Текст книги "Темный янтарь 2 (СИ)"

Автор книги: Юрий Валин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

[1] Автобус АМО-4 выпускался в 1932-34 годах. Имел деревянный кузов на 22 сидячих места.

[2] Ильмени – специфическая система солоноводных и пресных озер, иногда обособленных группами, иногда одиночными. Питаются озера стоками из дельты Волги в половодье, через протоки-ерики.

[3] Очень похожий эпизод произошел 1 августа. Немецкая моторизованная группа вышла к нашим постам ВНОС в районе зимовки колхоза «Трудолюбие». Подробности боя известны в общих чертах. Ясно, что посты долго не продержались, 18 бойцов попали в плен. Среди них было 14 девушек. Были расстреляны на месте, в живых осталась раненая Вера Никонова. Ее нашли на следующий день разведчики 152-й осбр.

[4] Достоверно о существовании подобной сводной опергруппы ничего не известно. О действиях наших разведподразделений в данном районе сведения не очень точны и полны. Но точно известно, что формировались сводные отряды, порой действовавшие очень удачно.

[5] 5 сентября самолет комэска Всеволода Ширяева был подбит при первом заходе. Капитан продолжи штурмовку, поняв, что машину спасти невозможно, направил Ил-2 на скопление техники фашистов. Удостоен звания ГСС в феврале 1943г.

[6] Речь о действиях сводной группы под командой комполка 503-го СП майора Дурнева.

[7] Фирма Phaenomen-Werke с 1935 года и практически до конца войны производила разные модификации 1,5-тонного грузовика Granit. Машина была легкой, недорогой, удачной. Имелись грузовые, санитарные и прочие варианты.

[8] Худук (калмыцкое) – степной колодец, родник.

[9] (нем.) Не стрелять. Мы друзья калмыцкого народа. Приветствуем степных джигитов!

[10] В октябре на астраханском направлении появились сформированные немцами из советских военнопленных туркестанские батальоны: 450-й, 782-й, 811-й. Общая численность около 3тыс. Солдаты батальонов носили и немецкую и советскую форму, особого доверия у хозяев не вызывали, использовались как вспомогательные части.

[11] В здании на ул. Советская 13 (здание областных партийных курсов) располагался эвакогоспиталь №1592.

[12] К Сталинграду гвардейцы 34-й гвсд не выйдут. На Ставрополье развернутся.

Глава 12. Безымянные реки и высоты

В засаде. Танк Т-70 гвардии лейтенанта И.М. Астапушенко (декабрь 1942г)

– Подтянись! Шире шаг! – старший лейтенант Васюк привстал на стременах, пытаясь разглядеть в стылой темноте хвост ротной колонны. Устали люди, четвертая ночь марша, к утру порядком выдыхаются.

Давно началось календарное 7-е октября, шестой час утра, скоро отдых. Можно будет спешиться, и того… заднице и ляжкам дать покой. Нет, кобылка Абрикоска неплоха, без причин не балует, подучился верховой езде товарищ старший лейтенант, но кавалеристом явно не стать, тут даже не надейся. Нет таких природных склонностей. Серега безмолвно закряхтел, двинул коленями и поводьями, коняга почавкала копытами вдоль колонны. Связной Олаев двинулся следом. Темная змея роты слегка подтянула ряды, хлюпала по разбитой дороге, без разговоров, измотанная и мрачная. Оно и понятно – ночь и марш – бесконечны, ноги – мокры, в желудках печальный марш, поскольку от ужина там уже ничего не осталось. Да и путь – к фронту, на передовую, всегда не особо весел.

– Товарищ старший лейтенант, долго ещё? Ну, если то не военная тайна? – вполголоса спросил кто-то из стрелков.

Серега придержал лошадь, поднапряг память: пятая рота, кто тут такой…

– Гнесцов, ты, что ли?

– Я, товарищ старший лейтенант. Помните, значит, еще?

– Да тебя фиг забудешь, – заверил Серега.

