Текст книги "Темный янтарь 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 32 страниц)

Три с лишним часа мучительного ожидания. Но не напрасно. Смену немецкого «секрета» видели отчетливо – пришло четверо гадов, растворилось в кустах, ушло четверо. Янис молча, показал часы: 16:05 – почти как в аптеке по смене у немцев распорядок.

– Давай оползем? – прошептал Витька. – Место знаем, возьмем крюком левее и пошире…

– Если рассуждать логично, там еще пост должен стоять. Лучше здесь, но в темноте. Видишь низинку через дамбочку? Собирая силы, сам поползешь, если вдвоем, точно заметят.

– Да разве это низинка? Разве что тощему ужу впору.

– Можно подумать, ты сильно разжиревший. Медленно, без спешки.

– Да мы здесь и околеем. Без всякой спешки, да.

Не околели. Мучимый болью в распухших ногах и желанием курить, Витька пытался жевать махорку, но не осилил – вкус-то вообще.… Зато в кармане приблудной шинели нашли кисет с самосадом, письмо и абсолютно размокший сухарь. Вывернули вместе с подкладкой, выскребли месиво ложкой.

– Бесподобно. Заодно вроде как и покурили на халяву, – печально прошептал Витька.

– Э… – Янис пытался стереть с губ крошки мокрого табака, но руки были слишком грязные, да и дергало голову внутренним, сдерживаемым кашлем. Вернулся к мокрому письму: – Егором Николаевичем человека звали, а может Никифоровичем…

– Это хорошо. Какие еще новости?

– Ну, шлют ему сердечный привет. Дальше непоправимо расплылось.

– А подпись? Подпись есть?

Подпись была, и даже не одна. Но неразборчиво. Видимо, семейным человеком был Егор Николаевич-Никифорович. И, судя по шинели, довольно рослым, солидным мужиком. Наверное, в возрасте человек.

Обсудили судьбу неизвестного Егора. Вполне может, и жив еще.

– Ну, готовимся? – Янис оценил небо, начавшие расплываться в сумерках кусты у немецкого поста.

– Я на локтях. Должен совладать, – прошептал Витька…

Совладали. И пост миновали, и потом мимо опасных развалин пробрались. Во тьме уткнулись в какой-то прудик или заливчик, там пришлось прямо по воде перебираться. Ну, в воде раненый краснофлотец был чуть легче.

– Теперь точно околеем, – предрек в камышах Витька. – Ночь вообще ноябрьская.

Не околели, поскольку пробиваться пришлось сквозь густоту непролазную. Янис нащупывал дорогу, перетаскивал раненого, вторым заходом шинель и карабин – сдвинуть всё с места за один раз уже не имелось сил. Стреляли где-то недалеко, лупил пулемет – по звуку – «максим». Но то уже не трогало – только движение-волочение, боль в спине и груди, рвущийся кашель…

Наткнулись на полный воды окопчик перед рассветом. Бежала рябь по темной воде, Янис зачерпнул, умыл пылающее лицо.

– Похоже, горишь, Ян, – прошептал Витька. – А у меня ноги как колоды ледяные, даже не особо и болят.

– Ноги, они… – Янис замер, давя в себе ненавистный кашель.

Первый номер тоже услышал неясное шуршание, начал выковыривать из затвора карабина грязь.

На фоне неба ясно мелькнул пригнувшийся силуэт, издавший однообразное шуршание. Башка в островерхом суконном шлеме, не, это едва ли немец…

– Стой!

Человек замер, словно сходу наткнувшись на острие штыка, уцепился за катушку с телефонным проводом на боку. Потом прошептал:

– Ты что, дурак, в меня целишь? Я же связь.

– Чья связь? – просипел Витька.

– Наша я связь, наша…

Петергофское шоссе. Трамваи у переезда. Осень 1941. (немецкое фото)

Получалось, выползли. Телефонист указал, куда двигаться. Оказалось, уже были в относительном тылу, боевое охранение проползли незаметно. Местный младший лейтенант о десантниках знал, сразу позвали санитаров. Здоровенный боец оценил раненого, крякнув, подхватил на спину, и как ребенка унес первого номера – Витьке совсем уж поплохело, обмяк.

