Текст книги "Тени Морригана (СИ)"
Автор книги: Ana Zabus
Жанры:
Романтическое фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Ana Zabus
Тени Морригана
Глава 1. Воспоминания
Удивительная штука – человеческая память. Говорят, запахи тесно связаны с участками мозга, отвечающими за эмоции и воспоминания. Возможно, поэтому достаточно уловить знакомый аромат или услышать случайный звук, чтобы внезапно оказаться в давно забытом мгновении.
Иногда такие воспоминания согревают. А иногда возвращают туда, откуда ты годами пытаешься выбраться. Люди любят говорить, что время лечит. Господи, как же меня раздражает эта фраза. Особенно потому, что я знаю: это неправда.
Мне шесть лет. Папа учит меня плавать. Озеро за городом, вода холодная даже в июле. Я цепляюсь за его шею, очень боюсь его отпустить, ноги не достают дна, и мне страшно.
– Папа, держи меня вот так, а я буду плавать. – Он смеется в ответ на мою детскую наглость.
– Не отпускай меня, – шепчу я.
– Никогда.
Он не сдержит обещание. Я узнаю это через пять лет. Но в тот момент, под тем самым солнцем, я верю. Потому что он – мой любимый папа. Он читает со мной книжки, шьёт для кукол одежду, печёт блинчики и возит на рыбалку в своей старенькой оранжевой машине. Правда, после ухода мамы такие дни случаются всё реже. Иногда папа надолго замыкается в себе, а по вечерам на кухонном столе всё чаще появляется бутылка. Тогда я остаюсь у бабушки, пока ему снова не станет лучше.
В один сентябрьский день папа снова поссорился с бабушкой и уехал в соседний город. Перед самым отъездом я вручила ему нашу совместную фотографию – «чтобы не скучал». Плохое предчувствие тяжёлым валуном опустилось на грудь. Последнее, что я помню, – тоску в его глазах и сутулую, виноватую спину, медленно скрывшуюся за тяжёлой дверью.
Ровно через месяц, 20 октября, его найдут застрелившимся в съемной квартире. Это был вторник. Как будто пообещал себе с понедельника начать новую жизнь, прожил его – и понял, что не справляется.
Говорят, была какая-то записка на обратной стороне того самого фото, записка, адресованная мне. Полиция ее так и не отдала.
Плач, завешанные зеркала, гробовозка, фотография в рамке с черной лентой – всё как в плохом кино. Я смотрю на его полку в шкафу, и к горлу подкатывает тошнота. Не верю и не понимаю, как он посмел меня оставить совсем одну.
Следующее, что всплывает в памяти, – поминальный обед. Толпа людей на кухне и в коридоре, бряцанье столовых приборов, запах еды, противные жующие лица. Я стою в прихожей и смотрю на папины ботинки у порога, будто он просто вышел на минуту и вот-вот вернётся.
Прошло девять лет, а я до сих пор помню их до мельчайших подробностей. Потёртую кожу, заломы на носках, шнурок, который вечно развязывался. Я даже забрала их с собой, когда переехала в Морриган год назад. Теперь они лежат в коробке вместе с другими папиными вещами. Иногда я достаю её, перебираю содержимое и удивляюсь, как много может значить то, что для другого человека было бы обычным хламом.
Я отрываю ручку от бумаги и перечитываю написанное. За окном светит солнце, заливая просторную комнату мягким светом, а я снова мысленно стою в той тесной прихожей перед папиными ботинками. Иногда мне кажется, что, если перенести воспоминания на бумагу, они наконец перестанут болеть.
Кожаная обложка потерта на углах – я открываю дневник почти каждое утро. Неизменно перечитываю последнюю запись, которую сделала до того самого страшного дня. Там я еще была счастливой. Там я еще была ребенком.
В конце дневника, в кармане обложки, я бережно храню открытку с папиным красивым почерком. Он прислал мне ее через две недели после отъезда. Там написано: «Доченька, у меня все хорошо, ты умничка, что получила пятерку по математике, я тобой горжусь. Скучаю по тебе и очень сильно люблю. Продолжай рисовать».
Я рисую. Карандашом, на полях дневника. Тени.
Папа весьма неплохо рисовал сам и учил этому меня – учил рисовать тени. «Свет уходит, а тень остается, – говорил он. – Это память о свете».