Бойцы устало хохотнули, а старший лейтенант сообщил:

– Маршрут полка – есть строжайшая военная тайна. Немецкая разведка спит и видит, как ее вызнать, шанса мы ей не дадим. Но опытный боец, он ведь как размышляет: ночной марш, он почему называется «ночным»? Потому что утром предопределенно заканчивается. Причем заканчивается в специально предусмотренном командованием месте. Вполне вероятно, относительно уютном, укрытом от фашистских воздушных наблюдателей и бомбовозцев, с возможностью обсыхания и принятия пищи. Я понятно намекаю, а, Гнесцов?

– Понятно, хотя и секретно, – заверил боец, неотличимый от других серо-шинельных, нагруженных оружием и снаряжением фигур.

– Быстрее дойдем – быстрее отдых, – уже серьезно сказал Серега. – Опытные же бойцы, сами знаете.

Стрелки согласно заворчали, не очень радостно, но с осознанием.

Осознание – вот что главное для солдата. Собственно, для командирской лошади и жопы это тоже главное. А для не совсем понятной «командно-запасной» должности товарища Васюка так и вообще первоочередное.

Так и не вернулся Серега в ротные, и уж точно не дали под команду батальон. Который месяц при штабе, уж лето давно кончилось, а всё «ты, Васюк, командирский резерв, отдыхай пока». Ну, насчет «отдыхай», конечно, откровенная ирония, дел хватало. Вот и сейчас – не в штабной спокойной колонне, а «давай, проверь, подтяни-подгони, спят на ходу». Уже четыре формальных должности скорострельно сменил: от помощника начальника штаба до конной разведки, которой на тот момент и в принципе не существовало.

Активно переформировывалась, восстанавливалась потрепанная дивизия весь остаток лета и начало осени. Стояли у Голицыно, в старом военном лагере, приводили в порядок и себя, и запущенное лагерное «расположение». Приходили новые кадры, оружие, командный состав, возвращались бойцы и командиры из госпиталей. Вникал товарищ Васюк, бросаемый на проседающие бумажно-строевые участки, в суть дела, ездил получать материальную часть. В армии ведь частенько как получается: нужно вещевое получить – кого послать? – Иванова? – не, рохля он, – Сидорова? этот хваток, но там на станции рынок, самогоночка, не устоит перед искусом. А пошлем Васюка, он и имущество примет, и к спиртному равнодушен, и в магазине по выданному списку отоварится. Не особо справедливо, но жизнь, она такая.

Снова капало с неба на промокшую плащ-палатку, смотрел старший лейтенант с Абрикоской, как возвращают колесо на двуколку пулеметной роты, помогал советом – не особо ценным, но вдохновляющим и согревающе-юморным. На своем месте был товарищ Васюк, жаловаться и не думал. Пусть не совсем четко заявлено это самое место в штатном составе, но уж точно не бездельник. Тем более, имелись в такой неопределенной ситуации и приятные нюансы. Народ ценил, командование не забывало. В августе, в числе прочих отличившихся при прорыве из окружения, получил орден «Красной звезды» и звание «старшего». В сентябре…

…– Серый, с тебя причитается!

– Да когда я забывал?! Причитается, значит причитается. А что хорошего у меня случилось?

– В Москву едешь! За пополнением. Привезешь оттуда прикомандированных курсантов Московского военно-политического, ну и домой заглянешь. Ты же у нас натуральный москвич, известный столичный житель. Иди к начштаба на инструктаж.

Ехал Серега на пригородном поезде, имел официальным приказом сопровождение шести будущих политруков, а еще изрядный список всяких бытовых заказов. Столица, это не шутки, это же кладезь дефицитных и жизненно необходимых бытовых мелочей. Прям «и.о. зав. военторга», а не товарищ Васюк. Ладно, разберемся.

Кое-что удалось достать-купить у вокзала сразу по прибытии, потом шагал старший лейтенант-орденоносец в сторону родной Якиманки, сиял новым рубиновым орденом и уже порядком затертой, но дорогой медалью, нашивкой за тяжелое ранение, нес потяжелевший вещмешок и очевидные сомнения.

Война, она не только верховой езде, умению мгновенно окапываться и инвентаризировать номера автоматов и винтовок учит. Еще и тому, что отсутствие новостей – не самая плохая новость. Придешь тут, а как скажут про тетю Иру, про маму… Писем-то так и не было, хотя, конечно, и сам не особо писал. Хотелось по-детски верить, что дома как до войны всё осталось. Это если не спрашивать, не узнавать… гм, суеверия, они и комсомольцам не чужды, есть такой грех.