А для краснофлотца Вира-Выру ничего не кончилось. Стоял в подвале полуразбитого дома – от тепла, шедшего от печки, ломило виски. Нужно было сосредоточиться, отвечать точно и строго нужным тоном, но не получалось.

…– «Пулеметчик…»! И где?! Где, я спрашиваю?! – рычал высокий, ссутулившийся под низким потолком, человек. – Где?! Вверенное?! Вам?! Вооружение?!

– Выведено из строя, товарищ батальонный комиссар. Затыльник вот снят, – Янис кивнул на содержимое своего выпотрошенного, вываленного на стол вещмешка.

– Бросили пулемет? Оставили врагу? Знаете, что за это положено?

– Никак нет. Ленты кончились. Стрелять было нечем…

– И это оправдание трусости?! Обязаны были вытащить! У нас каждый пулемет на вес золота. Ленинград стоит насмерть! А вы?! Мерзавец вы, а не советский краснофлотец! Тряслись, собственную жизнь спасали?

– Раненого вытаскивал.

– Товарищ батальонный комиссар, он действительно с раненным вышел. В санбат отправили, – негромко сказал кто-то из полутьмы у стены.

– Не сметь защищать труса! Добренькие?! Выскочила рота, частично спаслась[8]? За тем их в десант посылали?! Он пулемет бросил! Обязан был до последнего патрона, до последнего вздоха…

– У меня четыре патрона остались. И те в немецкой винтовке, – тяжело сказал Янис, и осознал, что идет вовсе не туда, получится худо. Нужно совсем иначе разговор вести. – Товарищ батальонный комиссар, наш расчет выполнил приказ. Мы были на фланге, прикрывали взвод со стороны трамвайной линии. Отразили атаку немцев, патроны заканчивались. Перешли на запасную позицию, оказалось, мы уже отрезаны. Пытались выйти к роте со стороны завода Пишмаш. Снова наткнулись на немцев, расстреляли последнюю ленту. Может, виноваты в чем, но ведь, ни связи, ни подачи патронов…

– Оправдываться научились? Формулировки вон какие отточенные. Или это немецкая, хорошо заученная инструкция?

– Никак нет. Я же доброволец, был связным от рабочего отряда при штабе 67-й стрелковой, нас учили как докладывать положено и как сквозь немцев прорываться, – пробормотал Янис, твердо сознавая, что сейчас не время скромность проявлять.

– Доброволец он! А пулемет…

– Товарищ батальонный комиссар, боец едва на ногах стоит, раненный, – осторожно, но настойчиво сказали из полутьмы. – Ну когда его немцы завербовать могли? Тем более, рабочий, доброволец…

– Разберемся. С каждым разберемся, – процедил безжалостный человек. – Петковский, связь есть? Соедини меня со штабом бригады…

Янис почувствовал, что его безмолвно подталкивают к двери.

На улице стало чуть легче, но ноги все равно подгибались.

– Эй, ты чего – валишься?! – обеспокоился кто-то.

– Валюсь, – признал очевидное Янис.

Помнилось, как на телеге везли, потом санитар, ругаясь, бушлат снимал…

***

Окончательно пришел в себя краснофлотец Вира-Выру в госпитале. Вроде как и не выходил никогда из таллиннского: опять спину обрабатывали, кололи, и бинтовали. Правда, теперь была еще и распухшая рука, постоянный кашель и высокая температура. Впрочем, жар сбили быстро, ноги слегка держали. Смешно, но часы, вовремя спрятанные под рукав тельника, уцелели, а еще имелась квитанция о «изъятом у краснофлотца Вира комплекте формы» – обещали вернуть при выписке. Хорошо здесь дело по хозяйственной части поставлено. Да и госпиталь был куда посолиднее: просторный, немного даже парадный. До войны, оказывается, сугубо женский был, специализированный – Центральный институт акушерства и гинекологии Наркомздрава[9].

Через четыре дня ранбольной Выру, в одних пижамных штанах, стоял перед военврачом.

– Штанины подними, – сурово приказал доктор.