Я храню память. О нем, о его голосе, о его походке, о его глазах. О запахе его одеколона, о том, как он смеялся, когда я впервые встала на коньки и упала в сугроб.
Я храню. Потому что, если я перестану хранить – кто будет помнить, что он был? Бабушка? Он был для нее всегда нелюбимым сыном. Она не понимает. Она говорит: «Отпусти, Лиора. Он бы не хотел, чтобы ты так жила».
А я не могу, не умею, не хочу.
Я закрыла дневник и провела пальцами по последнему рисунку на полях.
Чёрная фигура без лица стояла за спиной маленькой девочки.
Я не помнила, когда нарисовала её впервые.
Но знала одно: после смерти папы она стала появляться всё чаще.
Особенно в Морригане.
Глава 2. Морриган
Морриган. Город, названный в честь богини, которая предсказывала смерть. Местные шутят, что она до сих пор здесь живет. Кто знает, может, они правы.
Я переехала сюда год назад. Из большого города, где слишком много людей и лишнего шума. Двадцать третьего сентября. В дождь. Кажется, в Морригане всегда дождь. Я думаю, это потому, что город боится солнца, ведь вместе с солнцем приходят тени.
Моя квартира на третьем этаже старого дома на улице Кленовой. В ней две комнаты: одна – спальня, вторая – мастерская. В мастерской стол, заваленный учебниками по реставрации, папины краски, которые я так и не выбросила, и дневник. Я веду его с 10 лет, а сейчас мне двадцать.
Сегодня начинается мой второй курс в Морриганском колледже искусств и культурного наследия – небольшом, но уважаемом учебном заведении на северо-западе страны. Я учусь на факультете реставрации бумажного наследия и порой сама посмеиваюсь над иронией своего выбора. Девушка, которая никак не может расстаться со своим прошлым, решила посвятить жизнь сохранению чужого. Впрочем, эта профессия действительно меня увлекает. Мне нравится мысль о том, что даже самые хрупкие свидетельства чьей-то жизни можно уберечь от забвения.
На кухне закипел чайник. Пора собираться на пары. Впереди меня ждет куда более интересный учебный год: вместо бесконечной теории – реставрация и консервация документов, материаловедение и палеография, а также долгожданная практика в городском архиве.
Я с нетерпением жду возможности наконец увидеть на практике всё, что так нудно нам вдалбливали препеодаватели весь прошлый учебный год. Хочется самой разобраться в старинных рукописях, научиться восстанавливать повреждённые страницы и узнать, какие истории скрываются в архивных хранилищах. Мысль о том, что совсем скоро мне доверят документы, пережившие не одно поколение, вызывала почти детский восторг.
Я оделась, собрала тёмные волосы в небрежный пучок и мельком взглянула в зеркало. Свитер, джинсы, любимая кожаная куртка – ничего особенного. Только тёмные круги под карими глазами выдавали очередную бессонную ночь. Я задержала на них взгляд, вздохнула и отвернулась. Пожалуй, сегодня без второй чашки кофе не обойтись.
Выйдя из квартиры, я услышала, как сквозь открытое окно на лестничной площадке доносится шум дождя, барабанящего по крыше. Я невольно улыбнулась. Дождь я любила с детства, особенно те мгновения перед его началом, когда небо затягивают тяжёлые тучи, воздух будто замирает в ожидании, а краски вокруг становятся удивительно насыщенными. Даже привычные вещи выглядят иначе: деревья кажутся зеленее, очертания зданий – чётче, словно кто-то незаметно переключил разрешение мира на 8К. В такую погоду мне всегда хотелось взять фотоаппарат и отправиться бродить по улицам. Было что-то завораживающее в том, как на фоне хмурого неба простое человеческое лицо вдруг приобретало особенную выразительность. Солнце, при всей его красоте, никогда не вызывало во мне таких чувств.
Но больше всего я любила дождь за спокойствие, которое он приносил. Под его размеренный шум мысли переставали метаться, а привычная тяжесть на душе понемногу отступала.
Я прикрыла глаза и глубоко вдохнула прохладный, влажный воздух. Знакомый запах на мгновение вернул меня в детство, к одному из самых счастливых дней, проведённых с папой. Сердце болезненно сжалось от тоски, но на этот раз я не стала отгонять воспоминание. Позволила себе немного погрустить, а потом медленно выдохнула. Стало легче. Для меня дождь всегда был чем-то вроде перезагрузки – возможностью хотя бы ненадолго оставить прошлое позади и снова сказать себе: «Я справлюсь».
