Текст книги "У черты заката. Ступи за ограду"

Автор книги: Юрий Слепухин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]

– Смотрите, Трисс, свернете себе шею, это вам не манеж…

– Ничего… – ответила она еще прерывающимся от возбуждения голосом. – Надеюсь, не свалюсь… Не в первый раз. Видите, видите, я вас обогнала! Правда, моя лошадь лучше… Посмотрите, как красиво, Джерри. Вам нравится закат? Впрочем, художнику глупо задавать такой вопрос… Фу, как стало жарко…

Она стащила перчатку и стала обмахивать разгоревшееся лицо. Лежавшая перед ними равнина пологими волнами убегала вдаль, плавясь в огне заката. Разбросанные по ней усадьбы с зелеными островками эвкалиптов должны были, казалось, вот-вот вспыхнуть, как макеты на рельефной карте, сунутой в жерло огромной печи.

– Закат? – щурясь, переспросил Жерар. – Трудно сказать, Трисс… На меня он всегда действует как-то странно. Зрительно, так сказать, я им восхищаюсь, как правило… И в то же время мне всегда становится тоскливо, когда я долго смотрю на закат…

Он усмехнулся немного смущенно и глянул на внимательно слушавшую его Беатрис.

– Понимаете, они бывают разные, – продолжал он негромко. – Бывают такие, как сейчас, – широкие, в полнеба, они более добрые, еще позволяют на что-то надеяться… А бывают жестокие, ледяные закаты – знаете, когда небо все в тучах, и под ними вдруг такая узкая кровавая черта по самому горизонту… Когда я смотрю на такое, мне всегда кажется, что это символ всей нашей цивилизации, нашего времени… Вам не кажется?

Беатрис не ответила. Ее рыжий гунтер вскинул голову и укусил за холку своего смирного собрата. Беатрис сердито шлепнула его ладонью и укоротила повод.

– Да, это символ, – повторил Жерар, словно размышляя вслух. – Беспросветное небо, и внизу только одна красная черта – итог на границе ночи…

– Не смейте так говорить! – крикнула вдруг Беатрис. Зажав под мышкой стек, она нервными движениями натягивала перчатки, покачиваясь в седле от движений неспокойного гунтера. – Вы не мужчина, а неврастеник! Почему вы, глядя на закат, способны думать только о наступающей ночи, а не о завтрашнем утре? Если вы не прекратите этот разговор, я немедленно вернусь в город. Обязательно нужно испортить такой вечер! – воскликнула она, ударив кулачком себя по колену.

– Хорошо, Трисс, не будем его портить, – согласился Жерар. – Я и в самом деле осел. Я вот сейчас вспомнил закаты в Атлантике, в экваториальных водах… Там они очень коротки, всего несколько минут, и сразу темнота, но эти несколько минут – это буквально какая-то феерия, вы себе представить не можете. Океан, небо – все это одна огромная сверкающая палитра, на которой все время меняются краски, смешиваются, переходят одна в другую… Передать это на холсте, хотя бы приблизительно, совершенно невозможно, для самого гениального колориста. А потом с востока быстро – на глазах – начинает наплывать густая фиолетовая синева, и одна за другой вспыхивают звезды – такие огромные, мохнатые… Лежишь на палубе – и кажется, будто мачта вот-вот зацепит звезду…

Беатрис слушала его как зачарованная, приоткрыв губы, и ее глаза сами казались тропическими звездами – такие же близкие и такие же недостижимые. Жерар повернул голову и вдруг замолчал. Беатрис опустила глаза.

– Вот так, – хрипловато сказал Жерар, кашлянув. – Много есть на свете красивого…

– Какой вы… счастливый, – прошептала Беатрис, расправляя перчатку. – Как бы я хотела посмотреть все, что видели вы…

– М-да, вообще это интересно, – пробормотал Жерар, – но я не пожелал бы вам увидеть и половины… Ну что ж, поехали дальше? Вы не устали?

– Нисколько… В Кордове я по целым дням не спускалась с седла. Едем!

Беатрис тронула каблуком своего Баярда и начала спускаться с холма, откинувшись назад. У подножия она нагнулась, поправляя стремя, и оглянулась на спускавшегося следом Жерара.

– Попробуем еще раз – кто кого. Хотите, Джерри?