Был он сухонький, с седой бородкой, из-под халата нелепо торчал широковатый ворот гимнастерки с тремя перекосившимися «шпалами» в петлицах. Физиономия брезгливая, сморщенная, словно на завтрак уксус с лимоном пил.

Янис поднял штанины.

– Спиной повернись.

Ранбольной повиновался, с печалью догадываясь, что сейчас начнут заставлять спустить штаны, допрашивать и ругать, не иначе, про пулемет опять вспомнят.

Бородатенький отчетливо фыркнул, пошелестел бумагами на столе, видимо, изучая справки и остальное.

– Бляди! Мерзавцы, … им в селезенку. Неучи тупорылые, семинаристы! – рявкнул старичок неожиданно зычно.

Янис вздрогнул.

– Мерзавцы… им в печень, сапожники холодные, мать их растак ливером… – продолжал наращивать залп всем бортом военврач. – Да не вам это, не вам! Гречихина, уши заткните!

Медсестра за столом уши затыкать не стала, только прикрылась регистрационным журналом.

– Нет, ну что за говно?! Как можно?! Во флот?! В пулеметы?! После такой травмы?! С таким легким?! Иуды подколеновы! – фальцетом выл военврач. – Расстреливать за такое надо! Мать их в душу…

– Товарищ полковник… – сдуру попытался влезть Янис.

– Да, полковник. Вашу налево, итить, – взорвался буйный врач. – Полковник военврачного первого ранга звания, а толку-то?! Вот сейчас буду рвать остатки волос на полковничьем черепе. Ибо стыд и позор! Мы этих проходимцев как и чему учили?! А вы сами-то куда смотрели?! Сдохнуть хотите, краснофлотец он, понимаете ли, Вира?! В военное время это хуже дезертирства, вас же еще и хоронить придется! Подыхать, да, решили?!

– Нет, не решил, – отрекся Янис. – Но я же ничего такого…

– Не вы! Они! – военврач обличающе ткнул сухеньким пальцем куда-то в сторону шкафа, набитого пухлыми скоросшивателями. – Куда они смотрели, подлецы кротовидные, бл…?! Гречихина, я кому сказал, уши заткнуть?! Недоумки, раскудрить их.… Всё, на комиссию, без разговоров, так их... Гречихина, органы слуха открыть! Пишите: «на комиссию»…

– Пишу, – отрапортовала дисциплинированная медсестра.

– Постойте! Товарищ военврач 1-го ранга, а это куда меня? Какая комиссия? – не выдержал Янис, обомлевший от скорости докторских бранных решений.

– Долой! Прочь из армии и флота! Не годен! Пшёл вон домой, лечиться, легкое разрабатывать! – категорически рубанул ладонью военврач.

– Э… а война?

– Что война? Тут ты не единственный на войне… как там тебя… Ян Батькович. Тебя после первого ранения должны были списать в гражданские шпаки, однозначно и категорически. Отвратительное безобразие! Преступная халатность!

– Меня и списали, товарищ военврач 1-го ранга. В судоремонт.

– Никаких судоремонтов! Только легкий труд, желательно на свежем воздухе. Как ты вообще флотскую медкомиссию прошел?

Янис в двух словах описал обстоятельства.

Военврач крякнул:

– Да, события. Диктат случайностей. Но все равно – домой поедешь. Без разговоров! Минимум полгода, потом переосвидетельствование. И заруби на своем эстонском носу – ты и без фронта можешь концы отдать. Весьма легко и непринужденно. Если будешь курить, пить, баб чересчур иметь и работать на дымном производстве. Впрочем, баб – можно. Остальное категорически нельзя! Так и запомни! Околеешь без всякой пользы родной стране и отечеству. А нам люди нужны. И сейчас, и после войны, всегда нужны. Ты кто по довоенной специальности?

– Электрик.

– Вот! Интеллигенция, элита трудового пролетариата! Весьма востребован! Только без этого… натужного воздвижения столбов, мачт и вышек. Винтики там, контактики, проводочки. И усиленное питание. Мамка есть? Пусть кормит от пуза, понимаю, война, но возможности нужно изыскать.

