Текст книги "Застава «Турий Рог»"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц)

– Думаете, я пущу в ход эту штуку? Ошибаетесь, самурайский меч негоже поганить о навозного червя. Обойдемся другими средствами. Ну-ка, держите его!

Солдаты притиснули пленника к шершавому стволу дерева, Маеда, подняв с земли длинное и тонкое птичье перышко, сунул его китайцу в ноздрю и легонько пощекотал раз, другой, третий. Пленник яростно затряс головой, оглушительно чихнул, солдаты захохотали: не нравится!

– Крепче держите, болваны!

Маеда вращал перышко – старательно, долго, пленник извивался, рвался из рук, тоненько взвизгивал. Переводчик монотонно задавал ему одни и те же вопросы, но ответов не получал. Наконец Маеда это надоело; бросив перо, он выхватил меч. Солдаты снова отпрянули; Маеда примерился, замахнулся, пленный смотрел на него не мигая, в упор. Пробормотав ругательство, Маеда вложил меч в ножны, шелковым платком промокнул мокрое лицо, вытер шею.

– Жарко. Не мешает освежиться. – Маеда что-то негромко сказал унтеру, тот осклабился, убежал, вскоре вернулся с бачками бензина.

– Зачем так много? Достаточно одного. Лей!

Унтер опрокинул бачок над головой пленника, Маеда повернулся к переводчику.

– Надеюсь, теперь он заговорит?

Переводчик произнес несколько быстрых фраз, но китаец молчал. Маеда пожал плечами.

– Что ж… У кого есть спички?

Вспыхнул чадящий факел. Солдаты оцепенели, вихревое рыжее пламя, раздуваемое легким ветерком, гудело. Повисла удивительная тишина. Но вот из огненного клубка донесся пронзительный крик, он повторился дважды и оборвался… Молоденький солдат, побелев, ткнулся в горячий песок, другой изогнулся, сотрясаясь от рвоты…

Вечером у костра Маеда Сигеру доверительно говорил молодым солдатам:

– Можете гордиться. Япония – единственная страна, где существует культ самураев. Он пришел к нам из глубины веков. Мы люди необычные, лишенные обузы, именуемой «человеческие чувства». Понятия «страх», «ненависть», «тщеславие», «сожаление» для нас пустые слова. Мы воины, война наша профессия, притом любимая. Наш древний свод заповедей «Буси-до» дозволяет самураям все: самурай должен быть хитрым, коварным, жестоким. Цель должна достигаться любыми средствами, даже низменными, важен конечный результат. А смерти бояться не надо. «Буси-до» требует в делах повседневных постоянно помнить о ней, и тогда перестаешь ее страшиться. Страх – чувство постыдное, нужно бесстрашно идти на врага…

– А если враг победит?

– В таком случае самурай умрет с улыбкой на устах!

– Простите, господин лейтенант. Но не бояться смерти – разве это возможно?

Маеда Сигеру снисходительно улыбнулся, достал из полевой сумки маленькую книжку в кожаном переплете.

«День за днем самурай устремляет все помыслы к смерти, рассчитывает, где может его застигнуть смерть, воображает наиболее эффектный способ смерти, сосредоточивает свой дух и разум исключительно на мысли о смерти. Хотя это, возможно, и кажется трудным делом; если действовать согласно указанному правилу, не будет ничего невозможного и успех придет».

– А если кто-нибудь окажется не в силах выполнить требования «Буси-до»?

– Такого ждет медленная смерть. Но должен вам сказать, что о слабодушных самураях я никогда не слыхал.

– А почему самураи всегда побеждают? Так, по крайней мере, пишут в книгах? – спросил щуплый солдатик в очках.

– Самурай, лишенный страха смерти, воспринимающий смерть как нечто естественное, то есть абсолютно бесстрашный, будет намного сильнее любого противника, над которым довлеет инстинкт самосохранения, тот же страх…

– Я слыхал, что самураи истребляют пленных?

– Правильно. А зачем они нужны? Жизнь врага ничего не стоит, поэтому самурай беспощаден. Враг должен быть уничтожен, на то он враг. Никакой пощады – вот наш принцип. Справедливости ради отмечу, что столь же беспощадны самураи к себе. В случае неудачи, проигрыша, поражения – харакири. Только харакири, – Маеда Сигеру глотнул виски из трофейной фляжки, сплюнул. – Вы сегодня получили маленький урок. Некоторые носом воротили, один вояка даже в обморок упал. Слюнтяи! Эй, парень! Похоже, тебе снова не по себе? Стыдись! Не надо бояться крови, не надо бояться смерти. Кстати, самураи тоже не сразу этого достигают, они учатся, тренируются на трупах. В прошлом разрешалось упражняться на нищих и бездомных, это узаконивал специальный эдикт Хидзёси о праве на «пробу меча».^[81]

– А что он кричал? Тот… из костра?