Москва была ничего себе – думал, здесь хуже. Приметы войны везде, но узнать столицу вполне можно. И народу хватает, а то «опустевший, суровый лик столицы». Нормально тут всё.

Наконец свернул во двор. Не разбомбило, сирень у забора порядком разрослась. Серега осознал, что машинально лезет в карман галифе – за ключом, что с детства там на шнурке болтался. Нервно улыбнулся – ключ еще в Лиепае сгинул, даже не вспомнить, как и когда, а рука помнит. За окном второго этажа истошным котом взвыл аккордеон – жив Борис Борисыч, чинит инструменты, значит, продолжается сложная музыкальная жизнь столицы, что ей война. Хороший знак.

В подъезде горела лампочка. Тоже порядок, а то вечно или разобьют, или выкрутят. Ну, лампочки, они, помнится, взрывались красиво, если шибануть из рогатки... Тьфу, и что за неуместные мысли, курад их знает…

Звонок… два коротких, один длинный…

Серега, упираясь лбом в знакомую до последней трещинки дверь, прислушался. Показалось, что слышит, как открывается в коридор дверь… сейчас мама отопрет…

– Кто? И с какой целью? – спросили изнутри.

Серега с трудом выдохнул. Нет, маме еще три года сидеть. А это кто-то чужой. В смысле, подселенный. Понятно, многое тут изменилось.

Старший лейтенант солидно кашлянул:

– Спокойно, девушка. Свои. К Васюкам я. Имею законное право на посещение…

Кажется, открывать стали, не дослушав. Лязгнула цепочка. Когда-то юный Васюк дважды пытался свинтить дверное оборудование – на изготовление боевого цепа, чтоб как у таборитов было…

Насчет «девушки» малость польстил – девчонка, худощавая, симпатичная, но еще школьница-старшеклассница. Узкое лицо, светловолоса, на кого-то похожа, родственница, видимо, но кого именно из соседей…

Перебирая версии – чья ж такая? – вошел.

– День добрый. Я к Васюкам. Собственно, сам Васюк и есть, прямо с фронта, как видите. Мои в эвакуации или как?

– В Москве тетя Ира. Служит она, – довольно сумрачно ответила девчонка.

– Ух ты, прямо отлегло, – Серега взялся за сердце, скрытое под медалью и карманом с документами. – Когда домой приходит?

– Поздно приходит. Слушайте, а вы все издеваетесь, что ли? – внезапно возмутилась странная девица.

– Почему «издеваемся»? И нас – Васюков – тут что, очень много ходит? – изумился Серега.

– Нет, один ты такой, балбесина. Сюда смотри! – приказала девчонка, указывая себе в лоб.

Тут товарища Васюка осенило, схватил за руку, развернул к свету:

– Анитка?! Ты?! Да откуда?! Хо-хо!

Пискнула, когда стиснул, подхватил-обнял.

– Ой! Узнал же…

Тут Сереге пришла следующая мысль, крайне нехорошая. Прямо таки убийственная. Но лучше такие новости не таить, а то совсем гнусно будет. Поставил легкую девчонку, вздохнул и начал:

– Слушай, а я ведь с вашим Янисом на катере шел. К Ленинграду мы прорывались…

– Спокойно! – девчонка ободряюще, даже чуть покровительственно похлопала гостя по груди. – Жив Ян. Третьего дня как раз письмо получила. Он точно так и предупреждал – ты о нем невесть что подозреваешь. Жив Ян, подобрали его тогда из воды.

– Правда?! Хотя я же всегда так и говорил – просто так Яна не утопишь! Отлично! А вы-то здесь откуда? Я же тебя едва узнал.

– Годы. Идет время, идет, – пояснила Анитка, и зачем-то еще раз осторожно похлопала блудного хозяина по груди. – Мы твою комнату оккупировали, так уж вышло. Еще в 41-м. Обжились. Хорошо, что объявился. Орден-то новый, да?

– Месяца не прошло, – с удовольствием сказал Серега. – Мы на переформировке стоим, тут в Подмосковье. Да ты про вас рассказывай. Как мама, сестры?