– Нету. И мамки нету, и дома. Немцы там, – угрюмо сказал Янис. – Разве что здесь, в Ленинграде по специальности работу найду.

– Никакого Ленинграда! Никакой сырости! Тебе чистый воздух нужен, кислород, чистая атмосфера, молоко, желательно, козье… Ага, вот! – военврач ловко упал за стул, дернул к себе бумагу. – Сейчас направление и предписание выпишу. Там отличная врачиха, талантливая, хотя и молодая. Заодно привет передадите. Гречихина, решение комиссии – фиксируем завтрашним днем, через два дня – на выписку! Пусть молодой человек проваливает из Питера, пока нас повторно не отрезали по фронту. Литеру, все остальное, оформить без фокусов!

– Товарищ полковник, фамилию мою основную в документах помяните! – взмолился Янис.

– Это можно. И фамилию, и вторую фамилию, и партийный псевдоним… – ворчал доктор, стремительно и мелко исписывая листок. – Это у нас есть. Молока нет, жиров нет, а фамилии – это пожалуйста. Но уговор – лечиться без дураков! Попадете ко мне повторно с вот таким легким и таким кашлем – не помилую!

***

Осознал товарищ Вира-Выру, что едет в глубокий-глубокий тыл, лишь дня через три. Эшелон, составленный из до изумления разбитых-переразбитых вагонов, выскочил из Ленинграда на такой скорости, будто на пожар летел. Сквозь пробитую крышу зверски дуло, Янис с одним дедом-токарем с Кировско-Путиловского завода на полустанке успели ухватить лист кровельного железа, кое-как залатали крышу. Работа на крыше жутко спешащего вагона не особо походила на предписанный легкий труд, но настоящее лечение, видимо, должно было начаться где-то далее. Вагон был переполнен: женщины, дети, старики, списанные из армии инвалиды – тесновато. Но, несмотря на тряску, Янису было как-то полегче: когда слабость накатывала, можно было лечь, пусть с поджатыми ногами, но подремать. Вспоминался пулеметный взвод, думалось, как там бойцы, не отрезали ли Витьке побитые гранатой ноги. Нет, ноги, наверное, оставили – опытным специалистам вроде военврача-сквернослова можно доверять, лишнего не отчекрыжат.

Догромыхал эшелон до узловой, начали пассажиров пересаживать-распределять в вагоны поприличнее, тыловые. Станция была целая: не то что следов обстрелов, даже воронок от бомб нет. Распрощались с бывалым путиловцем и его семейством, вот очень толковый дед был, в токарном деле и по металлу – виртуоз, интересно рассказывал.

Ехал Янис дальше на восток, уже почти месяц на колесах, – в такую даль рельсы и медицинское предписание завели, что и представить страшно. До войны и не думалось, что нормальный молодой электрик из Луру в такие места может заехать: уже не лес и поля за окном, а дикая степь и предгорья. Ну, трофейные часы пришлось продать – курад с ними, они не особо счастливые были, а Серый поймет – он тоже знает, что такое «жрать хочется». Наверное, уже подлечился, на фронт вернулся, воюет вовсю. А тут… стыдно. Но, хоть силенки у гражданского товарища Вира-Виру еще имелись, кашель досаждал вовсю. Прав военврач – нужно подлечиться, а то толку от такого электрика, что на фронте, что в тылу, маловато – действительно, одни хлопоты с койко-местом и похоронами.

[1] Если точно, 4-я рота 2-го батальона 6-й морской бригады (командир – старший лейтенант М. А. Шацкий, политрук А. Я. Якушев).насчитывала 225 бойцов. Об усилении десанта и наличии в его составе станковых пулеметов точных сведений нет.

[2] Видимо, сразу после высадки десант разделился на две группы. В «восточной группе» находился командир и политрук роты. Расчет нашего пулемета оказался в «западной» группе.

[3] Совхоз «Пролетарский труд».

[4] По дороге двигалось отделение немецких саперов, направляющееся менять фланговый дозор.

[5] Несмотря на все усилия, 6-я морская бригада и 44-я стрелковая дивизия в этот день успеха не добились. Противник удерживал высоты, надежно простреливал шоссе. По камышам бойцам морской бригады удалось продвинуться, они были в километре от Матисова канала, но закрепиться не смогли.