Наверное, по той же причине мне так полюбился Морриган. В этом городе было что-то успокаивающее, словно он и сам не стремился поспевать за остальным миром. Узкие улочки, старинные каменные дома, запах влажного мха, въевшийся, казалось, в каждую стену. Большинство зданий здесь сохранилось ещё с XVI века, и пусть о практичности их создатели задумывались не всегда, в красоте им точно нельзя было отказать.
Морриган прятался среди бесконечных хвойных лесов, в низине между тремя холмами, словно нарочно избегая чужих взглядов. Сюда редко приезжали за впечатлениями. Скорее, чтобы исчезнуть из привычной жизни, залечить старые раны или просто провести остаток дней в тишине.
Дождь здесь идет почти весь год. Не ливень – а мелкая, нудная морось, которая пробирает до костей. Остальное время – туман. Солнце появляется редко, и когда это случается, горожане выходят на улицы и поднимают лица к небу, как растения. Но, как вы уже могли понять, меня такой климат очень даже устраивает.
На остановке я едва успела спрятаться под навесом, как из-за поворота показался старенький городской автобус. Устроившись на привычном месте у окна, я надела наушники и прислонилась виском к прохладному стеклу. За окном проплывали мокрые улицы Морригана, а я мысленно перебирала расписание на новый семестр. Впервые за долгое время мысли о будущем занимали меня куда больше, чем воспоминания о прошлом.
Постепенно городские улицы сменились густым хвойным лесом. Дорога петляла между высокими соснами, и время от времени сквозь деревья проглядывали башни старинных замков, наполовину скрытые туманом. Даже спустя год я не переставала любоваться ими. Было что-то удивительное в том, как привычно здесь соседствовали современная жизнь и архитектура давно ушедших веков.
Минут через двадцать автобус остановился неподалёку от колледжа. Я вышла под мелкий дождь и направилась к массивному зданию из серого гранита. За тяжёлыми дверями меня встретили знакомая прохлада, высокие потолки с лепниной и едва уловимый запах старых книг и мела. В узких коридорах было тихо, несмотря на начало учебного года. Здесь вообще не любили шуметь, словно даже разговоры полагалось вести с уважением к возрасту этих стен.
Я поднялась по ступеням колледжа и уже собиралась войти, когда заметила на пальце тёмную полоску.
Графит.
Я машинально потёрла кожу большим пальцем. Утром я снова рисовала в дневнике, даже не заметив, как испачкала руки.
Перед глазами на мгновение возник последний рисунок: маленькая девочка и высокая чёрная фигура за её спиной.
Интересно, почему я всё время рисую одно и то же?
Я ещё раз взглянула на палец, спрятала руку в карман и толкнула дверь.
Глава 3. Накануне
– Привет, ну наконец-то! Я так соскучилась! – Нора, как всегда, выдернула меня из мыслей своим громким голосом. Порой мне кажется, если бы не она, я бы уже давно потеряла связь с реальностью.
– Привет, Нора! Я тоже по тебе очень скучала. На каникулах некому было будоражить меня своей бешеной энергией, – с улыбкой ответила я. – Как группа? Ребята сильно изменились за лето?
– Ты же знаешь, мне нет дела до этих ботаников. Расскажи лучше, как ты? Как провела каникулы?
– Да как обычно: много рисовала, много думала... В перерывах выполняла бабушкины поручения, – пробубнила я и как будто постыдилась того, как скучно провела лето.
– Господи, Лиора, ты хоть когда-нибудь отдыхаешь нормально? Ладно, теперь я вернулась, так что можешь попрощаться со своим монастырским образом жизни.
Я улыбнулась и послушно кивнула, но в мыслях немного напряглась.
Мне всегда казалось, что Нора со своим характером и темпераментом не вписывается в атмосферу Морригана. Она и сама много раз признавалась, что мечтает переехать, а здесь её держит только больная мать, которую она попросту не может бросить. Поэтому всё, что ей пока остаётся, – это коротать время в колледже, обучаясь профессии, которая, скорее всего, никогда не пригодится.
– Пойдём, через пять минут лекция начнётся, – говорю я в надежде скорее переключить внимание Норы на кого-нибудь другого.