«Здесь, наверно, есть кротовые кучи – если бы упасть, повредить ногу… – Эта сумасшедшая и полуоформленная мысль стремительно скользнула где-то в глубине подсознания, как рыба в подводном сумраке. – Господи, что со мной делается…»

– Давайте, давайте, – отозвался Жерар. – На этот раз вы так просто от меня не убежите…

– Ах так? Попробуем! – Беатрис щелкнула стеком по сапожку. – Я занимаюсь верховым спортом с четырнадцати лет, мой сеньор. Ar-re![44]44
  Возглас, которым погоняют лошадей.


[Закрыть] – звонко крикнула она, привстав на стременах. – Пошел, Баярд!

К ужину Жерар вышел в смокинге. Беатрис, занятая в этот момент раскладыванием срезанных в саду роз по плоским хрустальным вазочкам, подняла глаза и быстро выпрямилась.

– В чем дело? – спросил Жерар. – Можно подумать, что увидели василиска! – Он пожал плечами. – Не каждый день случается принимать гостей… Да и потом не только же вам одной щеголять в вечернем туалете. Мне вот тоже захотелось!

Беатрис опустила ресницы.

– Спасибо, Джерри… – сказала она совсем тихо, так что Жерар едва расслышал, и низко склонилась над столом, бестолково вороша цветы. Уколовшись шипом, она отдернула руку и поднесла палец к губам, и тут же заторопилась: – Ужин будет скудным по вашей вине… Не позволили мне возиться в кухне – ляжете спать голодным…

– Ничего, так полезнее. Я ведь уже говорил, что веду спартанский образ жизни. Садитесь, Трисс, довольно вам хлопотать. Я сейчас, минутку…

Он вышел. Беатрис села и затихла с отрешенным видом, словно к чему-то прислушиваясь, закрыв глаза и сцепив пальцы на коленях, потом порывисто встала, поправила отогнувшийся угол портьеры, заглянула в гостиную. Там ее внимание привлекли два канделябра на каминной доске – свечи не были обожжены, – видимо, канделябрами никогда не пользовались. Беатрис унесла их в столовую и, ломая от торопливости спички, зажгла все шесть свечей. Она едва успела выключить свет и сесть на место, щурясь на мягкое сияние чуть колеблющихся огоньков, как вернулся Жерар.

– Браво, Трисс, – сказал он в дверях, – отличная мысль!

– Не правда ли? – сдавленным голосом отозвалась Беатрис, не оборачиваясь.

– А моя дополняет вашу, – подойдя к столу, Жерар поставил между канделябрами бутылку с серебряным горлышком. – Между прочим, это французское… Не в обиду вашей стране будь сказано, я до сих пор не уяснил себе разницу между здешним шампанским и сидром.

– У нас в торжественных случаях больше принято пить сидр.

– Кощунство, Трисс, настоящее кощунство, – весело говорил Жерар, сдирая с бутылки фольгу. – Заменять вино сидром, где это видано…

– Да, конечно…

Жерар бросил на нее через стол быстрый взгляд и снова занялся бутылкой.

– Ну что ж, Трисс, давайте-ка раскладывайте по тарелкам наш скудный по моей вине ужин, я уже открываю.

Ее взгляд не сразу оторвался от свечей и скользнул на руки Жерара, осторожными движениями расшатывающие пробку. Руки артиста – худые, сильные, с длинными пальцами…

– Джерри, – испуганно спросила вдруг она, – а ваше кольцо…

– Кольцо? – Жерар распрямил пальцы и, вскинув брови, озабоченно присвистнул. – Черт возьми… Неужто потерял?..

– Вы его не оставили в туалете?

– Нет… Сейчас я припоминаю, что, когда мылся после возвращения, его уже не было… – Он нахмурился. – Обидно… Это был подарок жены.

– Может быть, оно где-нибудь здесь? – с надеждой спросила Беатрис.

– Да нет, вряд ли… Нет, это, очевидно, во время наших скачек, – покачал головой Жерар. – Жаль. Ну что ж, как говорится, никогда не оплакивай потерянного. Кто-нибудь найдет – на счастье… – Он усмехнулся и снова принялся расшатывать пробку.

– Мне очень жаль, – тихо сказала Беатрис. – Я оказалась невольной виновницей, Джерри. Ваша жена мне этого не простит…

– Глупости, какая вы виновница. Значит, ему суждено было потеряться именно сегодня, и все тут. Ваш бокал, Трисс.