С рассказом пришлось обождать – в коридор вышла Марь-Ванна, собирающаяся на вторую смену, и сурово поинтересовалась:

– Что за товарищ военный к нам вдруг, а, Анитка?

Вгляделась, в голос ахнула:

– Сережка?! Живой?! В орденах?!

Тут квартира ожила…

…Сидел за столом, отвечал на вопросы, соседи восхищались наградами, ругали, что не писал. Потом тетя Ира пришла, плакала и тоже ругалась. Бегали малые девчонки, размахивая разряженным «ТТ», тетя Эльзе одергивала: «покарябаете военный инструмент, а он номерной». И снова рассказывал всякие смешные военные случаи старший лейтенант Васюк, заверял, что на фронте дело идет тяжеловато, но, в общем-целом, трудно было иного ожидать, не секрет, что противник силен и коварен.

Вышел Серега спозаранку – еще 6 утра не было. Прибыть на Большую Садовую нужно было к восьми. Понятно, не спал, часок полежал на своем диване, вспомнил довоенное. На книжной полке стояли алюминиевые часовые: красноармейцы-стрелки с обломанными в боях штыками, браво марширующий моряк, быстрый всадник-знаменосец. Пыль с фигурок стерта, играют девчонки «осторожненько-осторожненько». Тикали ходики… Прямо в машину времени попал, да...

Провожали до арки тетя и Анитка.

– Сережа, не будь все же свинтусом. Пиши. Тут все волнуются, – попросила тетя Ира, утирая глаза.

– Буду. Буду писать, – поклялся старший лейтенант. – Сглупил. Пребывал в полной уверенности, что вы все в эвакуации. В безадресной.

– Здоровенный, в наградах, с наганом, бреется, а в голове все ветер, – вздохнула тетка. – Ладно, прощайтесь.

Она почему-то отвернулась.

– Будь живой. И боевой удачи, – серьезно сказала Анитка.

Глаза у нее были светлые, грустные, чуть похожие на глаза той, давно уж легшей в землю девушки.

– Слушай, я не совсем понял, – вполголоса признался Серега. – Что-то тут все как-то считают, ну, насчет тебя. И, гм, меня…

– Не к спеху, Серый. Потом поймешь, после войны – девчонка погладила орден и осторожно коснулась губами щеки Сергея. – И Яну напиши сразу же, слышишь?

– Само собой.

Косилась тетя на Анитку, явно хотела что-то сказать – до войны тетя Ира была на язык остра, иной раз так полоснет, аж краснеешь, – но сейчас воздержалась.

Напротив Бабьегородского проулка Серега обернулся, помахал пилоткой. Стояли у подворотни две фигурки, кутались в пальто. Довольно похожие издали, одна похудела от войны и рисовальной службы, другая вытянулась и повзрослела. А всего-то год с небольшим мы воевали, что же дальше-то этак будет, даже и курад не знает.

Следовало о многом подумать, новостей имелась уйма, в целом все хорошие. И маму внезапно расконвоировали, живет и работает в поселке практически свободным человеком. И Ян жив-здоров, даже в Москву умудрился в гости заехать. И еще много всякого, отчасти странного. Но осмысливать позже будем, а пока служба…

***

Понятно, Москву тогда не особо посмотрел, но что столице сделается – стояла и стоять будет. Пришла определенная успокоенность к товарищу Васюку. Вез обученных, но неопытных политработников, вводил в курс дивизионных дел. Потом еще дважды в командировки ездил: в Вологду и Серпухов, ну, прямо гонец высшего железнодорожного уровня, жаль, на самолете не сподобился, не имелось подходящей задачи.

Дивизия уже была практически готова, полнокровная, пополненная и вооруженная: 112 «станковых», 200 «ручников», 75 орудий, почти двести минометов разного калибра, свыше десяти тысяч штыков личного состава. Уже перевели гвардейцев из резерва в состав действующей 43-й армии. Но пока держали в запасе, хотя на фронтах было нелегко. Активно готовились к делу, учились: практические стрельбы, артиллерия палит на полигоне, пехотные роты на стрельбищах. Ведут беседы политработники, наверное, нужные и важные слова говорят, но еще важнее занятия по передаче и осмыслению боевого опыта, полученного под Ржевом – не так уж много бойцов того состава осталось. 24 сентября объявили построение: торжественно вручили гвардейское дивизионное знамя. А вечером – подъем по тревоге «На погрузку!».