[6] В бою с нашим десантом принимала участие моторизованная пехотная рота из состава 1-й пехотной дивизии немцев.

[7] К этому времени остатки двух взводов десантников были выбиты в кустарник к западу от железнодорожной насыпи. Около 16 часов 2-й батальон 154-го пехотного полка немцев начал продвигаться вдоль насыпи, саперная рота немцев в это время получала пищу и боеприпасы.

[8] Два из четырех взводов десантников вышли к основным силам морской бригады утром 4-го ноября. Десантники двигались по камышам, командовал взводами политрук роты Якушев. Это была «восточная» группа десанта. Западная группа погибла в полном составе. Есть сведения о десятке бойцов, прорвавшихся от дамбы на восток. Возможно, они тоже вышли к своим.

[9] Бывший Императорский клинический повивальный институт получил новое здание на Васильевском острове еще в 1904 году. После революции переименован во «Дворец материнства и детства». Весьма изящный и продуманный архитектурный комплекс.

Глава 7. Монастырские истории

Город, очень похожий на Красноборск

Резво шагал товарищ Васюк по ночной улице, имелась у посыльного срочная задача, оттягивала плечо винтовка – почти все как тогда, в Лиепае. Но все же здорово жизнь изменилась: и на рукаве повязка «Посыльный», и задача хоть и срочная, но не боевая, а главное, морда лица и ноги откровенно мерзнут – ибо декабрь. Идет время, марширует ускоренно и неутомимо, как самый главный посыльный начальник, который, видимо, на тонкие подметки ботинок и мороз вообще внимания не обращает. Курсант Васюк, как не старался себя тренировать физически и морально, на житейские мелочи все равно отвлекался.

Вообще осенью городок Красноборск[1] был неплох: река с пароходиками и баржами, приречные неспешные улочки, куцый клочок парадной набережной с прогулочной аллейкой, сохранившей налет провинциально-пышного купеческого размаха. Тогда – в первый раз – двигаясь с крошечного вокзала, Серега прошелся мимо местных достопримечательностей, оценил унаследованные от буржуйского прошлого парковые скамьи на мощных чугунных ногах-лапах. Само пехотное училище размещалось за мощными стенами бывшего монастыря – по первому впечатлению, тут можно было держать недурную оборону – вон какие бойницы, там хоть с винтовкой, хоть с «дегтяревым» засядь – пока еще артиллерия вышибет. Но опытный товарищ Васюк надеялся, что до обороны не дойдет – все же тыл, довольно глубокий.

На КПП предъявил направление – курсанты уставились, как бараны на новые ворота, хотя сами ворота и охраняли.

– Ты че, один, что ли?

– А как должно быть? – Серега показательно оглянулся: – Свита, ординарцы, оркестр сопровождения?

– Не болтай, сюда же командами с военкоматов присылают.

– Я не с военкомата, а из госпиталя. Откомандирован для укрепления курсантского состава, – намекнул товарищ Васюк. – Дежурный-то где?

Успевших повоевать в Красноборском пехотном училище действительно было немного: в роте у минометчиков двое парней, взводный после ранения у пулеметчиков, еще и комиссар училища в звании «батальонного» имел боевую награду, кажется, за Хасан. Вот с комиссаром и поимел товарищ Васюк краткую, но убедительную беседу.

…– Рекомендация и личное дело у тебя убедительные, но льготы и послабления фронтовикам у нас не предусмотрены, – сухо сказал широколицый «батальонный». – Это ясно?

– Так точно! Отлынивать не собираюсь. Шел на учебу сознательно, поскольку понимаю, как на передовой нужны подготовленные командиры.

– Формулировка верная. Давай, Васюк, оправдывай рекомендации. Как здоровье после ранения?

– Еще напоминает о себе, – честно признал Серый.

– Учтем. И вот что, Васюк, сопроводительное у тебя краткое, но за емкой подписью. Это как понимать? Я тебя напрямую спрашиваю, надеюсь, ответишь так же.