Беатрис подставила бокал, щурясь на неяркую игру теплого света в золотистой струе. Потом она подняла голову и посмотрела Жерару в глаза:

– Джерри, я пью за наше знакомство…

…О боже, пусть он ответит: «И за то, чтобы оно оказалось долгим». Если он так скажет, все будет хорошо…

– Я тоже. Ну, за нашу мимолетную встречу, Трисс…

Ее бокал на секунду замер в воздухе, потом она зажмурилась и выпила вино до дна.

…Какой неуютной кажется сейчас эта комната… Нельзя было зажигать свечи, она для них слишком велика, свечи хороши в небольшой комнате, или уж их должно быть очень много, а сейчас кругом мрак, по всем углам, и только здесь маленький теплый островок света… Только не поднять глаз – не встретиться взглядом…

Мрак за окнами, мрак у тебя за спиной. А между тобою и Джерри – бездна, обманчиво сияющая темным зеркалом полированного дерева. Темно-вишневое, оно кажется прозрачным, и опрокинутые отражения канделябров горят где-то в непостижимой глубине, на дне разверзшейся у ее ног пропасти. Всмотрись – какой красный огонь у этих свечей, как кровь… Кровь, опрокинутые свечи – древний обряд проклятия… Где-то у Данте…

– Налейте еще, – быстро сказала она, протягивая пустой бокал.

– Не боитесь? – улыбнулся Жерар. – Впрочем, шампанское не так опасно… Что это – гром?

Он оглянулся на окна, где вздувались и опадали белеющие в темноте занавеси. Снова послышался далекий глухой рокот.

– Да, идет гроза, – кивнул Жерар, разливая вино по бокалам. – Когда же это успели собраться тучи, кажется, все небо было ясным…

– Нет, с юга находили, – сказала Беатрис, – я уже заметила, когда мы возвращались. На юге не было звезд.

– Ну ничего, может, пройдет стороной.

– Нет, Джерри, не пройдет…

– Почему вы думаете? – удивился Жерар.

– Не знаю. – Беатрис пожала плечами. – Когда на тебя идет гроза… не нужно надеяться, что она пройдет стороной. Выпейте за мое счастье – хорошо, Джерри? А я – за ваше.

– Хорошо, Трисс, выпьем друг за друга. Только давайте-ка подойдем к окну…

Беатрис встала из-за стола и вместе с Жераром подошла к окну, держа в руке налитый до краев бокал. Сильно похолодавший ветер вздувал и крутил занавеси, в темноте ровно шумели эвкалипты, и их неясные очертания то и дело на миг вырисовывались на фоне мертвенного сияния далеких зарниц. Пахло близким дождем и осенью.

– Ну, Трисс… – сказал Жерар тем тоном, каким говорят на перроне или на пристани, – будьте счастливы…

Он залпом выпил ледяное вино и взмахнул рукой. Мрак отозвался хрупким звоном.

– Спасибо, – шепнула Беатрис. – Будьте счастливы и вы, Джерри…

Второй бокал полетел в ночь.

– Как свежо стало, – заметил тихо Жерар. – Странно, днем была такая погода, да и весь вечер…

– Все меняется, Джерри, рано или поздно. Я хотела спросить – у вас инструмент настроен? Я сыграю, если вы не против…

– Что вы, Трисс, разумеется… Я не знаю, в каком состоянии рояль, – по правде сказать, никогда к нему не подходил… Давайте посмотрим.

– Вы играете?

– О, – Жерар сделал неопределенный жест. – Почти нет. Когда-то играл, но с тех пор… Минутку, я включу свет в гостиной.

– Не нужно, отнесите туда свечи.

Беатрис прошла в гостиную, к поблескивающему в темноте роялю, села на банкетку, подняла крышку клавиатуры. Вошел Жерар с канделябрами в руках, по стенам побежали ломаные тени. «Сюда», – кивнула Беатрис, пробуя клавиши.

– Ну как, можно играть? – спросил Жерар, поставив на рояль свечи и садясь в кресло поодаль.

– Можно…

– А как вам звук?

Беатрис пожала плечами.

– Понимаете, мне после моего инструмента всякий другой кажется глухим… У меня дома концертный «Стейнвэй», единственная фамильная драгоценность… если не считать папиной библиотеки. Но ваш, кажется, ничего…

– Что же вы мне сыграете?