Отбыл на фронт старший лейтенант Васюк последним эшелоном. Война войной, а забывать в покидаемом расположении материальные ценности и людей категорически не положено. Всё остающееся должно быть сдано в действующем порядке, всё отъезжающее – уехать. Между прочим, ответственное дело.

Ну, война и дивизия от товарища Васюка никуда не делись. Проскочил эшелон через Москву, промелькнули не особо длинные перегоны Калинин – Лихославль – Осташков – Охват, догнали своих, разгрузились, отрапортовали. Марш, и теперь еще один…

Задаваться мыслью: «отчего на вторую военную осень даже гвардия бредет по грязи откровенной пехотой», Серега не собирался. Война есть однозначная данность: пусть все вокруг катят на машинах, мотоциклах и вездеходах, лично тебе могут достаться лишь две природно-штатные ноги, бреди и не бубни, такая твоя судьба. Со своих ног в случае авианалета или иных неприятностей залечь в кювет или ямку гораздо легче, да и вообще ты – пешая единица – цель далеко не первоочередная. А если имеется лошадь Абрикоска – так то вообще роскошь, пусть несознательная сбитая задница сомневается и иначе считает.

– Подтянись! Чуток осталось! Шире ногу, гвардия, а то каша да чай стынут!

***

В серьезные наступательные бои 21-я гвардейская дивизия втянулась 24 ноября на Великолукском направлении. Первоочередная задача: «нанести удар из района Чертеж, к исходу дня выйти на рубеж озеро Ужо – Турово – Красный Луг – Могилки». Над названием последнего населенного пункта в штабе поиронизировали, но не очень – было понятно, дело предстоит непростое. Противник: горно-егерские батальоны, весьма боеготовые и опытные, крепко усиленные артиллерией и минометами. Ну, дивизию тоже подкрепили истребительно-противотанковым и танковым полком[1]. Имелись и очевидные проблемы: в нашем тылу единственное шоссе, одно на все снабжение южной группировки армии. У фрицев в глубине обороны и «железка» Великие Луки – Невель, и две шоссейные дороги, позволяющие свободно маневрировать. Боевое охранение фрицев занимало западный берег реки Ловасть, в 5 километрах от реки основные позиции первой линии обороны…

Накануне гоняли товарища Васюка жутко. То с остающимся в резерве учебным батальоном не все уговорено и связь пропала – срочно туда. Ну да, танки провод изодрали, им, твердолобым, «что не вижу ничего – не обозначено». То к саперам – готов ли мост-конструктор? Сколачивали мостовые конструкции в лесу разборными частями, ночами перевозили к реке. Мост намечался солидный – до 50 тонн обязан выдерживать.

Мелькал Серега туда-сюда, докладывал, «танкисты получили строгий выговор, кабель обозначен, саперы готовы к выдвижению, обещают и заверяют…». Понятно, что в штабе тоже все «на нервах» – наступление не такое уж частое событие. Побывал на комсомольском собрании – опять же, слова верные, но что уж тут разговаривать: почти весь народ уже в деле, а тут сидишь в тепле, в сон невыносимо клонит.

Ночью началась метель, плотная, застилающая. Хорошо это или плохо, понять пока было сложно.

– Готов? – майор оценивает автомат за плечом товарища Васюка, подсумок на ремне, телогрейку, сменившую шинель. – Раз готов, дуй с авангардом. Проконтролируй, чтоб они там не опережали в докладах реальность событий. Ну, ты знаешь.

Все Серега знал, но на крутом глинистом берегу с бойцами чуть не покалечились, пока с лодкой вниз съезжали. Скользкотища жуткая, да еще эта метель, в пяти шагах ничего не видно.

– Прытче, гвардия! Согреваемся!

Толкают черную густую воду весла и подручные доски, тянется лодка, как по киселю ледяному. Но бодр и сосредоточен старший лейтенант Васюк – в баню сходил заранее, белье сменил, чего бояться опытному фронтовому человеку? От судьбы все равно никуда не отгребешь, не спрячешься.

Перебралась усиленная разведка благополучно. Серьезная стрельба началась, когда уже прошли километра три, сходу взяли деревушку Ильино.