– Я, товарищ батальонный комиссар, пулю словил, воюя в стрелковой роте. Особого отношения к органам не имел, и не имею. Но из Лиепаи мы прорывались сводным отрядом, там компетентные товарищи рядом шли. Я связным был, вот запомнился умением ориентироваться, четкостью и быстротой. Извините, нескромно звучит, но это если «напрямую».

– Добро. Не теряй скромности и быстроты, товарищ курсант. Через две недели должен втянуться по физподготовке. У нас тут не санаторий.

Ну, на санаторий Красноборское пехотное училище действительно никак не походило. Разве что кормили прилично. Никаких освобождений и льгот курсант Васюк не получал, просто первые дни был откомандирован для подготовки клуба к празднику. Пока роты отрабатывали строевую подготовку, готовясь к ноябрьскому параду, оформительская команда рисовала лозунги и иную наглядную агитацию. Дело нужное, поскольку праздник и в дни войны праздник. Ну и что скрывать, по части строевой подготовки Серый не считал себя уж очень большим энтузиастом. Как-то не очень часто строевой шаг на фронте был востребован.

Отшагали свое на площади у городского собора роты курсантов, откричали дружное «ура» на глазах горожан. Вернулись к основной учебе. Серега, опасавшийся, что порядком пропустил с начала курса, с некоторым разочарованием осознал, что на занятиях изучают вещи в общем-то известные, и частично товарищем Васюком пройденные на практике. Вот уставы, те да, пришлось учить с чистого листа.

Сейчас, шагая по довольно скользкой, вымороженной улице, Серега признался самому себе, что именно учить параграфы было сложнее всего. Материальная стрелковая часть затруднений не вызывала – между прочим, курсант Васюк был одним из немногих в училище, не только державшим в руках немецкий автомат, но и применявший трофейное оружие в бою. Кстати, вполне достойно применял, хотя хвастать сдержанный курсант считал излишним.

Готовили роту на командиров стрелковых взводов. Оборона, рытье ячеек и ходов сообщения, «гранаты к бою!», переход в наступление, прорыв проволочных заграждений…. Некоторые наставления казались курсанту Васюку не совсем актуальными, но он благоразумно помалкивал. Теория – это одно, практика применения – иное, это Серый еще по школе отлично помнил.

Ночные тревоги, марш-броски с занятием рубежей, окапыванием и последующим переходом в атаку, организм перенес довольно легко. Ну, насколько это легко бывает для этаких тактических развлечений. Вот «химическое окуривание» в отрытой специально для этих учений землянке заставило сердце напомнить о себе, Серега превозмог, но противогаз содрал с себя с превеликим облегчением – сердце колотилось где-то у кадыка. Наверное, взводный этого момента не упустил – больше на окуривание курсант Васюк не попадал, находились ему иные задачи, чаще отправляли дежурить по батальону или на КПП – что ни говори, а опыт разговоров с вышестоящим начальством и гражданским населением, навык принятия оперативных решений у Сергея имелся изрядный, тут опять же ничуть не хвастая.

В начале декабря был назначен связным командира роты, имелся постоянный пропуск в город. Вообще по ориентированию на местности и иным топографиям курсант Васюк без всяких оговорок был в отличниках. Частенько помогал командирам в определении на местности маршрутов движения, ночью это было не так просто – маршруты давали все время разные, во тьме и снегах попробуй разберись, особенно когда не все курсанты толком на лыжах стоять умеют.

Лыжной подготовке уделялось большое внимание, Серега еще в детстве, в Москве сей важный спортинвентарь всецело освоил – в Нескушном саду с горок гоняли, да и через парк по лыжне в удовольствие было пробежаться. Здесь, конечно, об удовольствиях речь не шла – с полной выкладкой двадцать раз употеешь, а потом здешние лыжные крепления… это вообще не крепления, а мрак. Но пригодилось умение, полегче, чем многим курсантам было.

Общий язык товарищ Васюк с товарищами находил, своевременная шутка и незлое подначивание свое дело делали, определенный авторитет имел. Но если честно, наличие фронтового опыта и пулевой дырки в груди, так или иначе, создавали дистанцию. А может и слушок о «спец-рекомендации» ходил по роте – полностью скрыть такие вещи невозможно. Но занятия шли густо, скучать и размышлять на отвлеченные темы было некогда. Собственно, на марше и стрельбище становилось вполне очевидно, кто чего стоит, тут рекомендации не на первом месте.