Мы вошли в аудиторию, сели за нашу любимую парту и, как казалось, не вставали из-за неё всю последующую неделю. Пары текли медленно и монотонно, и даже я – человек, который обычно не жаждет ярких эмоций и приключений – вдруг заскучала в этом дождливом лесном городке.
Где-то внизу живота всё чаще возникало странное, тянущее чувство. Не боль и не страх, скорее смутное волнение, которому я никак не могла найти объяснения.
В пятницу мистер Тарди объявил, что уже с понедельника половина нашей группы отправляется на практику в Морриганский городской архив. К моей радости, я оказалась в числе счастливчиков. Наконец-то можно было сменить душную аудиторию на настоящую реставрационную мастерскую, а бесконечные рассуждения мистера Тарди – на работу с документами XIX века. Последнее радовало меня особенно сильно.
Выходные пролетели незаметно. Большую часть времени я провела за учебниками, хотя в субботу мы с Норой всё-таки выбрались покататься на велосипедах. По дороге домой я заглянула в любимую пекарню за свежей выпечкой, а остаток воскресенья посвятила подготовке к завтрашнему дню. Перед сном ещё раз проверила, всё ли собрала на практику, поставила будильник и забралась под одеяло. Засыпала я в прекрасном настроении, предвкушая хоть какие-то перемены в жизни.
Но ночью мне приснился один из тех кошмаров, которые хочется забыть сразу после пробуждения.
Мне снился папа.
Я снова маленькая, мне лет десять. Передо мной тянется изгородь из колючей проволоки, а по другую её сторону стоит папа. Я вижу его со спины. На нём какая-то странная шапка, которой я раньше никогда не видела. Небо серое, ветер поднимает с земли пыль, и она летит мне прямо в глаза.
Я зову папу, но он не слышит. Он поворачивается и медленно уходит.
Я бегу вдоль изгороди, пытаясь догнать его, но проволока никак не заканчивается. Слёзы застилают глаза, ветер заглушает мой голос.
– Папа! Я здесь! Куда ты уходишь?
Он не оборачивается. Просто идёт дальше, а я всё бегу и бегу, понимая, что никогда его не догоню.
Я пытаюсь кричать, но голос пропадает. Ноги тяжелеют, проволока тянется бесконечно, а папина фигура становится всё меньше.
И вдруг я останавливаюсь. Потому что понимаю: сколько бы я ни бежала, он всё равно не вернётся.
Я проснулась с мокрыми от слёз щеками.
За окном начинало светать. На прикроватной тумбочке надрывался будильник, возвещая начало дня, которого я так долго ждала.
Я выключила его и несколько минут лежала неподвижно, дожидаясь, пока утихнет сердцебиение. Потом вытерла лицо, отбросила одеяло и заставила себя подняться.
Сегодня меня ждал Морриганский городской архив. И я не собиралась позволять дурному сну испортить этот день.
Глава 4. Speranza
Сегодня мне почему-то захотелось надеть любимую клетчатую рубашку. Мягкая, немного великоватая, с длинными рукавами, в которые так удобно прятать ладони. После беспокойной ночи хотелось чего-нибудь привычного и уютного, словно это могло помочь окончательно отделаться от неприятного осадка.
С платьями у меня никогда не складывалось. Я могла часами любоваться ими на витринах, представлять, как красиво они будут смотреться, но стоило примерить одно – и я тут же чувствовала себя не в своей тарелке. Наверное, я просто не научилась их носить. В детстве рядом не было мамы, которая могла бы заплетать мне косички, выбирать наряды и учить всяким девчачьим премудростям. Зато был папа, с которым мы куда охотнее отправлялись на рыбалку или рисовали до позднего вечера.
Впрочем, это вовсе не означало, что мне не хотелось быть женственной. Просто в джинсах и рубашке я гораздо больше походила на себя.
Я слегка подкрасилась, собрала волосы в высокий хвост и надела любимые серьги в виде маленьких звёздочек. Ещё раз взглянула в зеркало, осталась довольна результатом и поспешила на улицу.
К счастью, городской архив находился недалеко от дома, поэтому всю предстоящую неделю я собиралась ездить туда на велосипеде. Я любила своего старенького стального коня за ощущение свободы, за возможность в любой момент свернуть с привычного маршрута и отправиться куда глаза глядят. Да и с детства велосипедные прогулки напоминали мне о счастливых днях, проведённых с папой. Конечно, когда-нибудь я планировала обзавестись машиной, но пока мои накопления позволяли лишь мечтать о ней.