Вернулся Серега к реке, сопровождал пленных – фрицы из «3-го отдельного егерского батальона» – с этим предварительные разведданные не напутали. Уже вовсю шла переправа авангардного полка, доколачивали мост распаренные, в одних гимнастерках, саперы.

– Тут оставайся, Васюк – распорядился начштаба. – Если что, сразу… Ну, ты знаешь.

Нормально дело шло: двинулись от реки, взяли больше десятка деревушек. И уперлись – впереди была основная линия обороны егерей, продуманная, вкопанная и укрепленная, с серьезными узлами в деревнях. Била наша артиллерия, но не очень точно – не вскрыли все огневые точки.

Угас куцый сумрачный день. Штаб перебазировался в деревню, работали напряженно, подтягивался танковый полк. Серега поддерживал с танкистами связь, передавал-уточнял рубежи для атаки. Бронетехника была готова, но, по мнению товарища Васюка, выглядела тощевато: десяток Т-34 и пятерка легких Т-70 – ну и что это за полк? Впрочем, всё равно серьезная сила.

На следующий день ударили, прогрызли оборону, дальше еще… Сопротивление было сильным, с правого фланга фрицы почти сразу начали контратаковать, был введен в бой резерв – уже воевали учебный и отдельный пулеметный батальон у Мамеикино, смогли прикрыть дивизию с севера.

…– Связь потеряна. Взяли они высоту или топчутся? Васюк, проверь, подтверди.

Метнулся Серый от штаба к Поломам. Выбыл там комбат, впереди высота с немецким опорным пунктом, фрицы плотно минометами накрывают, наша артиллерия отстала. В овраге готовились к атаке наши, распоряжался принявший командование ротный. Ждать не будут, понимают, что если переведет дыханье немец, будет сложнее.

Отыскал старший лейтенант Васюк коновода с лошадьми, спрятавшихся в прозрачных кустах у небольшого тесного кладбища:

– Хорош мерзнуть и мин дожидаться. Обратно давай.

Почти ощупью, в вечерней непроглядности, рысили обратно. Теперь бы угадать, куда штаб передвинулся…

– Ну, Васюк, что там? Встали? Комполка докладывает – готовят атаку.

– Так и есть, товарищ полковник. Уже разобрались, сосредоточились, в полночь атакуют.

Поднимаются ночью в атаку роты, ползут, бегут с «ура», падают, снова бегут по вязкой заснеженной земле. Взят опорный, утром уже гвардия контратаки немцев отбивает.

Идет дело, но тяжело идет. Контратакуют фрицы, уже и на левом фланге жмут, переброшен из-под Невеля свежий пехотный полк немцев, сосредотачивает огонь артиллерия противника…

– Васюк! Где Васюк?! Ага, ты здесь. Живо проверь и оцени, что у нас по направлению к Клевникам. Смотри карту…

Карта и так помнилась как родная. Но что толку, текущая ситуация на ней отображаться не особо успевает, уж очень текучая, даже по подмерзающей грязи текучая.

…– Олаев, ты хоть пожрать успел?

– Успел. Лошади не особо отдохнули, товарищ старший лейтенант.

– Такое время. После войны в вольные степи Абрикоску с твоим Захом отправим. На заслуженный отдых. Говорят, вот в Тыхау хорошо, есть такое чудное место, – вспоминает Серега, вставляет ногу в стремя, и, сдерживая стон, поднимается в проклятое седло.

Опять гаснет черно-белый короткий день. Долина узкой речушки обезображена чирьями свежих воронок, высота за ней не особо внушительна, но там каменная церковь, торчит колокольня, на фоне мрачного неба кажется странно чистой, свеже-побеленной. Видимо, это глаза устали.

Впереди на высоте постреливают, не особо активно. Наших там не очень-то много, дорога вообще пуста, только торчит увязший за бродом легкий танк. Как-то нехорошо тут. Этакая высота, да еще с толстостенной церковью – ценность почти стратегического масштаба. И как ее немцы без особого сопротивления отдали-то?

Абрикоска идти в воду не хочет, упрямится.

