Текст книги "Время грозы (СИ)"

Автор книги: Юрий Райн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

26. Понедельник, 19 августа 1991

«Прямо-таки храм Артемиды Эфесской. В этакой дыре», – подумал Федор, вступив в здание нижнемещорского вокзала. И добавил про себя Максово словечко: «Блин».

В отличие от Верхней Мещоры, Нижняя, основанная в том же сорок четвертом, так и не выросла в сколько-нибудь значительный город. Может быть, начальство оказалось здесь не столь расторопным – не сумело соблазнить деловых людей, не потекли сюда солидные капиталы. Или подавляла Нижнюю Мещору близость Мурома, естественной столицы гигантского лесного массива. Как бы то ни было, расчеты властей, закладывавших два города-близнеца, оправдались лишь наполовину: Верхняя Мещора процветала, Нижняя – скорее прозябала. Все в ней казалось немного пыльным, каким-то запущенным и, в целом, захолустным.

Все – за исключением железнодорожного вокзала. Его, непонятно для каких надобностей, возвели в свое время роскошным – с античного вида портиками, с полудюжиной маленьких замысловато устроенных фонтанов, с дорогими мозаичными панно на стенах и Бог знает с какими еще излишествами.

Тихо и спокойно работала размещенная чуть на отшибе скромная биологическая лаборатория, а прочая неспешная жизнь городишки вокруг вокзала и вращалась. Приходили, останавливались на три – четыре минуты и уходили сверкающие скоростные поезда; въезжали на привокзальную площадь и отъезжали от нее – всего-то шесть рейсов в сутки – автобусы; порою открывались и закрывались двери стоявшей на той же площади гостиницы, впуская и выпуская немногочисленных постояльцев; из гостиничного ресторанчика, всегда полупустого, доносились по вечерам обрывки музыки, звучавшей, как правило, меланхолично; безмолвно отсчитывали время часы на одноэтажном здании городской управы.

По праздникам разносился звон с колокольни небольшой, посвященной без лишних изысков Николаю-чудотворцу, церкви. Не радостным и не торжественным он казался здесь, а печальным…

В трех минутах ходьбы от площади скучали в универсальном торговом пассаже продавцы; подолгу ждали клиентов расположенные в галерее пассажа: банковская контора, парикмахерская, прачечная, фотоателье, мастерские ремонта обуви и одежды, лавка сувениров. В простеньком кинозале, что по соседству с пассажем, редко когда собиралось больше двух десятков зрителей. Чуть дальше по Главной улице становилось немного оживленнее – здесь находились смешанная земская школа и, напротив нее, реальное училище. Случались стычки, а то и драки – их помнили подолгу и в подробностях.

Дальний конец Главной упирался во Вторую больницу.

Все важное насчитывалось в Нижней Мещоре в количестве одного экземпляра. Больница тоже была единственной, хотя и называлась Второй: как-то само собой случилось, что ее построили, а до изначально предполагавшейся Первой дело так и не дошло. Да и не понадобилась она.

А Вторая – работала. И сильно выбивалась из общей картинки нижнемещорской унылости. Больница, пусть и небольшая, была наисовременнейшим образом оснащена всем необходимым, даже, вероятно, и сверх того, и прекрасно укомплектована высокообразованным, добросовестным, увлеченным персоналом. Как, собственно, все медицинские учреждения в Империи.

Устинов, сошедший несколько минут назад с поезда Москва – Муром, быстро приближался к больнице. Стремительно вечерело, и на сердце тоже делалось все темнее. Эх, Макс, угораздило же…

По дороге, еще в поезде, Федор сообразил связаться с Румянцевым. Оказалось, что профессор – в первопрестольной.

Однако всполошился гений. Что-то малоразборчивое пробормотал, упомянув бога и душу, совершенно, между прочим, в Максовом духе. Потом строго, словно своему ассистенту, велел Устинову доложить, как только выяснит, о состоянии Максима, а еще глядеть на все в оба глаза и, почему-то по-английски, добавил: «Не исключены неожиданности. Чуть что – моментально телефонируй, я приеду». И повторил уже по-русски: «Возможны неожиданности, Федюня. Черт его знает…»

На больничной стоянке подполковник сразу же увидел автомобиль Наташи. Отчего-то тревога усилилась.