Маеда удовлетворенно прищелкнул пальцами, он ждал этого вопроса, но отвечать не торопился.

– Не понимаешь, что ли? Вопил от боли.

– Взывал о помощи к своим идолам.

– Нет, он не молился, – многозначительно произнес Маеда. – Он славил китайскую Красную Армию.

– Это красный?!

– Он – коммунист. А коммунисты – достойные противники… – Прознай командование об этом разговоре, лейтенанту не сносить головы, но у него на сей счет были свои соображения: солдат должен знать своего врага, лишь в этом случае он сумеет его одолеть.

Нет, не прост был Маеда Сигеру, далеко не прост!

Полковник Кудзуки высоко ценил капитана Сигеру и нередко с ним советовался. Сегодня они вместе обсуждали поведение нового агента: князь явно не спешил выполнять свои новые обязанности.

– Господин Горчаков упирается, но мы тоже упрямы, а игра стоит свеч. В принципе российские эмигранты – неплохой материал, многие из них состоят в организациях, родственных нам по духу, например в «Русском фашистском союзе», а наш подопечный числится сразу в двух – в РФС и у генерала Кислицына в «Бюро русских эмигрантов».

– Организация Кислицына давно под нашим контролем.

– Она неплохо зарекомендовала себя, однако следует подстраховаться. Я уверен, что и господин Горчаков станет послушным исполнителем наших приказов. Он сломлен, и это ваша победа, Маеда-сан.

– Вы преувеличиваете мои скромные заслуги. Я всего лишь точно выполняю ваши указания.

– Скромность украшает воина. Важно, что в группе Горчакова есть наши осведомители. Высветим ее изнутри. Осторожность не повредит.

VI

ПЕРЕД БРОСКОМ

Машина ныряла в распадки, спугивая длиннохвостых фазанов. Сидящий рядом с шофером Лещинский восхищался красотой ярких птиц. Когда остановились поразмяться, Горчаков спросил Жихарева:

– А этого фазана зачем взяли?

– Пригодится. Юноша способный, закончил Пекинский университет, в совершенстве владеет китайским, знает многие диалекты.

– Кладезь. Но, насколько мне известно, мы собираемся не к китайцам…

– Не ворчите, князь. Еще благодарить будете. В нашем отряде не только русские, как говорится, всякого жита по лопате – переводчик нам понадобится.

– Предстоит нелегкое испытание. Как этот птенец поведет себя в сложных условиях? Не запросится ли домой, к мамочке? А она будет далеко.

– Признаюсь, поначалу я тоже сильно сомневался, стоит ли включать его в группу, однако деловые соображения вынудили принять это решение – другого подходящего человека не нашлось.

– Оскудела, оскудела русская земля…

– Харбинская, с вашего позволения…

Подошел Лещинский с охапкой полевых цветов.

– Господа, колокольчик! Как на китайских пагодах.

– Колокольчики остались в России, а эта дрянь даже не пахнет, – буркнул Горчаков.

– Простите, но я никогда их не видел, – смутился Лещинский. – Я здесь родился; но я еще увижу русские колокольчики. И ромашки. И березки. Полной грудью вдохну запах родимых полей!

Горчаков отвернулся: если и остальные участники акции подобны этому восторженному мальчишке, дело плохо.

База находилась в глухом лесу, укрывавшем ее от нескромных взглядов. У полосатого шлагбаума часовой-японец вскинул в приветствии винтовку с плоским ножевым штыком; из караульного помещения вышел офицер в мундире с полупогончиками на узких плечах, отдал честь, тщательно проверил документы.

В кабинете начальника базы, предупредительного японца в штатском костюме, был накрыт стол. После завтрака все направились в соседний, барачного типа дом, где ожидали участники операции – рослые, сильные люди с крепкими, обветренными лицами и решительным взглядом, в котором поблескивала скрытая насмешка. Горчаков с интересом присматривался к ним – любопытная публика!

Командовал этими людьми Лахно – пожилой лысый крепыш с вислым коршуньим носом. Горчаков медленно шел вдоль шеренги, смотрел пристально, оценивающе.