– Давай-давай, это же не Нева какая, так – чуть выше бабок будет, – уговаривает Серега, посылая упрямицу вперед. Лошадка ступает в воду вслед за сознательным Захом, вздрагивает всем телом. На воду действительно смотреть нехорошо, поминая курада, старший лейтенант Васюк не особо изящно подбирает ноги – в сапогах и так сплошная сырость, но усугублять совершенно неохота.

Перебрались. Проезжая мимо танка, Серега слегка стукает прикладом в броню – та отзывается недовольным звоном.

– Эй, экипаж, три веселых друга! Есть кто?

– Не колоти. И так-то наколотило, – отзываются откуда-то снизу.

Абрикоска с опаской обходит страшноватую железяку. Серега видит тело – лежит на исчерканном комья земли снегу, лицо прикрыто танкошлемом. Второй танкист живой, сидит на корточках, опираясь о кувалду.

– Эх… – Серега снимает шапку. – Утром подбили? Одни вы, что ли, были?

– На мину наскочили. Начали чиниться, прилетело… А взводный там, тоже… – танкист обессиленно мотнул головой в сторону высоты. – Товарищ старший лейтенант, оставьте бойца, а? Гусеницу мигом натянем. Что ж я здесь торчу, как прыщ на жопе.

– Бойца не могу. Но пришлю кого покрепче. У церкви наверняка желающие попасть в трактористы найдутся.

– Ну да, пришлете, – не скрывая неверия, пробормотал танкист и с тоской глянул на гусеничный штырь-палец. – Не осилю я в одиночку.

Голова вроде без шапки пробыла всего ничего, а неприятно мерзла.

– Слушай, Олаев, а ведь это нехорошо, – высказывает вслух старший лейтенант Васюк.

– Верно. Полезут немцы, – признает коновод.

– Так давай пошустрее двинем.

Лошади на подъеме шустрить отказывались, пришлось каблуками и поводом ободрять, чего Серега делать страшно не любил. Проехали мимо дохлого немца – валялся весь распахнутый, с вывернутыми карманами. Это да, проверили уже.

В небе просвистело, где-то у речки упал снаряд. Почесываться начали фрицы…

Это не та церковь. Но тот же год, та же область, те же фрицы. Еще не выбитые.

Высоту занимала неполная рота под командой лейтенанта. По мере сил укреплялись, обживали немецкие траншеи.

– Не дорыли фашисты, бездельничали, – пожаловался лейтенант. – У меня людей мало. И пулемета только четыре, да и то один местный, фрицевский. Вы там скажите, товарищ старший лейтенант, пусть людей подбросят и хотя бы пару орудий. Высота-то завидная, вся округа как на ладони, я лично на колокольню лазил.

– Хорошая колокольня, и полезная, и взгляду архитектурно приятная, – согласился Серега. – Со связью что?

– Тянут, вот-вот будет, – пробормотал лейтенант, ему тоже явно было тревожно.

Проныли сразу два снаряда, бахнулись за старым кладбищем.

«Как-то невесело у нас осенью. И погода гадостная, и куда не пойдешь – везде кладбище. Впрочем, оно сейчас везде так, вот до Германии дойдем, там еще побольше кладбищ будет» – невесело подумалось старшему лейтенанту Васюку, и он сказал:

– Дай двух бойцов, пусть броне помогут.

– Нет у меня лишних бойцов, все заняты, – отрезал ротный.

– Не дури, танк все же.

– Да что толку – вон такой же стоит. Въехал, да три раза пальнуть успел, – указал лейтенант на косо стоящий – одной гусеницей в траншее – еще дымящийся танк.

– Лучше три раза пальнуть, чем ни разу. Недооцениваешь ты возможности бронетехники – дай двух человек, не скаредничай. И связь, связь нужна.

Обстрел усиливался, но и связь появилась, Васюка соединили с «Сосной», доложил обстановку.

– Вид как с картины. Левитан пополам с Шишкиным. Полмира на полотне. Но надо усилить раму, а то клопы явно нажимать начнут.

– Да понял я, понял. Скажи, чтоб уперлись. Подбросим, этого, багета для рам, пусть ждут и держатся. Слушай, ты пока там останься. Ты опытный, если что…

– Так точно, понял. Но нужно учесть, что полотно ценное, этакая редкая живопись. Прямо шедевр, хоть сейчас в Третьяковку.

