в стенах!

– Нет, – Илтани не двинулась. – Стены ни при чём… Гоша, отойди от окна.

Гоша отошёл. Секундой позже стекло в окне за его спиной покрылось формулами. Не трещинами: именно формулами, дробями и интегралами, которые ползли по стеклу снаружи внутрь. И там, где они проходили, ночной сад за окном исчезал. Вместо теплицы Шамхат с синими лотосами в стекле теперь отражался пустой коридор с зелёными дверями по обеим сторонам.

– Мои цветы, – сказала Шамхат очень спокойно, и от этого спокойствия у Гоши подогнулись ноги.

Эрранти встала. Латекс на её перчатках вспух и налился оранжевым, и от жара обугленный диван начал тлеть всерьёз.

– Ну, всё, – сказала она. – Хватит с меня понедельников.

Она шагнула к стене, занесла кулак, и в этот момент мел на доске вывел под «Дано» следующую строку:

«ГРАНИЧНЫЕ УСЛОВИЯ: температура в пределах нормы».

Оранжевое свечение под латексом погасло. Не сразу, а как гаснет лампа, которой выкрутили реостат. Эрранти замерла с поднятой рукой и посмотрела на собственную перчатку так, будто та её предала.

– Илтани.

– Вижу.

– Илтани, я не чувствую рук.

– Ты их чувствуешь. Ты не чувствуешь то, что в них. Это разные вещи.

– Я ничего не поняла… Ты можешь хоть раз не уточнять⁈

Экемми тихо застонала. Манто сползло с неё и сжалось в комок у ног, оставив её в платье, худую, неожиданно маленькую, с растерянным лицом. Зачётка в её руке рассыпалась в меловую пыль.

– Не жуётся, – прошептала она. – Илтани, оно не жуётся. Там внутри пусто.

По доске тянулась новая строка:

«ВНЕШНИЕ ВОЗДЕЙСТВИЯ: исключить. Система изолирована».

Килили стояла лицом к зеркалу и не оборачивалась. Зеркало тоже стало доской, и на нём, поверх её отражения, чей-то почерк выводил слово за словом. Гоша разглядел только последнее: «…не значится». Плечи под тренчем дёрнулись, как от пощёчины.

Из макета на подносе повалил пар.

Серебряная игла, торчавшая из основания башни, побелела. Не потемнела, а именно побелела от острия к ушку, стала матовой и хрупкой на вид.

Глиняная башня, единственная уцелевшая, приподнялась над подносом на палец. Постояла и вросла обратно, и от неё по паркету гостиной пошла трещина, точь-в-точь такая же, какая неделю назад шла по подносу.

Скрип мела оборвался.

На главной стене, там, где висел портрет какого-то предка, которого Гоша про себя звал Дедом, буквы легли крупно, каждая с ладонь:

«АУДИТОРИЯ № 1. ВАВИЛОН. СПИСОК ГРУППЫ: 7 ЧЕЛ.»

Строчкой ниже, мельче и ровнее:

«Явка обязательна. Опоздавших не ждём».

И ещё ниже, совсем мелко, почти нежно, так пишут в конце контрольной, когда работа проверена:

«Кто пришёл раньше времени, получит вопрос сверх программы».

Двустворчатые двери гостиной, дубовые, тяжёлые, которые двенадцать лет открывались только наружу и только по слову Старшей, распахнулись внутрь.

За ними не было привычной прихожей. Вместо неё тянулся коридор, длинный, с линолеумом в заплатках и мраморными ступенями в конце. Ряд одинаковых зелёных дверей уходил в перспективу, и над каждой горела люминесцентная лампа с тем самым «бзззз», от которого хочется бросить учёбу на втором курсе.

«Я говорила», – сказала Намтару. – Хюбрис. Воздаяние за гордыню'.

Никто не засмеялся.

Илтани висела в своих двух миллиметрах над треснувшим паркетом, и лицо у неё было такое, какое Гоша видел один раз в жизни: когда она заваривала чай и вода оказалась не той температуры.

Она медленно, очень медленно повернула голову к коридору.

А Гоша стоял с подносом, на котором таял беззвучный лёд, и ловил себя на дикой, стыдной мысли.

Из коридора пахло сосисками в тесте. Илтани смотрела в коридор, и коридор словно смотрел в ответ.

– Никто туда не идёт, – произнесла она, не оборачиваясь. – Гоша, двери. Каруми, книгу закрой, он умеет читать с расстояния. Эрранти, подними свой утюг, он пригодится. Килили, отойди от зерка…

На слоге «ка» звук выключился снова.

В первый раз он пропал, как пропадает свет, когда выбило пробки. Теперь его вынули из комнаты с корнем, вместе с гнездом, и на этом месте осталась дыра.

Камин перестал трещать. Пламя в нём стояло, как нарисованное.

Эрранти как раз наклонилась за утюгом и подняла его, но чугун вывернулся из перчатки, которая больше не грела, и полетел вниз. Гоша видел, как он ударился о паркет, подпрыгнул, лёг на бок. Ни звука, ни дрожи в половицах. Словно утюг упал в фильме, у которого сломали дорожку.

…За три километра отсюда, в ларьке голова в банке зарылась лицом в укроп, а рыжий кот прижал уши и полез под кассу. Но об этом в особняке никто не знал, да и знать было некогда.

Сёстры изменились.

Каруми только что сидела, поджав под себя ноги, и вот уже стояла, чуть пригнувшись, с растопыренными пальцами, и золото на ней не гремело, потому что ничего не гремело.

Шамхат соскользнула с подлокотника на пол, на четвереньки, словно животное. Гоша впервые понял, зачем у неё такая спина.

Экемми оскалилась из-за воротника. Экемми, которая последние триста лет открывала рот только для того, чтобы туда что-нибудь положить.

А Намтару подняла голову.

Оторвала затылок от бархатной подушки и приподнялась на локте, и теневые слуги замерли с веерами так, будто их выключили. Зашитые веки повернулись к центру гостиной, и золотая нить в них натянулась.

Рубин на груди Каруми забился.

Три коротких вспышки, три длинных, три коротких, и каждая вспышка резала глаза, как сварка, но щёлкать ему было нечем. Камень орал в пустоту.

Первым сдался макет.

На подносе среди глиняного крошева торчала башня с иглой в основании. Гоша увидел, как игла дрогнула, качнулась и полезла наружу. Не сама вышла, а выдавилась, миллиметр за миллиметром, как заноза из ладони, и из прокола вокруг серебра проступила красная кайма.

Звук вернулся именно в этот момент, и первым, что он принёс, было чавканье.

Игла вышла с влажным хлюпом и упала на поднос. Переломленная. Не погнутая, как та, что Килили спрятала за манжет, а сломанная надвое, аккуратно, как карандаш о колено.

Из прокола ударили красные чернила, густые, того самого цвета, каким ставят двойки на полях. Они хлынули на поднос, перелились через край и потекли по дубовому столу, вздуваясь пузырями.

В пузырях пульсировал свет.

Гоша разглядел знак минуса, длинный и жирный, во весь стол. Рядом наливалось кровью слово «НЕУД». Чуть в стороне, аккуратно, как замечание на полях: «СМ. СТР. 402».

– Он проверяет нас, – сказала Каруми, и её голос прозвучал впервые за минуту. – Как контрольную. Он нас проверяет!

Стены завизжали.

По венецианской штукатурке, по шпалерам побежала белая черта. Ровная, широкая, меловая. Она шла от угла к углу с тем звуком, с каким ноготь идёт по доске, и Гоша заткнул бы уши, если бы руки его слушались.

За первой чертой легла вторая. Потом дуга, огромная, циркульная, с центром где-то за потолком.

Кто-то чертил прямо по гостиной, и рука у него была размером с дом.

– Он строит систему координат, – Килили отступила от зеркала. – Внутри моего дома. Он строит оси внутри моего дома!

– Внутри нашего, – уточнила Каруми.

– Не время!

У входа стояли две колонны. Розовый мрамор, витые, привезённые из Пергама вместе с половиной библиотеки, и Илтани лично выбирала для них место.

Меловая линия прошла через обе.