– Фамилии запоминать не нужно, князь, – сказал Жихарев. – Лахно они известны. С этими людьми он не раз бывал в переделках. Народец испытанный, проверенный, прошел огонь, воду, медные трубы и чертовы зубы. К коммунистам особой любви не питает.

Горчаков и Жихарев повернули обратно. Теперь стоявшие в шеренге казались Горчакову безликими.

– Каждый из них – яркая индивидуальность, – говорил Жихарев. – Правофланговый, например, классный подрывник. Лахно!

– Я! – Плешивый подкатился на кривых ногах, щелкнул каблуками.

– Господин Горчаков, командир вашей группы, интересуется личным составом. Что скажешь?

– А чего говорить? Сделаем, что прикажете. Казаки черту рога свернут, коли нужно.

– Служил? – спросил Горчаков.

– Так точно. Вахмистр…

– Георгиевский кавалер всех степеней, – с уважением добавил Жихарев.

– Молодец! Прикажи людям отдыхать. В девятнадцать ноль-ноль соберешь всех, потолкуем.

– Слушаюсь, ваше благородие!

Жихарев, Горчаков и Лещинский направились в соседнее помещение. За столом сидел японский унтер-офицер. Завидев вошедших, вскочил, козырнул и поспешно удалился. Жихарев сел на стул, Горчаков развалился в скрипнувшем кресле. Тонкий, как тростинка, Лещинский прислонился к подоконнику. Горчаков спросил, понравились ли ему новые знакомые. Не уловив иронии, переводчик замялся:

– Впечатления о них я еще не составил.

Горчаков и Жирахев рассмеялись.

– Составите, – заметил Жихарев. – Субъекты колоритные.

– Сюда идет довольно странная личность, – объявил Лещинский. – И даже две.

Вошел высокий китаец, голова повязана темным платком, за плечом – дулом к земле – английский многозарядный карабин, у бедра – деревянная колодка маузера, за поясом нож и револьвер, подсумки вспухли от патронов. Его сопровождал огромного роста детина в лисьем малахае^[82], обвешанный оружием. Лещинский содрогнулся: лицо великана было изглодано оспой, вместо носа бесформенный катышек^[83].

– Рад видеть вас, Господин Хо. Позвольте представить командира особого отряда господина Горчакова, – произнес Жихарев.

Китаец в платке протянул руку, растопыренные пальцы дрожали, под ногтями траурная кайма. Горчаков слегка поклонился. Китаец осклабился:

– Не бойся, хозяин. Проказы нет. Со мной можешь здороваться, а вот с ним, – он указал на верзилу, – не обязательно.

– Береженого бог бережет, – пробормотал Горчаков. – Вы знаете, что нам предстоит. Задача ясна?

– Нам заплатили. Сделаем, что прикажете.

– Хорошо. Сколько у вас людей?

– Мне заплатили за пятьдесят голов. Надо больше – пожалуйста. Готовьте деньги. Хунхузов в Китае как звезд на небе.

– Вооружение?

– Мало-мало… Винтовки, пистолеты, ручные пулеметы.

– Возьмете несколько ящиков гранат. Лещинский, запишите.

– Не надо, хозяин. Гранаты – пу шанго^[84]. Хунхуз нож любит.

– Боишься, Хо, твои молодцы подорвутся? – усмехнулся Жихарев.

– Мало-мало боюсь.

Обговорив детали, расстались. Господин Хо птицей слетел с крыльца. Безносый телохранитель подал ему стремя. Всадники, перемахнув шлагбаум, карьером вылетели на дорогу. Потрясенный Лещинский смотрел им вслед.

– Ну, мальчик резвый, кудрявый, влюбленный, впечатление составили?

– Это же самые настоящие бандиты!

– Ну и что же, наивное дитя? Не все ли равно кому бить красную сволочь?

– Деклассированные элементы. Люмпены…

Горчаков рассердился: маменькин сынок вообразил войну чем-то вроде парада – звенят шпоры, блестят ордена, сабли. Оборотная сторона медали ему неизвестна. И понятно: молод, в гражданскую был ребенком, а Горчаков уже командовал батальоном.

– Если вас не устраивает подобное общество, еще не поздно отказаться!

– Вам не дает так со мной разговаривать даже право командира! – вспыхнул Лещинский.

Горчаков махнул рукой – неврастеник.