В приемном покое миловидная женщина сообщила Федору, что жизни господина Горетовского ничего не угрожает, но шок – сильный, и пострадавший помещен пока в реанимационную палату. Тем не менее, посетить его можно, только немного позже, ибо в настоящее время пациент спит.

– Если угодно, сударь, вы можете обождать в буфетной, – женщина показала рукой в сторону выхода. – Это выйти, повернуть налево и за угол, вы увидите. Кстати же, там и супруга господина Горетовского.

– Спасибо! – коротко бросил Устинов уже через плечо, устремляясь к двери.

Наташа сидела за одним из трех столиков крохотной буфетной. Полная неподвижность, отрешенный взгляд. Чашка чаю на столике. Чай нетронут и давно остыл.

Федор остановился подле нее, помедлил, позвал:

– Наталья Васильевна… Наташа…

Она вскинула на него глаза, молча уткнулась лбом Устинову в локоть.

– Федя.

Он нерешительно положил руку Наташе на плечо.

– Дом нараспашку стоит. Я попросил туда городового поставить. В штатском, чтобы меньше внимания. И скрытно чтобы.

– Спасибо… Хорошо, что ты приехал...

– Как он? – глухо спросил Устинов.

– Не знаю… Они говорят – ничего опасного, а мне страшно… А вообще – плохо. Плохо, Федя. Он сам не свой, давно уже. Ты сядь, сядь, милый.

Федор сел рядом.

– Закажи что-нибудь, – сказала Наташа.

Он мотнул головой. И спросил:

– Почему здесь?

– Не знаю… – повторила она. – Ничего не знаю. Понимаешь, он ведь десять дней, как из дому ушел. Поселился в этом «Красном треугольнике»… На звонки не отвечал, совсем. Зачем-то поехал – наверное, куда глаза глядят… Пьяный, с полицией еще теперь… Господи, да что же я, ведь главное, что жив…

– Ты здесь у него уже была?

– Да… Вошла, он сразу к стене отвернулся… Потом все-таки посмотрел на меня… В глазах слезы… Я его никогда в жизни плачущим не видела…

– Ладно, – сказал Федор. – Ты права, главное, что жив. Остальное образуется.

– Не знаю… – в третий раз произнесла Наташа.

Она потянулась к чашке, сделала глоток.

– Совсем остыл…

– Чаю, будьте любезны, – обратился Федор к буфетчику. – А мне кофе. Покрепче, пожалуйста.

Он позвонил Румянцеву, коротко изложил обстоятельства.

Потом долго сидели молча.

Совсем стемнело.

– Как ты думаешь, – тихо спросила Наташа, – он так и будет всю жизнь, сколько бы ни осталось, рваться отсюда… от меня?.. Вот зачем?.. Перестала понимать…

– Знаешь, – проговорил Устинов, – а я отчасти понимаю. Объяснить не могу, но, кажется, понимаю.

– Мужчины… – откликнулась она, опустив голову.

Динамик за спиной буфетчика произнес голосом женщины из приемного покоя:

– Желающих посетить господина Горетовского просят пройти в реанимационную палату номер три. Второй этаж, левое крыло.

Быстро расплатившись, Федор двинулся вслед за Наташей, уже покинувшей буфетную.

– Недолго, пожалуйста, – предупредил врач, толстячок-коротышка с пышными усами. – И постарайтесь не волновать его. Все-таки сотрясение… Впрочем, опасности нет. Завтра переведем в обычную палату.

Выглядел Максим неважно. Но вот во взгляде что-то появилось, отметил Устинов. Что-то лихорадочное.

– Федя, – выговорил Горетовский, не сводя глаз с Наташи.

– Дружище, – сказал Федор, – как же ты так?

– А… – Максим прикрыл глаза. – Плевать. Наталья, ты выйди, а? Ну ладно хлюпать, – грубо добавил он, хотя Наташа не издала ни звука. – Потом вернешься, вот он позовет.