Она провела рукой по клавишам.

– Я сыграю то, что хотела бы оставить вам на память… о нашей мимолетной встрече. Слушайте, Джерри.

Более близкий раскат грома заглушил вступление – тихое, словно нерешительное. «Четырнадцатая соната», – подумал Жерар со смутным ощущением шевельнувшегося в душе беспокойства. Почему именно эта – ведь Беатрис не может не понимать…

Она-то понимает, ответил ему внутренний голос, ты сам должен видеть – она все понимает, поэтому она и выбрала эту вещь. Но в таком случае что это – исповедь, признание?

Тихая задумчивость первой части, неопределенная еще юная мечта о счастье, пронизанное нежной грустью предчувствие сменяются беззаботным аллегретто второй. Светлые, радостные ноты звенят в комнате, но ведь за окном грозовой мрак, озаренный мертвенным пламенем зарниц. И ничего больше. В нашей встрече нет радости, нет и не могло быть. И то счастье, о котором вы сейчас рассказываете – может быть, веря и надеясь, – оно не для нас с вами, поймите это, Трисс. Поймите это, пока не поздно!

Но было уже поздно. Когда первый трагический аккорд взорвал мираж счастья, Жерар зажмурился от рванувшей сердце острой боли, с ужасом осознав свою непоправимую ошибку. Теперь ты понимаешь, о чем играет Беатрис? Теперь ты видишь, что не имел права оставлять ее здесь и рисковать тем, что случилось? Ведь это ее исповедь – ее рассказ о себе… Что ты наделал, что ты наделал…

«Остановитесь, Трисс!» – чуть было не крикнул Жерар и, открыв глаза, увидел ее озаренный колеблющимся пламенем свечей профиль, закушенные губы и блеснувший след на щеке. Да, уже не остановишь.

Лунная соната? Четырнадцатой Трагической следовало бы ее назвать, – ведь это о трагедии гремит рояль, о смертной муке обреченной любви, о страдании любящих без надежды. Торопливая, словно задыхающаяся мольба сменяется взрывом отчаяния, мелькнувшее воспоминание о прошлом – криком ужаса перед будущим. «То, что я хотела бы оставить вам на память…» А еще вчера она казалась ребенком! Не нужно, Трисс, остановитесь хоть сейчас – это будет страшнее с каждой минутой, остановитесь ради всего святого…

Удар грома взорвался где-то над самой крышей. На секунду показалось, что рушится весь дом. Потом наступила тишина. Жерар вытер со лба холодный пот и открыл глаза – Беатрис беззвучно плакала, прижавшись щекой к клавиатуре.

Деревья во мраке шумели тревожно, как всегда перед грозой, почти сливаясь, полыхали зарницы, бледное восковое пламя свечей металось под ветром, готовое вот-вот оторваться и улететь в ночь. Беатрис продолжала плакать отчаянно и беззвучно; и то, что она не стыдилась своих слез, и то, что Жерар продолжал молча сидеть в своем кресле, не пытаясь ее утешить, – создало между ними такую близость, какой не могли бы создать никакие слова.

Слов и не было. Ни одного слова не было сказано ими с того момента, как Беатрис положила руки на клавиши. Она долго плакала, потом постепенно затихла, но не трогалась с места и продолжала сидеть за роялем, держа руки на коленях и остановившимися глазами глядя перед собой в полыхающий зарницами мрак. Жерар тоже словно окаменел в своем кресле. Оплывали свечи, их огни трепетали теперь уже совсем низко, часы пробили двенадцать, потом час. Свечи догорели и стали гаснуть одна за другой. Осталась единственная – ее крошечный синий огонек долго бился в пустой чашечке подсвечника, поднимался и падал, изнемогая в неравной борьбе с ночью. Наконец умер и этот.

Непрерывно – то близко, то далеко – тяжкими волнами плыл гром. Комната освещалась то мертвенным сиянием зарницы, то беспощадным огнем молнии, от которого лицо Беатрис становилось гипсовой маской, а пустые канделябры перед нею вспыхивали острым серебряным блеском.

Почувствовав вдруг, что это не может продолжаться ни одной минутой, ни одной секундой дольше, Жерар вскочил с кресла и, бросившись к двери, нащупал кнопку выключателя. Так же торопливо, точно боясь чьего-то вторжения, он позахлопывал створки окон и задернул шторы, и только после этого посмотрел на Беатрис.

Она ответила ему коротким, тотчас же ускользнувшим взглядом и отвернулась.

Жерар кашлянул, собираясь что-то сказать, но промолчал и снова опустился в свое кресло, сжимая в ладонях голову. Прошло еще несколько минут.

– Я пойду спать, Джерри… – сдавленным голосом и с видимым усилием сказала Беатрис, поднимаясь из-за рояля.

– Да, поздно… Покойной ночи, Трисс.

– Покойной ночи…

Она прошла мимо него, не глянув и не подняв головы, и бесшумно скрылась за портьерой.

Хлынувший перед рассветом дождь лил до самого обеда, то усиливаясь, то затихая. Низко над растрепанными ветром эвкалиптами шли тучи – тяжелые, набухшие ливнем. В комнатах «Бельявисты» было холодно и неуютно.

Впоследствии Жерар никак не мог припомнить, о чем говорили они с Беатрис в то утро и говорили ли вообще. Во всяком случае, встретились они молча. Жерар, сам едва державшийся на ногах, взглянул на лицо Беатрис – осунувшееся после бессонной ночи, с обведенными синевой глазами и пустым ускользающим взглядом – и ничего не сказал. Лишь минуту спустя, опомнившись, он пробормотал что-то насчет испортившейся погоды, так и не пожелав ей доброго утра. Не в силах оставаться без дела, он усадил ее в гостиной с кипой французских журналов и пошел готовить завтрак. Потом они сидели за столом – так же молча, не глядя друг на друга и почти не притрагиваясь к еде. Жерар, чашку за чашкой, пил крепчайший кофе и чувствовал, что нервное напряжение начинает трясти его подобно приступу тропической лихорадки.

Из-за портьеры, отделявшей столовую от гостиной, в тишине явственно доносился звонкий ход каминных часов, с каждым ударом маятника приближая разлуку. Непереносимо было вспоминать вчерашний день, когда впереди было еще столько времени, непереносимо было думать о завтрашнем дне, даже о сегодняшнем вечере, когда он вернется сюда без Беатрис, будет ходить один по опустевшему дому и видеть вещи, к которым она прикасалась, кресло, в котором она сидела, книги, которые она перелистывала…

После полудня дождь кончился, в быстро увеличивающихся разрывах между тучами засияла ослепительная синева. Жерар предложил поехать покататься в ближнюю рощу. Беатрис медленно вела машину по размытой дороге, косые лучи солнца, пронизывая голубоватый туман испарений, падали между стволами громадных деревьев в длинных лохмотьях отстающей коры, пахло дождевой свежестью и эвкалиптами. В одном месте, несмотря на предосторожности, они все же застряли – машина начала буксовать. Жерару пришлось вылезть в грязь и собирать ветки. Беатрис, закусив губы, нервно рвала рычаг скоростей, пробуя сдвинуть тяжелый лимузин с мертвой точки; наконец ей удалось выбраться задним ходом.

В «Бельявисту» они вернулись уже после пяти. Жерар, мокрый и заляпанный грязью, пошел приводить себя в человеческий вид. Когда он вернулся в гостиную, часы на камине звонко пробили шесть раз.

– Джерри… – тихо сказала Беатрис, не глядя на него, – я думаю, мне лучше было бы… Боюсь, мисс Пэйдж может вернуться раньше меня и позвонить Инес. В конце концов, все равно… Часом раньше или часом позже…

– Разумеется, Трисс, – спокойно ответил Жерар. – Это не имеет значения. Вы готовы? Если хотите, попрощайтесь с Макбетом, я пойду заправлю машину.

Он вышел. Беатрис пустым взглядом обвела комнату, увидела подсвечники на рояле – выгоревшие до конца, в застывших наплывах воска. Так выгорела в эту страшную ночь и она сама. Боже мой, если только он скажет хоть одно слово, если спросит: «Когда мы увидимся?» – но он никогда этого не скажет, никогда не спросит. А ведь теперь все зависит от него! В ней самой уже ничего не осталось – ни чести, ни чувства долга, ни простого самолюбия… Только любовь, только ее запретная и обреченная любовь, обрушившаяся на нее подобно горной лавине…

Вернулся Жерар, неся картину в узкой черной раме.

– Вот, Трисс, – сказал он глухим голосом. – Возьмите это на память… Вам она понравилась, я тоже считаю ее лучшей из всего, что написал…

Он повернул полотно, Беатрис увидела «Отъезд из Вокулёра».

– Спасибо, Джерри, – просто сказала она. – Лучшего подарка вы не могли мне сделать. Идемте…

Всю дорогу они молчали. Машину вел Жерар, Беатрис сидела рядом с ним в спокойной позе, глядя прямо перед собой сухими блестящими глазами. Перед мостом Хенераль Пас он притормозил и покосился на нее.

– Как, собственно, нам ехать?.. Вы говорили, что живете на Окампо, – где это?

– Это недалеко от зоологического… – Беатрис кашлянула, словно у нее пересохло в горле и было трудно говорить. После секундной паузы она, не глядя на Жерара, продолжала ровным, бесстрастным тоном, словно давая указания шоферу: – Сейчас выезжайте наверх, налево до авеню Дель-Техар. Там свернем вправо. Вы знаете улицу Монро? По ней выедете на Кабильдо и поедете до Пласа Италиа. А там я скажу.

Жерар молча кивнул. Синий «манхэттэн» поднялся на автостраду и в густом воскресном потоке машин помчался в сторону реки. После дождя было сыро, бензиновый перегар мешался с запахами мокрой травы, влажные сумерки опускались на столицу. Кое-где по сторонам автострады загорались первые, неяркие еще росчерки цветных реклам.

– Следующая направо будет Дель-Техар, – тихо сказала Беатрис.

Воскресное безлюдье предместий, старые пальмы на Монро, широкая, ярко освещенная авеню Кабильдо с ее немецкими ресторанчиками и пивными – «Мюнхен», «Цум Цеппелин», «Цум блауэн Донау» – потом прогрохотавший над головой поезд Тихоокеанской железной дороги и конная статуя Гарибальди на Пласа Италиа. Лязгающая музыка из баров, толпа перед подъездом кино, освещенные указатели над спуском в подземку, убегающая вдаль двойная цепочка фонарей. Жерар обогнул площадь против часовой стрелки и нырнул в темный туннель авеню Лас-Эрас, между стенами высоких деревьев зоопарка и ботанического сада.

– Уже близко… – Голос Беатрис прозвучал безжизненно. – Джерри… остановитесь где-нибудь здесь, пройдем пешком…

Жерар свернул к тротуару и, заглушив мотор, обошел машину и помог выйти Беатрис.

– А здесь теплее, – заметил он, доставая с заднего сиденья картину.

– Да…

Они долго шли по тихим тенистым улицам, вдоль низких оград особняков; движения здесь не было, лишь раза два мимо них с достоинством прошелестело что-то черное и сверкающее. Прохожих не было и подавно.

– Мы пришли, Джерри, – тихо сказала вдруг Беатрис, останавливаясь перед увитой глициниями решеткой. Она подошла к ржавой калитке и попыталась повернуть ручку.

– Заперто… Мисс Пэйдж еще не вернулась… – Она раскрыла сумочку и поднесла ее к лицу, разыскивая ключи.

– Зайдите, Джерри, – сказала она так же тихо, не глядя на Жерара, и вложила ключ в замочную скважину.

Жерар прошел в отворившуюся со скрипом калитку. Уличные фонари освещали заросший плющом верхний этаж серого каменного дома, повернутого фасадом во двор, перпендикулярно тротуару. Они поднялись по ступенькам высокого крыльца, Беатрис пошарила рукой в темноте, и вверху под навесом вспыхнул пыльный фонарь, тускло осветив массивные каменные столбы подъезда и резную, давно не крашенную дверь с позеленевшими львиными мордами.

– Осторожнее, Джерри, – тихо сказала Беатрис, входя в холл. – Здесь очень темно… и нет лампочки. Постойте, я сейчас…

Ее голос удалился, потом Жерар увидел ее в желтом электрическом освещении, стоящую на площадке широкой полукруглой лестницы с истертыми мраморными ступенями.

– Поднимайтесь сюда, Джерри…

Они прошли слабо освещенный отблеском уличных фонарей пустой зал с неровным скрипучим паркетом, гулкий сводчатый коридор; Беатрис открыла одну из дверей и щелкнула выключателем.

– Вот моя келья, входите…

Жерар вошел со странным чувством робости. «Келья» была большой, с высоким лепным потолком, выцветшими штофными обоями, на которых нельзя было разобрать рисунка, двумя большими окнами и стеклянной дверью – по-видимому, на балкон. Великолепный рояль красного дерева, старинный секретер с инкрустациями и два готических кресла тисненой кожи явно не гармонировали с простыми книжными стеллажами, недорогим письменным столом и узенькой кроватью, перед которой лежала вытертая пятнистая шкурка. Над кроватью висели распятие и хорошая репродукция Сикстинской мадонны, над столом – пестрый вымпел, очевидно какой-нибудь лицейской спортивной команды, и чья-то фотография. Осторожно ступая по рассохшемуся узорному паркету, Жерар прошел к столу и прислонил картину к стене.

Беатрис бросила на кровать сумочку и перчатки.

– Почему вы не сядете, Джерри? – спросила она тихо.

Жерар продолжал стоять, перебирая книги на столе. «Записки о галльской войне», латинская грамматика, «Введение в философию» Жака Маритэна. Он мельком взглянул на фотографию – это была увеличенная копия той, что показывала ему Беатрис.

– Джерри… Я хотела вас попросить – я принесу молоток и гвозди, и вы повесьте картину сами… Вот здесь над полками…

– Хорошо, Трисс…

Картина была повешена.

– Спасибо, Джерри… Угостить вас чем-нибудь? Хотите чаю? Некоторые европейцы любят чай, мы с папой тоже научились – от мисс Пэйдж… Выпейте чаю, Джерри, я так долго была вашей гостьей… – Она попыталась улыбнуться.

– Нет, Трисс. Я пойду… Нехорошо, если ваша мисс Пэйдж вернется, пока я буду здесь.

– О, это не имеет значения…

Они опять замолчали. За приоткрытой стеклянной дверью жестко скреблись листья пальмы. Где-то в стене треснуло рассыхающееся дерево.

– Я пойду, Трисс, – хрипло сказал Жерар. – Мне…

Голос его прервался. Он взглянул на Беатрис – ее поднятое к нему лицо с остановившимися глазами стало бледнеть – и, круто повернувшись, большими шагами пошел к двери.

– Джерри! – выкрикнула она отчаянно, опомнившись минутой позже. – О, Джерри!

Она догнала его на полукруглой лестнице холла. Он обернулся – Беатрис, задыхаясь, замерла несколькими ступенями выше, схватившись за край холодного мраморного парапета.

– Джерри… – шепнула она одним дыханием и поднесла руку к груди.

– Ступайте наверх! – крикнул он яростно. – Слышите – не смейте ни одного шага…

Он бросился вниз, прыгая через две ступени. Нестерпимо громко прогремели через холл его удалявшиеся шаги, потом в темноте на один миг очертилась светлым прямоугольником распахнутая и с грохотом захлопнувшаяся дверь. И наступила тишина – дремотная тишина старого дома, необъяснимые шорохи, потрескивание рассыхающегося дерева, мерный стук маятников. Ловя воздух открытым ртом, Беатрис опустилась на ступеньку и прижалась лицом к холодным каменным завиткам.

4

За стеной бешено грохотала темпераментная кубинская румба – классическая «Кариока» исполнялась в ускоренном, сумасшедшем темпе, почти срывающемся на буги. Возле железной лестницы шеренга причудливо разодетых хористок, ожидающих сигнала на выход, репетировала под руководством суетливого толстяка нечто вроде чечетки или канкана. Толстяк в пестрой гавайке отчаянно жестикулировал, хватался за голову, то и дело утирал платком блестящий от пота лоб и кричал задушенным голосом: «Больше согласованности, девочки, больше синхронности! Что вы со мной делаете, ай-ай-ай-ай…» Девочки усердно работали ногами, одни с серьезным видом, другие смеясь, гримасничая и показывая толстяку язык.

Беба, не держась за поручень, взбежала по гремящим ступенькам. Наверху, в коридоре, тоже было шумно – взад и вперед сновали камеристки, гримеры, окончательно очумевший помощник режиссера орал на группу статистов. Перед афишей с портретом знаменитого танцора Камачо голая девушка в трико из рыболовной сети и венке из водорослей ела сандвич и при помощи гримировального карандаша старательно украшала знаменитость ослиными ушами. Оглянувшись на Бебу, ундина показала великолепные зубы и сказала что-то по-португальски, подмигнув на портрет. «Не понимаю», – улыбнулась Беба, пожав плечами, но тоже подмигнула с одобряющим видом.