– Собирайтесь, господа, – вмешался Жихарев. – Мы еще не со всеми познакомились. Поблизости находится подразделение…

– Не слишком ли вы щедры, господин полковник? Задачи у нас ограниченные, зачем столько людей? Это затруднит отрыв от преследователей, проникновение в тыл, маскировку.

– Ошибаетесь, князь. Эти люди пригодятся. Они местные, хорошо знают район, не раз бывали там, рейдировали, участвовали во многих акциях на границе. У всех родня в селах и хуторах…

– А драться они умеют? – допытывался Горчаков.

– Можете не сомневаться.

До начала операции оставались считанные дни. Горчаков уточнял план, согласовывал его с представителем японского командования, подолгу просиживал над крупномасштабной картой района, знакомился с разведданными, поступавшими из штаба Квантунской армии, читал донесения прикордонной агентуры. Просматривая разведсводки, хмурился: данные весьма приблизительные, но, что поделаешь, других нет. Приезжал Маеда Сигеру, был сух, деловит, немногословен, потребовал заявку на боеприпасы и вскоре отбыл.

Группе предстояло передислоцироваться в крепость Тун-Ян-Мо. Горчаков выпросил у Жихарева двухдневный отпуск и уехал в Харбин, ощущая неясную тревогу. Последнее время ему казалось, что Ми угрожает опасность.

Дома он выспался, переоделся и поехал в ресторан. Размышляя о скорой встрече с Ми, рассеянно просматривал меню.

– Значит, так, любезный. Салат из медуз^[85] с креветками. Коричневый соус. Бульон с тешей калуги, трепанги жареные с курицей, гляссе.

Официант исчез. К столу подошел Кудзуки в отлично сшитом светлом костюме. Горчаков обрадовался: не придется идти на явку. Одно это слово вызывало отвращение, противен был и луноликий Сигеру; хорошо, что полковник пришел один.

– Разрешите составить компанию? – Кудзуки сел, вытянул ноги, оперся на трость.

Горчаков залюбовался вещицей – рукоятка слоновой кости, тонкая резьба.

– Премиленькая, не правда ли, князь? Под старину, но сделана со вкусом. И досталась задешево.

– Красивая трость. Жаль, кость желтовата.

– Это не дефект. Цвет слоновой кости в определенной степени зависит от географических условий. Это несомненно индийский слон, у африканских бивни белые.

– Вот как?! Не знал.

– Индийские – азиаты, потому и желты, – подмигнул Кудзуки.

Сегодня он не походил на сухого, сдержанного офицера, перед Горчаковым сидел общительный, приятный интеллигент. Горчаков охотно поддержал шутливый тон японца.

– Надо полагать, полковник, африканские слоны тоже скоро пожелтеют. Ваша армия успешно продвигается вперед, побеждает…

– Африканские слоны могут жить спокойно, не тревожась за свои бивни. Им ничто не угрожает – данный континент в сфере интересов наших друзей-союзников.

– Насколько мне известно, – продолжал Горчаков, – интересы ваших друзей сейчас распространились на территорию, которая давно разжигает аппетиты императорской армии. Немцы на Волге. Не столкнутся ли ваши интересы?

– Россия велика. Поделимся.

Горчакова передернуло от такого откровения.

– Между прочим, полковник, это моя родина. И мне не безразлична ее судьба.

Кудзуки не обиделся.

– Ваша?! Нет, дорогой, она еще не ваша, вам только предстоит ее освободить. А уж потом как-нибудь договоримся: в тесноте, да не в обиде…

Горчаков мрачно молчал. Кудзуки потягивал ледяной оранжад^[86].

– Рапорт о результатах операции составите в двух экземплярах: генералу Пашкевичу и нам, разумеется, не ставя его об этом в известность. Все ценные сведения, которые удастся получить, и прочие интересные, на ваш взгляд, данные – в первую очередь нам. И без фокусов, поручик. Мы ваши друзья, а друзьям открывают сердце и душу. Нелегко об этом говорить, но я обязан предупредить вас: запомните, что я вам сейчас скажу. При малейшей недобросовестности, просчете с вашей стороны или иных, не отвечающих духу и букве нашего соглашения действиях за вас ответят другие. Поэтому будьте благоразумны, мы вам полностью доверяем, постарайтесь отплатить нам добром. Затребованное вами оружие, боеприпасы, снаряжение уже отправлено в крепость. Командование пограничных частей предупреждено. Все готово, князь. С богом!

Кудзуки попрощался и ушел, опираясь на трость. Горчаков задумчиво рисовал на скатерти замысловатый узор: «За ваш просчет ответят другие»…

Расплатившись, он вышел из ресторана. Надо что-то купить. Духи? Зонтик? Нет, нужен подарок иного рода – солидный, дорогой. Пройдоха Конфуций, помнится, предлагал свои услуги, правда, он тогда был в неловком положении, возможно, просто болтал. Впрочем, едва ли, коммерсанты не бросают слов на ветер в любой ситуации.

Полуденный зной еще не схлынул, и «Бамбуковый рай» был почти пуст. В дальнем углу Конфуций и пожилой китаец в скромной одежде ели палочками рис. Ресторатор засуетился.

– Десять тысяч лет жизни дорогому гостю! Такая честь! Садитесь, пожалуйста, я сам вас обслужу.

– Спасибо, сыт. Я к вам по делу.

– Рад служить вашей милости. Что пожелаете?

– Я хотел бы сделать дорогой подарок. Допустим, кольцо.

– С бриллиантами?

– Пожалуй.

– Подождите немного, господин. Я сейчас освобожусь.

Конфуций пошептался с китайцем, тот доел рис и ушел. Ресторатор сбегал в конторку, принес черную коробочку, осторожно открыл: на атласной подушечке лежало кольцо, ярко вспыхнул крупный камень.

– Полтора карата. На лепестках. Ажурная работа.

– Беру.

– Простите, господин, но я не назвал цену…

– Я же сказал – беру!

Горчаков любовался кольцом, Конфуций пересчитывал деньги.

– Восхитительно! – Человек за соседним столиком отложил газету.

Горчаков недовольно взглянул на него – одет с иголочки, массивные роговые очки, сигара.

– Извините мою назойливость, но вещь превосходная. Если не секрет, сколько вы заплатили?

– Семьсот китайских долларов.

– О! Старый мошенник здорово вас нагрел.

Конфуций подобострастно захихикал. Незнакомец угостил Горчакова сигарой, предупредительно срезал кончик. «Где я его видел, – думал Горчаков. – И голос как будто знакомый»

– Представляю очаровательную ручку, которую украсит это кольцо. Впрочем, я нечетко сформулировал свою мысль: золото, бриллианты, прочие драгоценности не что иное, как приложение, они лишь подчеркивают достоинства владельцев.

Незнакомец поклонился и, попыхивая сигарой, ушел. «Где я видел этого элегантного китайца? Где? За минувшие годы столько людей промелькнуло». Поначалу все китайцы казались Горчакову на одно лицо, позднее он понял, что китайцы столь же различны между собой, как и европейцы.

И вдруг Горчаков вскочил, отшвырнул стул.

– Да это же Господин Хо!

– Бог всемогущий! Вы его знаете? – Ресторатор испуганно оглянулся.

У Горчакова голова пошла кругом: главарь хунхузов, полудикий разбойник так трансформировался!

– Ну и клиенты у вас!

Но Конфуций уже овладел собой.

– Я всего лишь коммерсант, политикой не интересуюсь. А деньги всегда деньги. Сегодня вы, завтра он, послезавтра кто-то другой, а деньги у всех, – доверительно зашептал ресторатор. – Вы, очевидно, заметили человека, с которым я имел честь обедать, когда вы пришли? Вы даже представить себе не можете, кто он такой. И угадать не пытайтесь. Ни за что не угадаете.

– Не интригуйте, Конфуций. Кто же этот мистер?

– Он… Господин не выдаст меня властям? Красный китаец. Командир! Но для меня – простой торговец, у меня с ним неплохой бизнес, он платит деньги, и немалые. Умоляю, никому ни слова. Конечно, если господин все же решится отправить в царство теней старого Конфуция и сообщит в полицию, я вывернусь – документы у клиента безупречные.

Конфуций качнулся, пахнуло ханшином – дрянной китайской водкой. Нализался, старый болтун!

Горчаков шел по оживленной улице, свежая сорочка липла к телу. Навстречу текла пестрая толпа. «Где я, – думал Горчаков. – В какой стране? Проклятый Шейлок^[87], работает на китайскую Красную армию, водится с хунхузами лоялен к властям, вероятно, к тому же японский агент. Хорошенький симбиоз, черт побери!»

Прощание было грустным. Сияющие глаза Ми потухли. Горчаков обнял девушку.

– Ну, долгие проводы – близкие слезы, пора!