Стрелял курсант Васюк неизменно на «отлично», тут, видимо, природные способности роль играли. А вот идеальное содержание оружия – это уже приобретенные навыки и железное осознание необходимости чистки в полноценные 120 процентов. Тут Серый себе снисхождения не давал. А насчет отличной стрельбы… тут смотря с чем сравнивать. Помнилось, как покойный Василек из незнакомой винтовки немцев-мотоциклистов клал – вот то да, исключительный навык, тут на училищном стрельбище хоть как обстреляйся, до схожего результата далековато…

Сворачивая в переулок, Серега попытался вспомнить – а говорил ли майору Осташеву о деталях того скоротечного боя? Саму-то стычку с разведкой немцев, понятно, упоминал, но вот об исключительной стрельбе старшего лейтенанта… Василек же наверняка отличником по стрельбе и снайпером был, в тирах регулярно занимался, возможно, по этой линии его легче отыскать?

Откровенно говоря, беседа с майором и тайна погибшего старшего лейтенанта Василька ушли куда-то далеко. От майора Осташева весть пришла одна, да и то косвенная. Сразу после Нового года стукнуло – первого января.

Утром объявили построение на училищно-монастырском дворе. К Сереге почему-то подскочил старшина роты, проверил воротник и остальное.

– Что такое-то? – изумился товарищ Васюк. – У меня ж всегда было нормально.

– Знаю. Не теряйся, курсант, – подмигнул старшина, обычно до таких вольностей не снисходивший, а выжимавший из курсантов всё до седьмого пота.

Построились роты, вышел ежащийся и дышащий на ладони оркестр. Обратился к курсантам комиссар училища, кратко напомнил об успехах Красной Армии под Москвой, и о том, что будущие товарищи командиры непременно внесут свой вклад в разгром гитлеровской гадины.

…– но некоторые наши товарищи и до училища с честью проявили себя в боях с немецкими оккупантами, активно участвовали в боевых действиях, были ранены. Наша Родина по достоинству оценила вклад… Курсант Васюк Сергей Аркадьевич, выйти из строя…

Грянул подмерзший оркестр. Серегу вроде бы как пихнули с двух сторон, но он уже и сам двинулся, не очень осознавая, но четко выполняя.

До конца так и не осознал, когда комиссар прикреплял медаль с красной муаровой колодочкой прямо на шинель, жал руку…

Вот неожиданно это было. Но ответил как надлежит, отдал честь…

Рассмотреть саму медаль товарищ Васюк смог только вечером – до этого как-то неудобно было любоваться. Еще раз поздравили курсанта в столовой – уже в узком взводном составе. Малость завидовали, конечно, товарищи. Ротный объявил поощрение в виде увольнения в город в воскресенье – события крайне редкого, поскольку проходили программу курсанты плотно, без всяких выходных, увольнительных и гулятельных дней. Старшина передал газету с указом о награждении…

Наградили всю группу спецсвязи. Василек шел в офицерском списке орденом «Красного знамени» (посмертно), красноармейцы почти подряд: Линда-первая и Янис – «За боевые заслуги», Стеценко и Васюк С.А. – «За отвагу».

Серега вздохнул: наверное, всем одинаково нужно было давать. Линда с Яном уж явно не меньше отваги тогда проявили. Ну, видимо, есть там какие-то наградные правила и порядки. Хотя что странно: о высоком командирском ордене в газете всегда печатают, но вот список красноармейцев с в общем-то боевыми, но рядовыми наградами.… Уж не попытка ли это все-таки выйти на след старшего лейтенанта Василька? Вполне возможен такой вариант, газета – это ого какая сила! Ну, майор свое дело делает, красноармейцам, и не только из спец-связи, тоже перепало. Но ведь заслуженно, а?