На белой двери блестела табличка «Линда Алонсо». В свое время, когда Беба пыталась танцевать в Театре обозрений, ее предельной мечтой было – достичь «звездной» категории, получить ангажемент в Майпо и иметь персональный «камарин»[45]45
  Camarin – артистическая уборная (исп.).


[Закрыть], на двери которого была бы такая вот табличка с ее именем. Вспомнив это, Беба задумчиво улыбнулась – как немного ждала она тогда от судьбы…

Линда в пушистом белом халате – она, очевидно, только что вернулась со сцены – сидела перед широким зеркалом, ватой и вазелином снимая с лица боевую раскраску. Увидев в зеркале вошедшую подругу, она кивнула ей, не оборачиваясь, и сказала что-то возившейся в углу камеристке.

– Как прошло выступление? – спросила Беба, присаживаясь.

– Как всегда… Страшно устала. Подожди минутку, я сейчас… А ты чем занималась?

Беба прищурилась от слишком яркого света обрамляющих зеркало ничем не защищенных ламп.

– Да так… Немного покаталась по авениде Варгас, вечером там очень красиво… И никак не могла договориться с шофером. Странно, вроде такой похожий язык, а никто тебя не понимает.

– О, я его освоила быстро. Сейчас приедет Жозе со своими приятелями, он сегодня тащит нас на какой-то прием в АБИ, с газетчиками. Я дала согласие за тебя.

– Ты знаешь, мне что-то совершенно не хочется никуда сегодня ехать, – огорченно сказала Беба. – Я думала, ты сразу из театра поедешь домой…

– Ну, милая моя, раз уж приехала в Рио, изволь развлекаться. Завтра я свободна, обещаю болтать с тобой хоть целый день. Запремся, снимем трубку с телефона и будем отдыхать по-настоящему. А сегодня уж ты меня не подводи.

Беба вздохнула и, заглянув в зеркало, поправила прическу.

– Я себя неважно чувствую, – капризно сказала она. – Слушай, Линда, а этот Хосе – кто он, собственно, такой?

– Жозе Перейра… – Линда прикрыла глаза, осторожными движениями снимая с век зеленые тени. – Как тебе сказать… Он служит в концерне Матарасо… – Она пожала плечами, отыскивая что-то среди баночек и флаконов. – На довольно солидном посту, если судить по его образу жизни. Впрочем, может быть, он еще играет на бирже, или спекулирует, или содержит пару притонов. Не знаю, беби, здесь в Рио человек может заниматься чем угодно. Он не говорит – я не спрашиваю, это лучшая система. Знаю только, что одевается он лучше, чем кто-нибудь, у него шикарная квартира в Сан-Пауло на авениде Ипиранга и вилла здесь, в квартале Леблон. Кроме этого, он щедр и вполне устраивает меня как мужчина. Остальным я не интересуюсь. Ты, конечно, это осуждаешь?

– Нет, что ты…

– Ну, положим. Вся беда в том, беби, что мне не встретился в жизни такой человек, как твой Херардо. А в нашем положении кто сказал «а», должен рано или поздно сказать и «б». Ты просто вытащила счастливый билет… Только не умеешь им пользоваться.

– Линда, – укоризненно сказала Беба, указав взглядом на камеристку.

– Она почти не понимает по-испански. Смотри, беби, ты слишком много начинаешь требовать от жизни… На твоем месте я не задумываясь вышла бы за него замуж. В конце концов, что делается у него на сердце – не все ли равно…

– Представь себе – нет! – вспыхнула Беба.

– Ладно, я не так выразилась, не придирайся. Я хочу сказать, что если он относится к тебе так, как ты рассказываешь, то глупо с твоей стороны отказываться от свадьбы только потому, что он, видите ли, не пылает любовью! Где ты ее в наше время видела, эту любовь?

– Я не хочу его связывать, – упрямо сказала Беба, – не хочу, чтобы он когда-нибудь пожалел о своем решении.

– Ладно, это ты мне уже говорила десять раз. И я тебе тоже скажу, в одиннадцатый: смотри, как бы о своем решении не пришлось жалеть тебе…