– Ты что, Макс? – спросил Устинов, когда дверь за женщиной закрылась. – Ты зачем так?

– Плевать, – упрямо и невнятно повторил Максим. – Ты лучше свет погаси. Чувствую что-то.

Федор, сузив зрачки, вгляделся в друга. Потом погасил свет в палате.

Темно, однако, не стало.

Максим словно полыхал. Такой мощной ауры Устинов еще никогда у него не видел.

– Понял, Федор? Понял?

Подполковник извлек из кармана телефон, набрал номер, четко сказал:

– Приезжай, Николаша. Он светится – читать можно. Давай.

– Румянцев? – спросил Максим. – Это хорошо… Все в сборе. Ладно, позови Наташу. Только шепни, чтобы сидела тихо. И сам сиди, молчи. Мне думать надо. Да, свет зажги. Ни к чему ей это видеть. А то шли бы. Ну, как хотите. Все равно вас врачи выгонят скоро.

27. Вторник, 20 августа 1991

Румянцев приехал далеко за полночь, и к Максиму их, конечно, не пустили.

– Ничего, – сказал профессор, потягивая кофе. – До утра все подождет, а уж тогда я полномочия и предъявлю. Больного – в полное мое распоряжение. Впрочем, Федюня, ты и сейчас мог бы своими полномочиями козырнуть, особыми, не так ли?

– Во-первых, не так, – угрюмо отозвался Устинов. – Бумагой за подписью отставного премьера размахивать, что ли?

– Да ведь его величеством же тоже скреплена твоя бумага. Или нет? – деланно удивился Румянцев.

– Будет тебе, Николаша, ваньку валять, – отмахнулся подполковник. – Моих полномочий хватает только с полицией договориться, чтобы извековский дом постерегли. А кроме того, и не стал бы я никаких полномочий сейчас предъявлять. Не вижу оснований. Или есть они?

– Подозреваю, что есть, – ученый посерьезнел. – Однако раньше времени ничего не скажу. Возможно, ошибаюсь. Натали, дорогая, – сменил он тему. – Устала, конечно?

Помедлив, женщина неохотно кивнула.

– Устала, устала, – продолжил Румянцев. – Вот и губы. Просто-таки белые губы. Следует отдохнуть. Поедемте-ка в гостиницу. Федор Федорович, насколько я понял, тоже немалый путь проделал, вот вы оба и отдохнете. А мне кое-какие выкладки необходимо повертеть. – Он похлопал рукой по пухлому чемоданчику. – В гостинице это будет удобнее.

– Все бы тебе вертеть, – пробурчал Устинов.

На душе у него, однако, немного полегчало.

В гостиницу отправились на внедорожнике Румянцева.

Заспанный, медлительный портье записал гостей в потрепанную книгу, вручил им три ключа.

Условились встретиться в ресторане в восемь утра, разошлись по комнатам. Добравшись до своей, Федор разделся, приказал себе проснуться в семь часов, рухнул на кровать и отключился.

Утро выдалось пасмурным, моросил дождик. Настроение подполковника, тем не менее, оставалось странно приподнятым.

За завтраком он внимательно посмотрел на Наташу. Похоже, не спала – измучена, бледна, и под глазами вон какие черные тени.

Перевел взгляд на профессора. Ну, этот свеж, энергичен и собран, хотя – ясное дело! – всю ночь просидел с портативным вычислителем.

Выходит, подумал Федор, я один из всех и спал.

– Повертел? – спросил он ученого.

– Повертел, повертел, – ответил тот.

Наташа слабо улыбнулась.

– Пора? – проговорила она.

– Пять минут, дорогая, – Румянцев вынул из внутреннего кармана пиджака футлярчик с сигарой, посмотрел на него, положил обратно. – Впрочем, поедем.

– Все образуется, – сказал Устинов Наташе, вставая из-за стола. И попытался пошутить. – Видишь, светило наше что-то придумало. Значит, все будет хорошо.

– Спасибо, – ее глаза вдруг блеснули.

– Едем, – повторил профессор.

В приемном покое им, как и накануне, предложили ждать: как раз сейчас Горетовского обследовали.

– Это даже кстати, – объявил Румянцев и отправился к заведующему – предъявлять полномочия.

– Что, опять в буфетную? – вопросительным тоном предложил Федор.

– Видеть уже не могу этой буфетной, – отозвалась Наташа. – Лучше здесь посидим.

Сели в кресла. Наташа откинулась на спинку, закрыла глаза и как будто задремала.

Минут через сорок появился Румянцев, довольный, но непроницаемо-молчаливый. Он устроился в соседнем кресле, водрузил на колени вычислитель и принялся щелкать клавишами.

Прошло еще около часа.

За стойкой зажужжало. Дежурная сняла трубку, несколько секунд послушала, затем обратилась к посетителям:

– Сударыня, господа, вы все трое к господину Горетовскому? Пожалуйте, девятая палата, второй этаж, правое крыло.

Полулежавший на кровати Максим выглядел не лучше, чем вчера, разве что щеки едва уловимо порозовели.

– Коля, как я тебе рад! – воскликнул он.

Профессор быстро подошел к Максиму, коротко обнял его.

– Федор, и тебе привет! – сказал Горетовский, протянув руку.

Наташа остановилась поодаль.

– Наталья… – произнес Максим. – Мне с Николаем поговорить надо. И с Федором. С обоими, в общем. А ты подожди там… ну, в холле где-нибудь…

– Ну-ну, – Румянцев похлопал его по руке. – Брось, дружище, брось, что за капризы?

– Ладно, – сразу же согласился Горетовский. – Пусть остается. Оставайся, Наталья. Только не мешай.

– Брось, брось, – повторил ученый. Его тон стал сухим и властным. – И разговаривать после будем. Сперва я посмотреть хочу. Федюня, будь добр, зашторь окно.

Максим светился – все так же небывало ярко.

– Ага, – пробормотал Румянцев. – Раздвигай шторы, а я тут пока…

Он раскрыл свой заветный чемоданчик, извлек из него вычислитель и еще какой-то небольшой прибор – коробку размерами с половину обувной, с пятью отверстиями на одной из боковых поверхностей и гнездом разъема на противоположной. Закрепил прибор на раздвижной треноге, проворно соединил его тонким кабелем с вычислителем. Немного развернул треногу – чтобы отверстия смотрели прямо на Максима.

– Так, – резко скомандовал профессор. – Всем молчать и не шевелиться. Дышать – можно, но не сопеть!

И забарабанил по клавиатуре. Потом замер, поедая глазами экран.

– Ого, – процедил он сквозь зубы через несколько минут. – Федор, вот ты, пожалуй, выйди. Стой у двери и никого не пускай. Что хочешь делай, но пусть никто не беспокоит, покуда я не разрешу. Однако тут еще и динамика, надо же…

Устинов молча вышел из палаты.

Ждать пришлось около получаса.

– Заходи! – крикнул Румянцев.

Таким друг детства не был, пожалуй, со времен работы на «Князе Гагарине». Еще чуть-чуть, подумал подполковник, и он тоже сияние испускать начнет. Как Макс.

– Итак, – сказал ученый. – Теперь слушайте. В подробности вдаваться не стану, все равно ничего не поймете. А выдумывать для вас беллетристические аналогии сейчас ни сил, ни охоты нет. Да, чуть не забыл: с Иваном Михайловичем плохо. Вчера утром отправился в Царское, вероятно, намеревался с государем о нашем деле потолковать. Заставили ждать в приемной. Инфаркт. Мне сказали – тяжелый.

Федор стиснул зубы, Наташа быстро перекрестилась, Максим закрыл глаза.

– Итак, – продолжил Румянцев. – Когда Федор сообщил мне, что ты, Максим, идиот этакий, угодил в аварию, мне в голову пришла одна мысль. Странно, что прежде не приходила… Ну да ладно. Когда Федор сообщил мне, что ты, Максим – я настаиваю, идиот этакий, – сияешь, словно люстра Мариинского театра, эта мысль укрепилась. Измерения и обработка, – он махнул рукой в сторону своей аппаратуры, – все подтвердили. Дело обстоит так, что в результате общего сотрясения в твоем организме произошли некие изменения… опять-таки без подробностей… коротко говоря, твоя способность к проникновению многократно возросла. Это почти наверняка. Я не сомневаюсь, что, располагая соответствующим оборудованием – и вполне примитивным, не стоит и сравнивать с тем, что было у нас на Луне, – мог бы хоть сегодня отправить тебя домой. Впрочем, нет, прости: в том, что ты попал бы именно туда, полной уверенности нет. У тебя все эти характеристики еще и в динамике сейчас, и что-то конца ей не видно… Вероятно, колебания пойдут… А это – дополнительная неопределенность. Возможен… ну, без аналогии не обойдусь… возможен, скажем так, перелет. Или недолет. Непонятно?

Профессор поморщился.

– Ну, помните, я объяснял вам о пачке бумажных листов? Вот. Теперь – другая картина. Представьте себе ровную площадку. Футбольное поле. Но с ямками, вернее сказать, с лунками. В одной из таких лунок покоится мяч. Кто-то подходит и толкает его ногой в направлении соседней лунки. Но силу удара точно рассчитать не умеет. Что тогда? Очень просто: мяч пролетает мимо лунки-мишени, прокатывается дальше и замирает в какой-нибудь следующей. Или его направляют вовсе в неверном направлении.

– Все всё поняли, – ровным голосом произнес Устинов. – Не увлекайся.

– Поняли – и хорошо. Промах возможен, и последствий его предсказать не берусь. Не моя специальность. Но шанс на точное попадание – есть, и считаю его высоким. И еще – есть шанс, что сумею отправить тебя именно, как тебя. Без трупа. Ну, ты понимаешь… Предложение. Долеживаешь здесь столько, сколько требуется для физического восстановления. Отправляемся ко мне, в Петербург. Делаем попытку. Если хочешь. Наташа, прости…

– Всё? – хрипло спросил Максим. – Отвечаю. Короче. Не поеду ни в какой Петербург. Гроза надвигается. Завтра будет, это точно, можете поверить. Я так чувствую, как никогда раньше не чувствовал. Сегодня к вечеру, не позже, вывезете меня отсюда, доставите домой. В смысле в Верхнюю Мещору. Завтра отправляемся в лес… в Парк, чтоб его… На ту поляну. Черт с ним со старым тряпьем, черт с ней с вонючей «Плиской». Обойдусь. Но куда пришел, оттуда и уйду. Если получится. Это последняя попытка. – Он тяжело посмотрел на Румянцева, перевел взгляд на Устинова, снова на Румянцева. Встречаться глазами с Наташей избегал. – Последняя попытка. Получится – так тому и быть. Нет – остаюсь. Буду жить, как обычный человек. Может, вот Наталья меня простит. Наташ… а?..

Федор гулко сглотнул. Что же ты с ней делаешь, хотел он крикнуть Максиму. Но, разумеется, сдержался.

– Максим, – просто сказала Наташа. – Ты же знаешь, я тебя жду.

Возникла и надолго затянулась пауза.

– Ну, что ж… – прервал ее Румянцев.

– Да, Николай Петрович, – жестко подтвердил Максим. – Я тебе за все благодарен, люблю, уважаю, ценю, ты знаешь. Но об этом давно думаю, и сегодня всю ночь думал. Если теперь ничего не выйдет – извини. Хватит с меня. С Макмилланом тогда работай. Устрой ему тоже… общее сотрясение… Всё. Давайте, готовьте мое похищение. А я пока передохну чуток – голова кружится, несу черт-те что…

– И имей в виду, – добавил профессор, – если таким вот образом… в естественных условиях… то сто из ста за то, что в случае… ммм… удачи, переход осуществит твоя копия. Вот это тело, – он наставил на Максима длинный, костлявый указательный палец, – сгорит, как ты любишь выражаться, к ядреней фене.

– Туда и дорога, – буркнул Максим. – Идите уже, устал я…

28. Среда, 21 августа 1991

Заканчивалась вторая ночь бдения у Белого дома.

Первая прошла как-то легко и весело. Строили баррикады – несолидные, конечно, игрушечные. Символические. Жгли костры, пели песни. Перезнакомились.

Сколько же хорошего народу, радовался Александр. Сколько молодежи с ясными глазами, с готовностью даже и пожертвовать собой ради общего дела. И среднего поколения немало людей. И пожилые есть. Вот хотя бы тот смешной старикан – за шестьдесят ведь, а таскал наравне с другими всякую хурду-мурду в баррикаду. До тех пор, пока не согнулся, а разогнуться не смог – радикулит. Аккуратно усадили дедушку на бревнышки, в одну руку стакан сунули, налили, в другую – бутерброд, сказали: отдыхай, ветеран! Хочешь поддержать – морально поддерживай! Мудростью делись!

Подъем – всеобщий! Александр немного завидовал тем, кому повезло увидеть, как Ельцин забрался на танк и сказал оттуда речь. Самому-то ему не довелось, жаль. Но на душе все равно было светло. В мозгу стучала знаменитая речевка демократических митингов-миллионников: «Если мы едины, мы непобедимы!»

Так и казалось той первой ночью.

Днем он съездил домой, взахлеб рассказал Людмиле, как там все здорово, немного поел, немного поспал и к вечеру помчался обратно.

Теперь все изменилось. Подъем оставался, но легкости уже не чувствовалось. Костров не разводили, песен тоже особенно не пели. Появилось подобие дисциплины. Десятки, сотни, старшие… Начали вести какие-то списки. Александр никуда записываться не стал, а вот с несколькими ребятами и девчонками телефонами обменялся.

Иногда по площади деловито проходили вооруженные люди в камуфляже. Все расступались, давая им дорогу. Из динамиков то и дело раздавались указания – к какому подъезду кому пройти, как правильно стоять в живой цепи, и соблюдать спокойствие, и не подаваться на возможные провокации, и всякое такое. Выступали разные известные люди: то Руцкой, то Бурбулис, то Любимов с Политковским. Подбадривали.

Кто-то из рядом стоявших рассказал, что видел Ростроповича. Прилетел маэстро на концерт, а попал в заваруху, и – наш человек! – сразу сюда. И тут же потребовал автомат или хотя бы пистолет; дали автомат, и с тем автоматом через плечо, клянусь, я его и видел у шестого подъезда, распинался очевидец. «А Евтушенку не встречал?» – спросил длинноволосый Славик, знакомый Александру еще по первой ночи. Вокруг засмеялись, очевидец обиделся и ушел куда-то.

А тревога нарастала. Бродили и множились слухи, самые разные, из крайности в крайность. То – что кто-то из путчистов застрелился, то ли Пуго, то ли даже Янаев. И что на помощь народу – а мы же народ! – идут то ли рязанские десантники, то ли смоленские танкисты. И значит – мы побеждаем.

То – что Горбачева расстреляли, а введенные в Москву войска стягиваются к Белому дому, и, значит, штурм неизбежен, и море крови неизбежно, и остается нам только стоять тут, и будь что будет. Где стояли, там и ляжем.

В середине ночи откуда-то со стороны Калининского загрохотали очереди. Цепи – Александр стоял в седьмой – заволновались, закачались. Раздалось: «Позор!» Крик подхватили, он разросся, обрел простой, но, Александру показалось, грозный ритм, и над площадью тяжко загрохотало: «ПО-ЗОР! ПО-ЗОР! ПО-ЗОР!»

Потом успокоилось, смолкло. Покатились новые слухи: есть жертвы.

С минуты на минуту ждали штурма. У белобрысого парня, стоявшего неподалеку от Александра, сдали нервы: он выдрался из цепи, принял какую-то специфическую боевую стойку и, издавая неразборчивые возгласы, стал с угрожающим видом мягко пританцовывать на слегка согнутых ногах. А может, не нервы сдали – может, провокация. Так и закричали: «Провокация!» Александр почувствовал, как напряглись локти его соседей по цепи и тоже весь напружинился.

Парня быстро скрутили и увели в сторону подъезда…

Очень хотелось жене позвонить. И родителям. Но не уйдешь же вот просто так из оцепления. Немыслимо уйти.

Голос Саши Любимова все повторял: «Наступает мужской час… Час волка… Они не пройдут… Мы ровно дышим…»

К рассвету все как-то разрядилось. Стало ясно – ночь пережили, штурм если и будет, то не сегодня. Цепи начали распадаться, народ потянулся кто куда, на площади поредело.

Средних лет дядька подошел к Александру: «Уважаемый, закурить не угостите?» Александру почудилась в этом отвратительная, фальшивая благостность. Он не сдержался, вспылил: «Что за купеческое обращение – уважаемый?» Но сигарету дал. Дядька удивился: «А что такого? Я же вас уважаю…» Александр досадливо пожал плечами, пробормотал извинения и двинулся к метро.

Чайник вскипел. Людмила сняла его с плиты, ополоснула чашку, положила в нее полложечки заварки, залила кипятком и вернулась к окну. А чай пусть остынет немного.

В голове почему-то стучало нелепое, в вальсовом ритме: «Не нахожу себе места…» Глупость какая, досадливо подумала Людмила. Вот же оно, мое место – у окна кухни.

Она оперлась коленями о табуретку, локтями – о подоконник, положила голову на ладони, всмотрелась в предутренние сумерки. Тихо. Тут у нас все-таки не центр, потому и тихо. А вообще по городу – толком неизвестно что.

Людмила прислушалась к радиоприемнику. Глушилки вроде поутихли, и это хороший знак, но сообщалось то одно, то другое, не понять. То – штурм готовится и чуть ли уже не начался. Есть жертвы… то ли три человека, то ли тридцать… стреляют, танками давят… сволочи…

Она на мгновение прикрыла глаза, постаралась унять дурноту. Нет, нельзя, нельзя оплакивать раньше времени, уж я-то знаю.

То вдруг – Пуго застрелился, ура (а и его жаль отчего-то), а к вылету в Крым, за Горбачевым готовят самолет с делегацией, во главе – Руцкой.

Людмила поймала себя на том, что, сходя с ума от неизвестности, от беспокойства за мужа, она представляет себе под гусеницами то его, Саню, то Максима.

Что-то то и дело в эти дни Максим вспоминается. То месяцами, даже годами не думаешь о нем – то, сё, суета бесконечная… жизнь, одним словом. То – зачастила. И глаза вот на мокром месте.

Нет, твердо сказала она себе. Думать надо о живых.

И еще тверже: если выживем – сразу же поеду на кладбище. Одна, никого рядом не нужно. Все-таки я не забыла. И не забуду.

Зазвонил телефон. Людмила метнулась в прихожую, сорвала трубку, придушенно крикнула:

– Саня?

Услышала дрожащий голос свекрови:

– Ну что, Людочка?

– Пока ничего, Любовь Алексеевна, – ответила она полушепотом, не сумев скрыть разочарования. – Вы пока не звоните, дети же спят, я вам сама позвоню, как только…

Вернулась на кухню, выпила без всякого удовольствия, как лекарство, остывший чай. Отыскала в шкафчике давно заначенную пачку «Явы». Две сигаретки осталось. Вытащила одну – совсем сухая, половина табака высыпалась. Бессмысленно закуривать. Улыбнулась – всплыло, как Максим убеждал ее, тогда еще не жену и даже не невесту, что лучшие в мире сигареты, конечно, американские, а вот среди европейских на первом месте эта самая «Ява».

Опять Максим, рассердилась она на себя.

Сунула в мусорное ведро бесполезную пачку, снова устроилась у окна.

Рассвело.

Спустя некоторое время в их тихом, зеленом и в этот час пустынном дворе появилась мужская фигура. Человек свернул с тротуара на детскую площадку, присел на краю песочницы, зажег сигарету, неторопливо выкурил ее, встал и направился к подъезду.

Саня вернулся.

Людмила изо всех сил зажмурилась. И заставила себя не заплакать.