А медаль была неплоха: могучий танк, стремительные мощные самолеты... С танками у товарища Васюка как-то не особо пока сложилось, видимо, уместнее был бы на медали получить катер или эсминец. Весьма запомнившийся был поганый эпизод, чтоб ему курад… Ладно, будем надеяться, награда не последняя…

Серега опустил ворот шинели, взбежал на высокое крыльцо, постучал:

– Товарищ Мордвинов! Откройте, вам пакет.

Дрыхнут уже. Товарищ Мордвинов практически гражданский, железнодорожник, на станции отгрузками-погрузками руководит, но нынче любые специалисты не меньше военных трудятся, за полночь домой приходят. Но приходятся будить, такое время.

Товарищ Васюк воспитанно – вполсилы постучал прикладом в низ двери:

– Пакет! Товарищу Мордвинову!

Отомкнули, немолодой Мордвинов в накинутой на плечи железнодорожной шинели, расписался почти ощупью, глаза его слипались:

– Что ж тебе не спится, а, курс?

– Я бы с удовольствием, товарищ Мордвинов. Но служба… – Серега откозырял, сбежал на утоптанный снег.

Да, служба шла, учеба шла. Опять слухи о досрочном выпуске циркулировали в училище. Может и привирали – уже было такое, когда собирались едва начавшие обучение курсантские батальоны под Москву отправить. Теперь уж вряд ли, дела пошли на лад, отшвырнули наши от столицы фрицев. Так чего гадать? Досрочно, значит, досрочно. Младшим лейтенантом, лейтенантом, или сержантом, курсантом – фронт, он и есть фронт. Хотя хотелось бы лейтенантом – оно как-то поприличнее, а то непонятно, что в тылу делал.

Вообще тянуло на фронт товарища Васюка. Иллюзий не испытывал, успел хватить передовой. Но там самое место опытному бойцу, в тылу, если даже по уши в учебе, как-то стыдновато. Особенно, когда ненужное вспоминается, гм…

***

Как-то получилось, что за свою военную службу Серега в увольнениях не бывал. Не то чтоб особенно мечтал, но выходило, что момент-то знаменательный. Нет, с награждением медалью не сравнить, но все-таки – увольнительная, причем индивидуальная! Ирония судьбы заключалась в том, что гулять военнослужащему в Красноборске было особо негде: набережная по зимнему ветряному и морозному времени порядком утеряла в привлекательности, на рынке некурящему товарищу Васюку ничего не надо было, да и денег-то... Оставался кинотеатр «Просвет», благо работал он не только вечером – на городской посудной фабрике работа посменная, а у рабочих даже в военное время должен быть культурный досуг.

Кино шло смешное, но опять же выбирать не из чего. В зал курсант Васюк прибыл заблаговременно (на улице было зверски холодно), расположился. Зрителей было маловато: фабричные тетки, пара сонных ремонтников-речников с затона, немолодая интеллигентная пара из эвакуированного состава. Серега сидел, небрежно приоткрыв шинель и позволяя медали скромно поблескивать. Шапка – почти новая, сохранившая форму, была позаимствована у Петьки Хромова, приличный ремень взят у земляка Барныкова. На курсанта поглядывали – не то чтоб ослеплял наградой в тусклом освещении, просто не на кого больше смотреть в кинотеатре.

Минут через пять Серега решил, что в увольнении ему не особо нравится: чувствуешь себя балбесом, которому делать нечего. Ладно бы уже крутить ленту начали, а то в шинели жарко, а по ногам лупит ледяным сквозняком. Наконец выключили свет, пошел журнал военной кинохроники, увы, не особо свежий. Глядя на героически работающих артиллеристов, Серега вспомнил взорванные под Лиепаей гаубицы. Это же сколько мы в те дни орудий оставили, хорошо хоть не в полной исправности. Готов был командир Василек к такому повороту событий, прямо вот совсем готов, даже запас взрывчатки имел. Прав майор – странновато такое на второй день войны.

Бодрый, но не особо интересный киножурнал закончился, зажгли свет, впуская в зал немногочисленных припоздавших.

– Товарищ, тут не занято?

Голос был бархатный, прямо как консерваторская флейта. Серега мгновенно забыл о киножурналах и сквозняках. Машинально заверил:

– Совершенно свободно место. И видно отсюда шикарно.