Колонны схлопнулись. Гоша не нашёл другого слова: они не рухнули и не рассыпались, а сократились, как сокращают дробь, когда сверху и снизу стоит одно и то же число. Только что были, и вот на их месте стоит воздух, а на паркете остались два круглых пятна, в которых не было ничего. Не темнота, не дыра, а именно ничего, и глаз соскальзывал с этих пятен, как с мокрого льда.

Один из слуг закричал.

Молодой, из последнего набора, Гоша даже имени его не выучил. Парень прижался спиной к стене, чтобы не наступить в круглое ничего, и стена его приняла. За долю секунды он стал плоским, потерял третье измерение, как бумажная фигурка, и остался на шпалерах углём. Рот открыт, руки раскинуты, тени под глазами нарисованы штриховкой.

Рисунок ещё шевелил губами.

– Килили, – сказала Илтани очень ровно. – Он использует наш же Маклу, верно?

Килили сорвала с себя шляпу и швырнула на пол, и Гоша зажмурился так, что заболели виски.

– Наш ритуал! Наш, Илтани! Мы сделали куклу его дома, воткнули в неё иглы, провели канал к его фундаменту. Так делали при Хаммурапи, так делали при Ашшурбанапале. Канал идёт в одну сторону!

– Очевидно, нет. Твоя идея вышла нам боком.

– Он развернул его! – голос Килили сорвался на визг. – Он взял наш канал, посчитал, куда тот ведёт, и пустил обратно!

На лице Илтани что-то дрогнуло.

Гоша знал это лицо двенадцать лет. Он видел его скучающим, довольным, ледяным. Он никогда не видел его таким, как сейчас: будто Старшей на глазах у всех наступили на подол, и подол порвался.

Она подняла руку и указала на макет.

Поднос с глиной, красными чернилами и обломками иглы вдавило в стол. Не кулаком, а чем-то плоским и тяжёлым, как пресс на заводе. Дуб застонал, треснул, и там, где стоял макет, осталось пятно серой пыли, растёртой в блин.

Меловые линии на стенах не исчезли.

С кушетки раздались хлопки.

Намтару аплодировала. Медленно, как хлопают в консерватории люди, которые всё поняли и никуда не спешат.

«Изящно, – сказала она. – Очень изящно для сварливого старика. Уже поздно, сестра. Он внутри».

– Заткнись и лежи! – рыкнула Илтани.

– Ой.

Это «ой» Намтару произнесла вслух. Губами, голосом, впервые за столько веков, что даже Илтани обернулась.

На её левом веке лопнул стежок.

Один. Золотая нить со звоном, тонким, как у порванной струны, разошлась в единственном месте, и между ресницами открылась щель шириной в волос.

Из щели пошёл туман.

Не слеза, а именно туман, густой, клубящийся, цвета золота, которое пролежало в болоте тысячу лет и начало гнить. Он стекал по щеке Намтару, и там, где касался бархата, бархат седел.

Экемми оказалась у кушетки раньше, чем кто-либо успел моргнуть. Меховое манто волочилось за ней, как шлейф.

– Сестра! – крикнула она, и голос у неё был звонкий, молодой, будто из-под меха вылезла совсем другая женщина. – Держи стежки! Держи их, не дыши, не думай, просто держи!

Намтару прижала ладонь к глазу. Туман сочился сквозь пальцы.

– Больно, – сообщила она с любопытством. – Я забыла, что так бывает.

– Заткнись, я сказала! – Экемми обеими руками вцепилась в её запястье и прижала сильнее. – Гоша, нитку! Золотую, из шкатулки Шамхат, бегом!

Гоша побежал. По дороге обогнул круглые пятна на паркете, потому что даже в панике очень не хотел стать рисунком.

За его спиной завыла Эрранти.

Не закричала, а завыла, низко и страшно, как воет труба ТЭЦ в мороз. Меловая пыль от стен осела на её перчатках, и на латексе, на левой руке, от локтя до костяшек, сама собой выстроилась формула.

Буквы стояли ровно, аккуратно, как в задачнике. Начиналась она с «X =», а дальше шёл хвост из корней, степеней и скобок, и обрывалась на знаке равенства. Правая часть отсутствовала. Мел завис над кожей и ждал.

– Илтани! – Эрранти держала левую руку правой, и правая тоже начинала белеть. – Илтани, оно меня считает! Оно считает, при какой температуре я кончусь!

Пальцы её левой руки уже не сгибались. Латекс на них пошёл трещинами, а под трещинами вместо оранжевого проступал камень, серый, пористый, как известняк.

– Не шевелись, – Каруми уже стояла рядом.

– Оно меня…

– Не шевелись, я сказала, а то посчитаю тебя сама и не в твою пользу!

Каруми наклонилась к перчатке. Прищурилась. Провела наманикюренным ногтем вдоль формулы, беззвучно шевеля губами, и рубин на её груди сбился с азбуки Морзе и замигал в другом ритме, быстром, деловитом, как счётчик на бензоколонке.

– Так. Это степень, это корень. Он подставил твою массу через плотность, хитрый гад, и вынес за скобки. Стой смирно.

Ноготь коснулся латекса после знака равенства.

Она писала прямо по перчатке, и из-под ногтя выступал мел. Три символа, дробь, ещё дробь, отрицательная степень.

– Вот твой икс, – сказала Каруми и выпрямилась. – Бесконечность. Он забыл, что у тебя нет предела распада. Или не забыл, а проверял, заметим ли.

Камень остановился у запястья.

Не отступил, но остановился, и трещины на латексе перестали ползти. Эрранти медленно согнула пальцы левой руки. Скрип был отвратительный, но пальцы согнулись.

– За мной должок, – выдохнула она.

– Я записала. Под четыре процента.

– Каруми!

– Три с половиной, и только потому что мы с тобой одна кровь.

Гул пришёл снизу.

Он пробился сквозь всё, сквозь визг мела, сквозь вой Эрранти, сквозь вернувшийся треск камина. Глубокий, подземный, такой, с каким ворочается фундамент дома, которому не спится. Люстра закачалась, и копоть с неё посыпалась Гоше на волосы.

Во внутреннем дворе взорвалось стекло.

Шамхат оказалась на балконе прежде, чем стёкла долетели до земли. Гоша, вернувшийся с золотой нитью в дрожащем кулаке, видел её силуэт в дверном проёме.

Купол теплицы лежал в осколках. Из-под земли, взломав плитку и грядки, били чёрные корни, толстые, как канаты. И по каждому тянулись белые строки уравнений, вдавленные в кору, будто их выжгли.

Корни обвивали лотосы.

Синие вавилонские лотосы, которые цвели только тогда, когда где-то очередной банкир переписывал на Шамхат последнее, что у него было. Каждый цветок помнил чьё-то имя. Корни обнимали их нежно, почти ласково, и лотосы в этих объятиях сохли, чернели по краям, а потом белели.

Один за другим они превращались в мел.

Шамхат стояла и смотрела.

Платок с её лица сполз, но никто не рискнул поднять глаза. Гоша только видел, как дрожат её плечи.

– Мальчики мои, – сказала она очень тихо. – Мои дурачки.

Илтани не подошла к ней.

Старшая стояла посреди гостиной, и смотрела в пол так, будто пол ей задолжал. Меловые оси на стенах перестали расти. Красные чернила на столе подсыхали. Даже гул внизу стих.

На секунду показалось, что всё.

А потом мрамор у ног Илтани разошёлся.

Трещина пробежала звездой, плиты встали дыбом, и снизу, из пролома, с грохотом вывернуло нечто тяжёлое и прямоугольное. Оно ударилось о паркет одним углом, качнулось и рухнуло плашмя, подняв облако пыли, которая пахла школой, потом и бесконечным вторником.

Классная доска.

Двухсекционная, советская, тёмно-зелёная, с облупленной рамой и меловым жёлобом внизу. Её вырвали из стены вместе с дюбелями и кусками штукатурки, и штукатурка ещё держалась на задней стороне, как мясо на кости.

На доске, во всю ширину, теснился текст.

Убористый, яростный, местами прорывающий мел до зелени, доказательство какой-то теоремы. Строки шли одна за другой, без отступов, и от них рябило в глазах.

Внизу, жирно, с нажимом, стояла подпись.

«Ч. Т. Д.»

И ниже, ровным учительским почерком, тем самым, каким пишут на полях «зайди после урока»:

«ПЕРЕСДАЧА НАЗНАЧЕНА НА 03:00».