Дорога заняла минут пятнадцать. Я остановилась перед зданием архива, слезла с велосипеда и огляделась. Архив располагался на тихой улице в тени старых лип. Серое каменное здание с узкими окнами выглядело довольно мрачно, особенно в пасмурную погоду. За стёклами почти нигде не горел свет, а над тяжёлой входной дверью висела выцветшая табличка.
Я толкнула дубовую дверь и вошла в полумрак. Первым меня встретил запах пыли, потом воска и чего-то сладковатого – может, старого клея, а может, самого времени. Я прошла немного дальше и увидела женщину за письменным столом. Как я потом узнала, это Маргарет, пожилая дама-архивариус. Она даже не подняла головы, когда я подошла. Вязала крючком что-то серое и бесконечное.
– Студентка? – спросила она, не глядя.
– Да, практика.
– Второй этаж, вторая дверь налево. Мистер Грейвз тебе всё объяснит, – холодно протараторила Маргарет.
«Какая тут у них доброжелательная атмосфера», – подумала я и пошла искать лестницу на второй этаж.
Наверху уже собрались остальные ребята из нашей группы, включая Нору. Все ждали мистера Грейвза, представляя его пожилым мужчиной в потёртом пиджаке. Но через пять минут из кабинета вышел высокий, статный молодой человек в безупречном деловом костюме.
У него были каштановые волосы и очень выразительные зелёные глаза, которые казались непропорционально большими.
Он вышел к нам и начал говорить:
– Здравствуйте! Мы рады приветствовать в нашем архиве студентов Морриганского колледжа. С этого дня вам предстоит проходить здесь учебную практику. Вы будете выполнять сортировку документов, их реставрацию, работать со стеклянными негативами и заниматься расшифровкой текстов. Каждому из вас будет отведено отдельное рабочее место. Далее прошу пройти за мной, я проведу вам экскурсию.
Я повернулась в сторону Норы, чтобы пойти вместе, и заметила на её лице странную ухмылку.
– Мне кажется, или ты что-то задумала? Нора, пожалуйста, не делай глупостей, – в шутку сказала я.
– Этот мистер Грейвз очень хорош собой... – всё с той же ухмылкой ответила Нора.
– Ты же не собираешься...
– Ты хочешь, чтобы я умерла со скуки в этом городе? Если нет, тогда не мешай, – перебила меня подруга.
В эту секунду мистер Грейвз повёл нас по узкому коридору в большой тёмный холл с металлическими стеллажами до потолка. На них стояло бесчисленное множество пыльных толстых папок и коробок разных размеров.
– Это хранилище. Зона особого режима. Как вы можете заметить, окна закрыты плотными шторами, открывать их запрещено. Здесь должна поддерживаться определённая температура и влажность, – по-деловому проговорил мистер Грейвз.
Далее мы всей группой спустились на первый этаж. Нам показали реставрационную комнату и большой светлый читальный зал. В зале были длинные столы с зелёными лампами, тяжёлые стулья, стеллажи со справочной литературой и картотека, а большие окна выходили на улицу Кленовую. Также на первом этаже располагалась кухня-подсобка для персонала.
– Ещё под нами есть подвал, но это для вас запретная зона. Вход туда только по специальным пропускам. Ваши рабочие места вам покажет мой помощник Томас, а также проведёт первичный инструктаж по работе. Если есть вопросы, я вас слушаю, – заключил мистер Грейвз.
– Скажите, а вам не нужен личный помощник? – с очаровательной улыбкой и детской невинностью подала голос Нора.
Я мысленно схватилась за голову, но деваться было некуда – вопрос уже задан.
– Нет, спасибо, – чуть сбивчиво пробормотал мистер Грейвз.
Нора продолжала смотреть на него с той же очаровательной улыбкой. Повисла неловкая пауза. Грейвз кашлянул:
– Впрочем...есть небольшое задание рядом с моим кабинетом. Разобрать кипу бумаг в коридоре на столе. Если хотите, можете начать с него.
– Спасибо, мне это подходит, – ответила Нора с такой игривостью в голосе, что мне захотелось провалиться под землю.
И в этот момент до меня дошло, что эту неделю я проведу в полном одиночестве, ведь моя любвеобильная подруга будет занята одним высоким зеленоглазым архивным экспонатом.
Через десять минут дошла моя очередь распределения рабочего места, и молодой сотрудник Томас провёл меня в дальний угол хранилища на втором этаже, тускло освещённый лампой на письменном столе. Это был массивный стол у окна, ветхий стул с выцветшей красной обивкой, ящики с инструментами, сушилка для бумаги.
– В ящике стола твои инструменты. Кисточки, шпатели, пинцет, клей, японская бумага для реставрации. Коробки с документами берёшь на стол. Перед тем как взять, заполняешь журнал у Маргарет: дата, номер коробки, цель работы. Без этого Маргарет тебя съест. В прямом смысле.
Я понимающе улыбнулась и кивнула головой.
– А что с коробками делать?
– Для начала – посмотреть, что внутри. Чаще всего там просто пыль и плесень. Если документ в порядке – сделаешь опись. Если порван – реставрируешь. Если слишком старый или хрупкий – не трогаешь, зовёшь Маргарет или Грейвза. Кстати, если Грейвз увидит, что ты взяла документ без перчаток – уволит на месте. Так что перчатки всегда в верхнем ящике. Носи, даже если кажется, что не нужно. Там мойка. Руки мыть – только холодной водой. Горячая портит бумагу, если ты потом за неё возьмёшься. Маргарет проверяет температуру пальцем. Серьёзно, она проверяет. – Томас показал на старую раковину в углу.
– А что я сегодня делаю?
Томас заглянул в коробку и произнёс:
– Так, посмотрим... «Дела о кражах в Морригане, 1852–1854». Обычная практика. Разбери по годам, проверь, нет ли плесени. Если попадётся что-то рваное – отложи в отдельную стопку, потом покажешь Маргарет. Она решит, нужно ли реставрировать.
– Всё просто?
– Пока да. Чем дальше, тем интереснее. У нас в подвале такое лежит… но туда тебя пока не пустят, – пожал плечами Томас.
– А что там?
– Если расскажу – придётся тебя убить, – загадочно прошептал Томас. Его рот улыбался, но глаза оставались серьёзными. – Ладно, шучу. В подвале документы, которые никто не разбирал лет сто. Грейвз говорит, они слишком ветхие. А я думаю, он просто боится, что мы там найдём.
– Что, например?
Томас надел свои проводные наушники, встал и произнёс:
– Например, правду о том, почему в Морригане всегда идёт дождь. Удачи, практикантка. Если что – я в подсобке. Пью чай и делаю вид, что работаю.
Томас ушёл, я осталась одна за своим столом, с коробкой, с инструментами. Голова шла кругом от количества новой информации, и, кажется, я уже забыла всё, что только что говорил Томас. Минуты три я сидела в растерянности, но потом взяла себя в руки и попыталась начать делать хоть что-то. Через час мне стало легче, а к полудню я начала получать удовольствие от своего нового занятия. Вокруг только тишина, пыль и шелест страниц.
На секунду мне показалось, что в помещении вдруг стало прохладнее. Я была максимально сосредоточена на листе бумаги, с которым работала, как вдруг меня отвлёк звонкий, но одновременно бархатный мужской голос, прозвучавший как будто прямо у меня над ухом:
– Ты всегда так аккуратно их рвёшь, или только сегодня показываешь мастер-класс?
Я вздрогнула, уронила кисточку, обернулась и увидела перед собой высокого молодого человека. Кажется, он почти мой ровесник, но в нём чувствовалась какая-то старомодная порода.
– Ты... ты не мог постучать? – резко выпалила я.
А в голове промелькнула мысль: «Как он так бесшумно ко мне подошёл...»
– Мог. Но тогда бы я не увидел, как ты разговариваешь с бумагой. Это было... интересно. – Незнакомец пожал плечами с лёгкой улыбкой в уголках губ.
Он не представился. Не извинился. Просто стоял, прислонившись к стеллажу, и смотрел на меня. Слишком пристально для незнакомца.
Я поправила выбившуюся прядь, чувствуя себя неуютно под его взглядом.
– Я не разговариваю с бумагой. Я...концентрируюсь.
– Ага. Шёпотом. И с выражением. Я слышал, как ты сказала: «ну давай, милый, не рвись». Листу из 1853 года.
Я покраснела. Я действительно это сказала.
– Ты... ты подслушивал? – с возмущением спросила я.
Незнакомец сделал шаг ближе. Не угрожающе, скорее – любопытно.
– Я бы сказал – наблюдал. Ты очень увлечена своей работой. Это подкупает. Чьи это жизни? – парень кивнул на разложенные передо мной документы.
– Что? – непонимающе спросила я.
– Документы. Чьи они? Преступников? Свидетелей? Влюблённых?
– Старые судебные дела. Кражи, разводы, долги. Ничего романтичного.
Я была удивлена таким вопросом, но виду не подала.
Мой новый знакомый стал вглядываться в пожелтевшую страницу, которую я только что реставрировала, а я смотрела на него. Кожа светлая, без единого изъяна, тёмно-русые волосы, прямой нос, чёткая линия подбородка, мелкие родинки на скулах, глаза – бездонные, серо-голубые.
– А мне кажется, здесь кто-то очень боялся. Посмотри на букву «т». Она дрожит. Человек не хотел писать то, что писал. Может, признавался в любви, которую не должна была узнать чужая жена. Или подписывал приговор, который сломает жизнь невиновному. В каждой строке – страх. Ты его не чувствуешь? – неожиданно прервал мои мысли парень.
Я посмотрела на него с новым интересом. Он не похож на обычного посетителя архива.
– Ты... реставратор? Историк?
– Ни то, ни другое. Просто... мне нравится смотреть на то, что осталось от людей. На их следы. Они честнее, чем сами люди, – с усмешкой ответил парень.
– И часто ты так... наблюдаешь за чужими следами?
– Раньше – да. А сейчас... сейчас я нашёл кое-что поинтереснее, – ответил он, смотря прямо мне в глаза.
Между нами повисла пауза. Тишина в архиве становилась плотной, почти осязаемой. Я почувствовала, как моё сердце бьётся быстрее. Я не понимала, почему.
– Я... мне нужно закончить с этим делом. Прости, – я отвела взгляд первой.
– Ты всегда извиняешься за то, что работаешь? Или только когда хочешь, чтобы человек ушёл? – его голос звучал тихо.
– А ты всегда так сложно уходишь? – ответила я.
– Вообще-то да. Меня сложно выгнать. Упрямый, – он тихо рассмеялся.
Этот смех – первый настоящий звук, который я от него услышала. Он был обаятельным, тёплым.
Он сделал шаг назад к стеллажу и спросил:
– Я здесь кое-что поищу, ты не возражаешь?
– Да, конечно, – ответила я неловко и опустила взгляд на стол.
Незнакомец уверенным шагом стал прохаживаться между рядами, затем остановился, взял какую-то толстую папку из коробки и стал внимательно вчитываться в документы, и я невольно следила за ним.
Он был одет в тёмный твидовый пиджак, который сидел идеально, словно сшит на заказ много лет назад. Густые тёмные волосы были чуть длиннее, чем носили парни в колледже, и падали на лоб. Он был красив той юношеской, немного угловатой красотой, которая одновременно притягивала и пугала, заставляя чувствовать себя неуклюжей и недостаточно симпатичной. В его фигуре чувствовалась какая-то скрытая сила, которую он словно нарочито сдерживал, боялся показать. В каждом жесте, в том, как он держал папку, как медленно переворачивал страницы, была странная, почти старомодная элегантность.
Через пять минут он взял со стеллажа ещё одну папку, сделал вид, что собрался уходить, его взгляд стал задумчивым, отрешённым. Вероятно тем, что только что прочёл в документах. Я не решилась спросить, что именно он там нашёл.
– Завтра в это же время у тебя здесь будет очередная стопка мёртвых душ? – уже в дверях обернулся незнакомец.
– Да. У меня практика каждый день в это время, – ответила я, не понимая, к чему он ведёт.
– Значит, я тоже буду здесь. Смотреть, как ты разговариваешь с бумагой. Если не возражаешь, – улыбаясь глазами, заключил парень.
Он не ждал ответа. Вышел так же бесшумно, как и вошёл.
Я осталась одна. Смотрела на дверь. Потом на свою кисточку. Потом на пятно от чернил на пальце.
«Кто ты...», – прошептала я тихо, сама себе.




