– Говорю же – понял. Поддержим.

Дали отбой, Серега поскреб макушку, надел шапку. В церкви, внутри весьма голой и облезлой, было даже студенее, чем на улице. Телефонист смотрел с уважением:

– Вы-шь, наверно, москвич, а, товарищ старший лейтенант? На музеи часто ходили?

– Практически не вылезал. Люблю искусство. А с Третьяковкой так и жил по соседству. Ничего, после войны приедешь в гости, я тебя лично свожу. Там картина есть: «Комполка, начштаба и политрук уточняют диспозицию у древнего села Клевники». Что характерно, все трое конные, прямо как я. Но бинокль не дорисован, с этим художник промазал. В старину рисовалось, тогда с оптикой было слабо.

Телефонист засмеялся:

– Это вы про «Богатырей», а?

– Да ты художественно образованный, молодец.

Наблюдатели на колокольне потеснились, Серега глянул в бинокль… С оценкой обзора несколько поспешил, доложил с опережением. Но даже снизу было понятно – НП исключительный. Все видно… вон то, видимо, дорога на Борки, а вон то большак Красный Луг – Могилки. То еще у немцев, пусть дивно проименованная деревня им и попомнится[2]. И курад не поймет – да как же немцы эту высоту практически на халяву отдали? Осознают ли в штабе, экая ценность досталась? Понятно, что в целом понимают, но до конца ли?

Донесение Серега писал спешно, но вдумчиво – тут порядок слов важен, чуть не так сформулируешь… Отослал Олаева с запиской и лошадьми, пусть продублируют – момент важный, да и лошадей жалко, тут жарко будет.

Кажется, насчет «жарко» понимали все – спешно углублялась и зарывалась гвардия. Стучали лопаты и ломы. Серега нашел ротного, сообщил, что оставлен на месте.

– Связи опять нет, перебило или хрен его знает, – порадовал ротный. – А ты как… командование на себя берешь?

– Нет, ты людей лучше знаешь, командуй. Я так, для надежности и важности, подстрахую, особо отличившихся отмечу. К танку послал кого?

Ротный замялся.

– Понятно. Эй, боец, – Серега хлопнул по плечу рослого автоматчика. – Со мной идешь. Разомнемся малость.

Откровенно игнорировал товарищ Васюк безмолвное возмущение ротного. Иногда приходится наглеть, поскольку действующая армия к уговорам и объяснениям не очень склонна, грубоватый организм.

Спускались скорым шагом – под горку само несло. Боец обреченно сопел за спиной.

– Не пыхти. Танку поможем и вернемся.

– А, танку… Понял. Товарищ старший лейтенант, а по танку-то наверняка стрелять будут. Он же того… первая мишень.

– Не, первая цель – это ты. Поскольку сильно умный, прямо как штаб дивизии. Немцы такие вещи сразу чуют, уже наверняка корпусную артиллерию спешно перенацеливают. Тебя как звать?

Красноармейца звали подходяще – Петров. Был он, конечно, неглупый, поскольку осознавал, что торчать у речушки рядом с танком – не самая хорошая позиция.

Впрочем, издали танк – грязновато-темный, неопределенный, с торчащим шилом 45-миллиметровой пушечки – особо важной целью не казался. Может и обойдется.

– Эй, бронетанковые силы, не замерз?

– Пришли все же…

Поднавалились. Мерзнуть не хотелось, да и обстрел вроде нарастал. Снаряды ложились ближе к высоте, но все равно на голом месте было неуютно. Танкист командовал, тянули-наволакивали тяжелую гусеницу на катки-колеса. Петров отвлекся от неприятных мыслей об обстреле, наваливался – действительно крепкий мужик. Рукавицы имелись и у старшего лейтенанта – с резинкой, выпрошенной в санбате, протянутой через рукава во избежание утери важного предмета обмундирования. Некоторые в штабе считали, что выглядят смешно, перчатки-то куда приличнее, но Серега насмешки игнорировал. В Москву поедем, или на награждение построимся, там и шинель будет, и перчатки найдутся, а здесь теплые и целые руки важнее щеголеватости.

Порядком измазались в холодной грязюке, но уже звенела кувалда, заклепывала сращенную гусеницу. Танкист швырнул инструмент в люк, полез сам: