Текст книги "Тени Морригана (СИ)"
Автор книги: Ana Zabus
Жанры:
Романтическое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)
Глава 39. Пока тени спят
Когда мы вернулись в Морриган, город встретил нас холодным дождём, низкими серыми облаками и таким пронизывающим ветром, что я почти сразу пожалела о решении не надевать шарф. После мягкой французской зимы, старых каменных домов и утреннего кофе на террасе Морриган казался особенно неприветливым, но стоило нам проехать по знакомым улицам, как я почувствовала неожиданную радость. За окнами мелькали вывески магазинов, остановки, старые фасады с потемневшей лепниной, и всё это вдруг показалось мне невероятно родным. Даже река, над которой висел плотный туман, выглядела приветливее, чем обычно, а узкие улочки возле колледжа напоминали о том, сколько всего произошло здесь за последние месяцы.
Ансел вёл машину, положив одну руку на руль, а второй время от времени касался моей ладони. Мы почти не разговаривали: дорога оказалась долгой, я устала, а он, кажется, прекрасно понимал, что сейчас мне хочется просто смотреть в окно и слушать музыку. Когда мы остановились на светофоре возле колледжа, он повернулся ко мне и спросил:
– Соскучилась?
– По Морригану?
Ансел кивнул, и я улыбнулась, заметив за его плечом знакомую вывеску маленькой кофейни, куда мы с Норой часто забегали между занятиями.
– Немного. Хотя во Франции мне очень понравилось.
– Мы ещё вернёмся.
Он сказал это так просто, словно речь шла о поездке в соседний город, и я сразу представила нас там летом. Солнечные улицы, распахнутые окна, запах цветов, тёплый ветер и Ансел, который снова будет рассказывать мне, что сто лет назад на месте какого-нибудь супермаркета находилась конюшня. Я уже знала, что он способен превратить обычную прогулку в увлекательную экскурсию, а ещё знала, что иногда он нарочно выбирает самый длинный маршрут, чтобы мы могли подольше побыть вместе.
– Обязательно, – ответила я и переплела наши пальцы.
Возле моего дома Ансел припарковался и заглушил двигатель, но выходить не торопился. Я посмотрела на знакомые окна своей квартиры, вспомнила оставленную в холодильнике еду, которую теперь наверняка придётся выбросить, гору учебных заданий и бельё, которое собиралась постирать ещё до Нового года.
– Как же не хочется разбирать чемодан, – вздохнула я.
– Не разбирай.
– Что ты предлагаешь?
– Поехать ко мне.
– А чемодан?
– Поедет с нами. Завтра разберёшь.
Я рассмеялась, потому что прекрасно понимала: завтра мне тоже будет лень, а послезавтра найдётся ещё какая-нибудь причина отложить возвращение домой.
– Ты меня избалуешь.
Ансел наклонился и поцеловал меня.
– Уже.
В тот вечер мы действительно поехали к нему. Я приняла душ, переоделась в его рубашку и спустилась на кухню, где Ансел готовил ужин. За окном по-прежнему шёл дождь, капли стекали по тёмным стёклам, а в доме пахло чесноком и розмарином. Я устроилась на высоком стуле возле кухонного острова и наблюдала, как он нарезает овощи, попутно рассказывая ему о том, сколько всего мне предстоит сделать в колледже. После каникул нас ожидали новые учебные дисциплины, а я ещё не закончила работу, которую собиралась сдать до поездки.
– Ты ведь понимаешь, что завтра мне придётся туда идти? – спросила я.
– В колледж?
– Да. Представляешь, какая жестокость? Только что я гуляла по Франции, а теперь снова должна сидеть над конспектами.
– Ужасная несправедливость.
– Вот именно.
Он положил передо мной кусочек сыра, который только что достал из холодильника.
– Попробуй.
Я послушно отправила его в рот, а потом с подозрением посмотрела на Ансела.
– Ты ведь даже не знаешь, вкусный ли он.
– Зато знаю, что тебе понравится.
И ведь понравился.
Позже мы сидели на диване под одним пледом. Я рассказывала ему о каких-то незначительных вещах, которые почему-то вспомнились именно сейчас, а он слушал, иногда задавая вопросы и проводя пальцами по моим волосам. В какой-то момент я замолчала и просто посмотрела на него. Свет торшера мягко ложился на его лицо, за окном шумел дождь, а мне вдруг стало так хорошо, что захотелось остановить этот вечер и оставить его неизменным хотя бы на несколько часов.
– Что? – спросил Ансел, заметив, что я смотрю на него.
Я придвинулась ближе.
– Ничего. Просто люблю тебя.
Он коснулся губами моего лба и обнял крепче.
– И я тебя люблю.
Следующие дни постепенно сложились в недели. По утрам я уходила в колледж, а Ансел отправлялся в антикварную лавку. Иногда мы успевали позавтракать вместе, иногда я просыпала будильник и носилась по дому, пытаясь одновременно застегнуть пальто, найти телефон и вспомнить, куда положила конспекты. Ансел обычно наблюдал за моими сборами с таким невозмутимым видом, что однажды я заподозрила его в тайном удовольствии от происходящего.
В то утро я особенно сильно опаздывала. Сначала не могла найти второй ботинок, потом обнаружила, что забыла зарядить телефон, а уже возле двери вспомнила о кофе, без которого совершенно не представляла себе предстоящую лекцию.
– Всё, я осталась без кофе, – объявила я с таким отчаянием, будто речь шла о катастрофе государственного масштаба.
Ансел протянул мне термокружку.
– Я сделал, пока ты искала телефон.
– А телефон?
– В правом кармане пальто. Ты сама положила его туда пять минут назад.
Я сунула руку в карман и действительно обнаружила пропажу. Несколько секунд смотрела на Ансела, пытаясь понять, как он умудряется следить одновременно за моими вещами, собственными делами и завтраком.
– Как я без тебя жила?
– Полагаю, не очень счастливо.
Я рассмеялась и толкнула его в плечо, после чего схватила сумку и выбежала за дверь. А уже в машине обнаружила, что он успел положить мне в сумку яблоко и бутерброд с сыром.
В тот день я улыбалась так часто, что Нора в конце концов не выдержала.
– Лиора, у тебя всё нормально?
Мы сидели на последней паре, и я пыталась закончить набросок декоративного орнамента, пока преподаватель объяснял особенности реставрации старых деревянных поверхностей.
– Конечно. А что?
– Ты уже минут десять улыбаешься своему альбому.
Я посмотрела на рисунок. Ничего смешного в нём не было.
– Просто хорошее настроение.
Нора некоторое время изучала моё лицо, а потом покачала головой.
– Господи, как же ты влюблена.
– Нора!
– Что? Я разве сказала что-то плохое?
Она улыбнулась и вернулась к конспекту, а я, чувствуя, как теплеют щёки, попыталась сосредоточиться на рисунке. Впрочем, спорить с ней мне совершенно не хотелось.
После возвращения из Франции мы стали чаще встречаться с друзьями. Софи и Оливер почти всегда приходили вместе, Нора периодически появлялась с очередным молодым человеком, которого представляла с таким видом, будто на этот раз действительно нашла любовь всей своей жизни. Через неделю имя очередного избранника могло исчезнуть из её разговоров так же внезапно, как появилось, но я давно перестала удивляться.
С Майком всё оказалось сложнее.
После новогодней вечеринки он заметно отдалился от нашей компании. В колледже мы по-прежнему здоровались, иногда перекидывались несколькими словами перед занятиями, но прежней лёгкости между нами больше не было. Он почти перестал соглашаться на совместные встречи, а если всё-таки приходил, обычно уходил раньше остальных.
Мне было жаль, особенно потому, что я прекрасно понимала причину.
Однажды мы столкнулись возле лестницы, когда я спешила на следующую пару. Майк стоял у окна с телефоном в руках и, заметив меня, убрал его в карман.
– Привет.
– Привет. Как дела?
– Нормально. У тебя?
– Тоже.
Разговор на секунду оборвался. Раньше мы могли болтать часами, а теперь оба словно разучились находить подходящие слова.
– Слушай, Майк…
Он посмотрел на меня, и я вдруг поняла, что совершенно не знаю, что собираюсь сказать. Извиняться за собственное счастье было бы жестоко, а делать вид, будто ничего не произошло, – нечестно.
Майк, кажется, догадался.
– Лиора, всё нормально, – сказал он спокойно. – Правда.
Я внимательно посмотрела на него.
– Ты уверен?
Он чуть улыбнулся.
– Мне просто нужно немного времени.
Я кивнула.
– Хорошо.
Мы попрощались, и я пошла дальше, чувствуя одновременно облегчение и грусть. Мне хотелось, чтобы однажды всё снова стало просто, но теперь я хотя бы понимала, что торопить его не стоит.
Вечером я рассказала об этом Анселу.
Мы сидели у меня на кухне. Я готовила ужин, а он устроился возле окна с книгой, которую принёс из лавки. Услышав имя Майка, Ансел отложил чтение и внимательно выслушал меня.
– Мне кажется, я потеряла друга, – призналась я.
– Возможно, ненадолго.
– Ты правда так думаешь?
– Не знаю. Но он имеет право переживать это так, как ему нужно.
Я посмотрела на него.
– Ты ведь не любишь Майка.
Ансел немного помолчал.
– Думаю, мы с ним никогда не станем друзьями.
– Очень дипломатично.
Он улыбнулся, но продолжил уже серьёзнее:
– Я не хочу, чтобы из-за меня ты чувствовала себя виноватой перед ним.
Я подошла и обняла Ансела, положив голову ему на плечо.
– Я не чувствую себя виноватой за то, что люблю тебя. Просто мне жаль, что ему больно.
Он поцеловал меня в волосы.
– Я понимаю.
Мы ещё немного постояли так посреди кухни, пока я не вспомнила про оставленную на плите сковороду.
К середине февраля в Морригане установилась странная погода. По утрам город покрывался тонкой коркой льда, к обеду солнце растапливало снег на крышах, а вечером всё снова замерзало. Узкие улицы старого центра блестели под фонарями, с карнизов свисали прозрачные сосульки, и даже река, тёмная и быстрая, казалась холоднее обычного.
Однажды вечером я задержалась в колледже почти до закрытия. Нам задали большую работу по восстановлению старого орнамента, и я так увлеклась, что не заметила, как за окнами стемнело. Когда наконец вышла на улицу, Ансел уже ждал возле машины.
Он стоял, прислонившись к дверце, в тёмном пальто и с привычно спокойным выражением лица. В свете фонарей на его волосах поблёскивали мелкие снежинки.
Я ускорила шаг.
– Давно ждёшь?
– Недолго.
– Ты мог зайти.
– Не хотел отвлекать.
Я остановилась перед ним, и он сразу протянул руку, убирая выбившуюся прядь волос мне за ухо.
– Устала?
– Ужасно.
– Тогда поехали домой.
Я даже не заметила, как он это сказал.
“Домой”.
Не ко мне и не к себе – просто домой.
В машине я почти сразу сняла перчатки и протянула ему руку. Ансел переплёл наши пальцы, а я откинулась на сиденье и смотрела, как за стеклом проплывают освещённые окна, витрины магазинов и редкие прохожие, торопящиеся спрятаться от холода.
Раньше мне постоянно казалось, что счастье требует усилий. Нужно было куда-то идти, что-то делать, стараться не упустить хорошие моменты, потому что они обязательно закончатся. Теперь же оно словно растворилось во всём, что меня окружало: в запахе кофе по утрам, в его рубашках, которые я всё чаще надевала дома, в коротких сообщениях посреди дня, в том, как Ансел автоматически протягивал руку, когда мы переходили дорогу. Мне нравилось даже скучать по нему, потому что теперь я точно знала: вечером мы увидимся.
Постепенно наши вещи тоже начали перемещаться из одной квартиры в другую. Сначала я оставила у Ансела зубную щётку, потом крем, расчёску, несколько книг и любимую пижаму. Через неделю обнаружила, что в его шкафу появилась отдельная полка для моей одежды, хотя я совершенно точно не просила её освобождать. У меня дома происходило примерно то же самое: в ванной появилась его зубная щётка, на кухне – любимая чашка, а на тумбочке возле кровати постепенно выросла небольшая стопка книг. Иногда, возвращаясь из колледжа, я обнаруживала Ансела за своим столом с ноутбуком, окружённого бумагами из лавки. Он поднимал голову, приветствовал меня и протягивал руку, предлагая подойти ближе, даже если продолжал разговаривать по телефону.
Мне нравилось наблюдать за тем, как он работает. Ансел мог долго сидеть над старой рукописью, сравнивая почерк с образцами из других книг, и совершенно терял счёт времени, если находил что-нибудь интересное. Иногда он снимал часы и оставлял их возле ноутбука, а потом искал по всей квартире. Однажды я обнаружила их на подоконнике за цветочным горшком и с торжеством объявила, что наконец нашла вещь, которую потерял он, а не я. Ансел признал поражение и пообещал больше не шутить о моей рассеянности, хотя уже на следующее утро мне пришлось просить его помочь найти ключи.
В конце февраля мы снова поехали к бабушке. У неё был день рождения, и я заранее предупредила Ансела, что отвертеться не получится. Впрочем, он и не собирался. За несколько дней до поездки сам спросил, какие цветы она любит, а потом предложил заехать в небольшой магазин старинных вещей на окраине города. Там он показал мне деревянную музыкальную шкатулку с потемневшими металлическими уголками и тонким цветочным узором на крышке. Она была удивительно похожа на ту, о которой бабушка рассказывала во время Рождества. Я тогда почти не обратила внимания на её слова, а Ансел, оказывается, запомнил каждую подробность.
– Думаешь, ей понравится? – спросил он, осторожно повернув маленький ключ сбоку.
Из шкатулки донеслась тихая мелодия, немного дребезжащая из-за старого механизма. Я слушала её несколько секунд, представляя бабушку, которая столько лет хранила воспоминания о похожей вещи из своего прошлого, и уже знала ответ.
– Ансел, она будет в восторге.
В день рождения мы приехали ближе к обеду. Дом встретил нас запахом свежей выпечки, теплом натопленной кухни и знакомым скрипом половиц. Бабушка открыла дверь, обняла меня, потом Ансела, а когда увидела цветы, принялась ворчать, что мы совершенно не умеем планировать бюджет. Я помогла ей поставить букет в вазу, пока Ансел снимал пальто и заносил из машины подарки. Шкатулку мы решили вручить после обеда, но бабушка заметила небольшую коробку на комоде и тут же потребовала объяснений.
Она открывала подарок долго, осторожно проводя пальцами по старому дереву. Когда внутри заиграла знакомая мелодия, бабушка замерла и опустилась на ближайший стул, не выпуская шкатулку из рук. Я никогда не видела, чтобы она так долго молчала над подарком. Музыка закончилась, а бабушка всё ещё смотрела на деревянную крышку, будто пыталась разглядеть на ней что-то давно забытое.
– Где вы её нашли? – наконец спросила она.
– Ансел нашёл, – ответила я.
Бабушка подняла на него глаза.
– У моей мамы была почти такая же.
– Вы рассказывали о ней на Рождество, – сказал Ансел. – Я запомнил.
Она провела ладонью по крышке, снова повернула ключ и прислушалась к первым нотам мелодии. Потом протянула руку и накрыла его ладонь своей.
– Спасибо тебе, дорогой.
Ансел присел рядом, чтобы ей не пришлось поднимать голову, и что-то тихо ответил. Я не расслышала его слов, потому что как раз отвернулась к окну, пытаясь справиться с собственным волнением. Бабушка снова завела шкатулку, а позже рассказала нам несколько историй о своей матери, которых я раньше никогда не слышала.
За обедом она расспрашивала меня об учёбе, настойчиво предлагала Анселу добавку и вспоминала собственную молодость. Он уже знал, где лежат чашки, помогал накрывать на стол и без просьб принёс из кладовой дополнительные стулья. Когда бабушка рассказывала о старых соседях, Ансел задавал вопросы с таким интересом, что она окончательно забыла о времени и достала ещё один альбом с фотографиями.
После обеда я вышла в сад. Снег почти растаял, оставив вдоль забора небольшие серые сугробы. Голые ветви яблонь темнели на фоне светлого неба, под ногами хрустела прошлогодняя листва, а возле крыльца уже показались первые зелёные ростки. Я остановилась у старой скамейки, на которой когда-то любила сидеть с отцом, и принялась рассматривать маленькие почки на ветвях.
Ансел вышел следом, накинув пальто, и остановился рядом.
– Замёрзнешь, – заметил он.
– Немного постою. Посмотри, яблони скоро проснутся.
Он проследил за моим взглядом, а я рассказала, что в мае весь сад покрывается цветами и бабушка всегда говорит, будто ради этих двух недель стоит терпеть всю зиму. Мы договорились приехать снова, когда яблони зацветут, а потом ещё долго стояли у забора, обсуждая, можно ли будет помочь бабушке привести сад в порядок. Из кухонного окна за нами наблюдала сама бабушка. Заметив, что мы смотрим в её сторону, она постучала по стеклу и жестом велела возвращаться, пока окончательно не замёрзли.
Март принёс в Морриган солнце. Сначала робкое, почти зимнее, потом всё более яркое. Дни становились длиннее, на улицах появлялись первые открытые столики кафе, а вдоль реки начали распускаться деревья. После нескольких месяцев холода город постепенно оживал: по утрам на площадях становилось шумнее, продавцы выставляли перед магазинами горшки с цветами, а возле колледжа снова собирались студенты, предпочитавшие проводить перерывы на свежем воздухе.
В один из выходных мы с Анселом отправились гулять по старому центру. Я хотела купить новые карандаши и бумагу, но магазин художественных принадлежностей оказался закрыт, поэтому мы решили пройтись вдоль реки и заглянуть в небольшую пекарню возле моста. Солнце отражалось в воде, по набережной гуляли люди с собаками, а на ступенях возле моста небольшими компаниями сидели подростки. Мы купили горячие булочки и кофе, после чего устроились на скамейке под деревом, которое уже начало покрываться мелкими зелёными листьями.
– Знаешь, – сказала я, отламывая кусочек булочки, – если бы мне кто-нибудь осенью сказал, что весной я буду сидеть здесь с тобой, я бы не поверила.
– Почему?
– Потому что осенью ты был ужасно загадочным.
Ансел посмотрел на меня с притворным удивлением.
– Ужасно?
– Именно. Постоянно появлялся в самых неожиданных местах, говорил странные вещи и смотрел так, будто знаешь обо мне больше, чем я сама.
– Возможно, мне стоило быть немного проще.
– Тогда я бы решила, что ты скучный.
Он рассмеялся, а я протянула ему кусочек булочки, прежде чем вспомнила, что он всё равно не почувствует её вкуса. Ансел взял его, однако вместо того, чтобы съесть, осторожно вернул мне.
Мы гуляли до самого вечера, заглядывали в книжные магазины, рассматривали старые здания и спорили о том, какая улица в Морригане самая красивая. Ансел уверял, что это узкий переулок возле бывшего театра, а я настаивала на набережной. В конце концов мы решили, что обязательно вернёмся к этому спору летом, когда город станет совсем другим.
В колледже началась подготовка к весенним работам, и свободного времени стало меньше. Иногда я возвращалась домой настолько уставшей, что едва успевала снять обувь, прежде чем опуститься на диван. Ансел в такие вечера приносил мне чай, садился рядом и терпеливо слушал мои жалобы на преподавателей, сроки и бесконечные задания. А иногда мы просто занимались каждый своим делом: я работала за ноутбуком, устроившись на полу возле дивана, а он читал рядом. Когда я уставала, то откидывала голову ему на колени, и он, почти не отвлекаясь от книги, начинал гладить мои волосы.
Раньше тишина между нами почти всегда что-то означала. Недосказанность, страх, тайну, вопрос, который никто не решался задать. Теперь она наполнялась привычными звуками: шелестом страниц, тихой музыкой, шумом дождя за окном, стуком моих карандашей о стол.
Однажды вечером, разбирая фотографии на телефоне, я наткнулась на старый снимок, сделанный у бабушки несколько лет назад. Среди фотографий из Франции, наших прогулок и совершенно случайных кадров неожиданно появилось лицо отца.
Я задержала палец над экраном и открыла фотографию.
Раньше подобные моменты почти всегда сопровождались привычной болью. Стоило увидеть его лицо, как внутри что-то сжималось, а вслед за воспоминанием приходили тоска, сожаление и бесконечные мысли о том, чего я не успела ему сказать. Теперь мне тоже стало грустно, но я могла смотреть на снимок, не отводя глаз.
Я вспомнила рождественский вечер у бабушки, старый деревянный самолётик и мальчика с испачканными синей краской руками, которого Ансел показал мне в чужом воспоминании. Тогда я впервые увидела отца ребёнком, задолго до моего рождения, и с тех пор иногда представляла его именно таким – весёлым, увлечённым, совершенно беззаботным. Мне по-прежнему его не хватало, но теперь я могла думать о нём и улыбаться, вспоминая не только последние годы, но и всё хорошее, что было раньше.
Ансел сидел у окна, просматривая какие-то документы из лавки. Я подошла к нему с телефоном в руках и показала фотографию.
– Это папа, – сказала я. – Мы тогда отмечали бабушкин день рождения. Мне было лет семь, наверное.
Ансел внимательно посмотрел на снимок.
– Ты очень на него похожа.
– Правда?
– Особенно когда улыбаешься.
Я снова посмотрела на фотографию. Папа стоял позади меня, положив руки мне на плечи, и улыбался прямо в камеру. Раньше я всегда замечала прежде всего его лицо, но теперь невольно сравнила наши улыбки и увидела то, о чём говорил Ансел.
– Бабушка тоже так говорит, – призналась я. – А я никогда не замечала.
Он обнял меня за талию, и я ещё немного постояла рядом, рассматривая снимок. Потом сохранила его в отдельную папку, чтобы больше не искать среди сотен других фотографий.
К середине марта я почти всё свободное время проводила у Ансела. Его дом был просторнее моей квартиры, а до колледжа оттуда оказалось даже удобнее добираться. Иногда я заезжала к себе после занятий, чтобы забрать книги или проверить почту, но обычно к вечеру возвращалась обратно.
В один из мартовских вечеров я приехала к нему сразу после колледжа, по дороге купив свежий хлеб, клубнику и какие-то совершенно ненужные сладости, которые не смогла оставить на полке магазина. Ансел встретил меня в прихожей, забрал пакеты и помог снять пальто, пока я рассказывала о том, как миссис Бигль неожиданно похвалила мою работу. За окном уже темнело. Весенний дождь барабанил по подоконникам, ветер раскачивал тонкие ветви деревьев, а в доме пахло свежесваренным кофе и старой бумагой. Я приготовила пасту, Ансел достал бутылку вина, и мы долго сидели за столом, разговаривая о прошедшем дне.
После ужина мы убрали со стола, выключили свет в гостиной и поднялись в спальню. Проходя мимо кресла, я заметила его рубашку, небрежно перекинутую через спинку, и взяла её вместо своей пижамы. Рубашка была мне велика, рукава закрывали ладони, а подол доходил почти до середины бедра. Я посмотрела на себя в зеркало, поправила воротник и принялась расчёсывать волосы.
Когда Ансел вошёл, он остановился в дверях.
– Это моя рубашка.
– Я знаю.
– У тебя закончились свои вещи?
– Нет. Просто твоя удобнее.
Он подошёл ближе и оглядел меня с таким видом, будто собирался возразить, но передумал.
– Можешь оставить её себе.
– Правда?
– Да.
– Тогда предупреждаю, что постепенно заберу все.
– Полагаю, мне придётся смириться.
Я улыбнулась и обняла его за шею.
Мы легли спать далеко за полночь. За окном тихо шелестел дождь, ветер время от времени касался ветвей дерева возле спальни, и их тени медленно скользили по потолку, освещённому бледным светом уличного фонаря. Я устроилась рядом с Анселом, положив голову ему на грудь, а он обнял меня и принялся рассеянно перебирать мои волосы. Мы уже почти уснули, когда я вспомнила о своей квартире.
– Ансел, мне завтра нужно домой заехать.
– Хорошо. После колледжа?
– Наверное. Надо забрать кое-какие вещи, проверить почту и наконец полить цветы. Если они ещё живы, конечно.
Он тихо рассмеялся.
– Можем заехать вместе.
– Необязательно, я сама справлюсь. Хотя, если честно, мне уже даже странно туда возвращаться. Такое ощущение, будто я прихожу в гости к самой себе.
Ансел некоторое время молчал, продолжая гладить мою спину. Потом чуть отстранился, чтобы видеть моё лицо.
– Я хотел кое-что тебе предложить.
Я приподнялась на локте.
– Что?
– Переезжай ко мне.
Я замерла, не сразу поняв, что он сказал это совершенно серьёзно. Ансел смотрел на меня спокойно, но по тому, как внимательно он ждал моего ответа, я поняла, что для него это вовсе не случайная мысль, возникшая посреди ночного разговора.
– Ты правда этого хочешь?
– Очень. Я знаю, что у тебя есть своя квартира, и не предлагаю от неё отказываться, если ты не готова. Но ты и так проводишь здесь почти всё время, а когда тебя нет, я постоянно ловлю себя на том, что жду твоего возвращения.
Он немного помолчал, а потом продолжил:
– Мне нравится просыпаться и знать, что ты рядом. Нравится возвращаться вечером и видеть твои вещи в прихожей, слышать, как ты разговариваешь по телефону в соседней комнате, находить твои рисунки среди своих бумаг. Даже когда ты оставляешь чашки в самых неожиданных местах.
– Я не оставляю их в неожиданных местах.
– Вчера я нашёл одну на книжной полке.
– Я читала.
– А позавчера – в ванной.
Я рассмеялась, вспомнив, как действительно поставила чашку возле раковины и совершенно забыла о ней. Ансел притянул меня ближе, но я вдруг вспомнила кое-что важное и снова подняла голову.
– Подожди. А твоя семья?
– Что с ней?
– Они ведь тоже приезжают сюда. Эдмунд, Дориан, Лилиан… Ты уверен, что они не будут против, если я поселюсь здесь?
Ансел некоторое время молчал, поглаживая мою спину.
– Эдмунд будет рад. Дориан, вероятно, начнёт шутить о том, что я наконец перестану жить среди одних только книг.
– А Лилиан?
Он вздохнул, и я невольно вспомнила нашу последнюю встречу во Франции.
– Лилиан привыкнет, – ответил Ансел спокойно. – Ей не обязательно должно нравиться каждое моё решение.
– Но я не хочу, чтобы из-за меня вы ссорились.
– Лиора, это мой дом. Моя семья бывает здесь, и я всегда рад их видеть, но решение о том, с кем мне жить, принимаю я. И я хочу, чтобы ты чувствовала себя здесь хозяйкой, а не гостьей, которая должна спрашивать разрешения.
Я немного помолчала, обдумывая его слова.
– Ты уже говорил с ними?
– Нет. Сначала я хотел спросить тебя.
Я представила, как действительно перевожу сюда свои вещи: книги, одежду, альбомы, фотографии, любимую кружку с отколотой ручкой, которую давно собиралась выбросить, но так и не смогла. До сих пор всё, что я оставляла у Ансела, казалось временным, а теперь он предлагал мне перестать думать об этом таким образом.
– А ты не устанешь от меня? – спросила я.
Ансел чуть нахмурился.
– Почему я должен?
– Не знаю. Я бываю ужасно рассеянной, разговариваю во сне, постоянно что-нибудь теряю. А ещё могу целый вечер рассказывать тебе о какой-нибудь картине, хотя ты наверняка знаешь о ней гораздо больше меня.
– Это правда.
Я возмущённо подняла голову, но он не дал мне договорить.
– Мне нравится слушать тебя, Лиора. Даже когда я знаю историю картины.
– А если я начну рассказывать её каждый вечер?
– Тогда, вероятно, выучу наизусть.
Я некоторое время смотрела на него, пытаясь придумать ещё какой-нибудь недостаток, который мог бы заставить его передумать, но Ансел терпеливо ждал, не торопя меня с ответом. Наконец я обняла его за шею и прижалась ближе.
– Тогда я хочу переехать.
Его рука замерла на моей спине.
– Правда?
– Правда.
Ансел крепко обнял меня, и я услышала, как он тихо выдохнул возле моего виска.
– Я очень рад.
Мы ещё долго разговаривали, обсуждая, когда лучше перевезти вещи и что делать с моей квартирой. Ансел предложил не спешить и пока оставить её за мной, чтобы я могла спокойно решить, как поступить дальше. Я согласилась, хотя уже начала прикидывать, сколько коробок понадобится для книг, альбомов и одежды.
– Значит, завтра начнём забирать мои вещи? – спросила я, устраиваясь рядом.
– Завтра.
– И мне понадобится ещё одна полка.
– Я уже догадался.
– Возможно, две.
Ансел рассмеялся, а я потянулась к выключателю. Комната погрузилась в мягкую темноту, наполненную шорохом дождя и едва слышным тиканьем часов в коридоре. Я уже начала засыпать, когда почувствовала, как он осторожно касается губами моего лба.
– Спокойной ночи, любимая.
– Спокойной ночи, – пробормотала я, придвигаясь ближе.
Он немного помолчал, а потом тихо добавил:
– Спасибо, что согласилась.
– Ты ведь ещё не видел, сколько у меня вещей.
– Думаю, переживу.
Я сонно улыбнулась.
В следующие дни мы понемногу перевозили мои вещи. Книги заняли несколько полок в кабинете, в ванной появились мои кремы и шампуни, а в спальне пришлось освободить ещё один ящик для одежды. Ансел помогал мне разбирать коробки и с интересом рассматривал старые фотографии и рисунки, которые я находила среди вещей. Постепенно я привыкала к новому дому, а свободные вечера снова посвящала рисованию.
Однажды вечером я рисовала Ансела. Он сидел напротив в кресле с книгой по истории искусства, а мягкий свет настольной лампы падал на его лицо так красиво, что я сначала сделала несколько линий на краю листа, потом ещё несколько и постепенно забыла о задании, которое собиралась закончить. За окном шёл мелкий весенний дождь, стекло иногда вздрагивало от ветра, в комнате пахло аромасвечой, которая догорела уже почти до самого основания. Ансел сидел босиком, слегка откинувшись на спинку кресла, с расстёгнутым воротником рубашки и книгой в руке. Волосы немного растрепались, на лбу появилась едва заметная складка, когда он задержался на каком-то особенно интересном абзаце, а одна нога была небрежно вытянута вперёд.
Когда-то, при первой встрече, он казался мне почти недосягаемым – красивым, сдержанным, загадочным мужчиной, в котором было что-то одновременно притягательное и пугающее. Теперь я знала, как он выглядит ранним утром, когда ещё не успел привести волосы в порядок, как улыбается, читая особенно удачную фразу, и как машинально поправляет манжеты рубашки, когда над чем-нибудь задумывается. Я любила эти маленькие подробности не меньше, чем его улыбку, голос или прикосновения.
Ансел заметил, что я рисую его, только когда я почти закончила набросок.
– Что там у тебя?
Я подняла глаза.
– Ничего особенного.
Он отложил книгу.
– Покажешь?
Я немного поколебалась, потом протянула альбом. Ансел долго рассматривал рисунок, а я успела пожалеть, что вообще решила его показать: мне казалось, что пропорции получились не совсем правильными, а выражение лица я так и не сумела передать достаточно точно.
– Не нравится? – спросила я.
Он поднял глаза.
– Очень нравится.
– Правда?
Ансел снова посмотрел на рисунок.
– Можно мне его оставить?
Я удивилась.
– Он ещё не закончен.
– А мне нравится таким.
– Хорошо. Только дай хотя бы немного поправить волосы.
– Мои или на рисунке?
Я рассмеялась.
– На рисунке.
Он вернул мне альбом, а я ещё несколько минут работала карандашом, пока Ансел наблюдал за мной. Когда закончила, осторожно вынула лист и протянула ему. Он взял рисунок, внимательно рассмотрел и поблагодарил меня с такой серьёзностью, словно я подарила ему что-то гораздо более ценное, чем обычный набросок. Я пообещала когда-нибудь нарисовать его красками, но Ансел ответил, что этот рисунок ему нравится именно таким, и попросил больше ничего в нём не менять.




