Он решил пойти пешком, чтобы немного успокоиться. Под ногами тихо шуршала листва, сорванная прилетевшим из пустыни суховеем. У подъезда склонился в молитве буддийский монах в оранжевом хитоне. Опять он! И всякий раз при встрече с ним что-то случается. Совпадение?! Но я обязан ему жизнью, подумал Горчаков, надо бы его отблагодарить, но как? Деньги он не возьмет… Горчаков бросил в деревянную чашечку для подаяний серебряный доллар, завернутый в стодолларовую купюру. Монах поднял бритую голову.

– Благодарю, сын мой. Только одариваешь напрасно: деньги для нас цены не имеют, деньги – зло.

– Побольше бы этого «зла»…

– Но есть нечто более худшее. Борьба против собственного народа.

Горчаков застыл.

Монах забормотал молитву, обтянутое пергаментной кожей лицо его было бесстрастно.

Кудзуки нажал кнопку звонка, на пороге вырос адъютант. Полковник приказал подать чай, включить вентилятор. Тихий, свистящий шелест убаюкивал, Кудзуки любил этот приглушенный звук, вспоминался отчий дом на высоком скалистом берегу моря, монотонное жужжание пчел в знойный полдень, тонкий запах цветущей сакуры, песчаные, припорошенные бело-розовыми лепестками дорожки, искусно подстриженные декоративные кусты, похожие на сказочных драконов… Вспомнилась недавняя поездка в Токио на совещание, домой удалось заскочить ненадолго, Кудзуки на свой страх и риск задержался на сутки – сына прославленного военачальника наказать не осмелятся. Так и получилось, начальство ограничилось вежливым упреком…

Упругим спортивным шагом шел Кудзуки к беседке, отец наверняка где-то здесь, пишет свои мемуары – что еще остается отставному генералу? Мать суетилась в комнатах, сын нагрянул неожиданно, ничего не приготовлено к встрече. Сгорбленная седая старушка, отдав распоряжения служанке, склонилась перед маленьким алтарем, истово благодаря богов.

Отец в традиционном кимоно, перехваченном широким поясом, походил на борца перед схваткой. Он приветствовал сына сдержанно, осведомился о здоровье, задал несколько вежливых вопросов, которые обычно задают человеку при встрече после долгой разлуки. Сын отвечал так же лаконично – оба военные…

Японцы любят детей, крепки у них семейные узы, но семья Кудзуки отличалась от прочих. Генерал хотел видеть сына воином, был с ним суров, лишал ласки. Робкие возражения жены обрывал:

– Никаких слюней! Мы воспитываем солдата! Это наш долг перед императором.

Сын рос пытливым, настойчивым, в офицерской школе был способным, перспективным курсантом, в части быстро пошел в гору. Злые языки намекали, что столь поспешное продвижение по службе противоестественно, но Кудзуки в опекунах не нуждался, пробивал дорогу сам.

После сытного обеда генерал пригласил сына в кабинет. Отставнику не терпелось получить свежие новости из первых рук, генерал давно не у дел, а ответственные работники военного министерства, не говоря уже о сотрудниках японской разведки Кёмпентай, вежливо, но твердо сдерживали гипертрофированное любопытство Кудзуки-старшего, жестоко уязвляя этим генеральское самолюбие.

Отстав от жизни, генерал оценивал политические и военные события с позиций прошлого, что, естественно, накладывало специфический отпечаток на рекомендации, которыми генерал засыпал канцелярию министра. Из министерства приходили вежливые, короткие письма – благодарность за помощь. В гладких формулировках официальных ответов отчетливо просматривалось желание отделаться от назойливого советчика, а на его проектах – наивных и нереальных – поставить крест. Генерал расстраивался, хотя внешне держался безупречно; чувство собственной неполноценности угнетало. Теперь он получит достоверную информацию о действующей армии, оттуда просачиваются скудные сведения, а газетам генерал давно уже не верил, что, впрочем, не мешало ему их регулярно просматривать.

Увы, сын надежд не оправдал, лишь разжег отцовское любопытство. Снова общие фразы, тщательно отшлифованные туманные формулировки. Генерал продолжал спрашивать, сын напускал туману, ускользал от прямых ответов, как карп выскальзывал из рук незадачливого рыболова.

Генерал не выдержал:

– Что за чепуху ты мелешь? Словесная шелуха, словоблудие… Назови, наконец, вещи своими именами. Что происходит в войсках, черт побери? Неужели императорская армия не может справиться с китайскими партизанами, противопоставить их косам, пикам, разнокалиберным ружьям современную технику, танки, авиацию? Просто диву даешься, уму непостижимо, почему мятежники до сих пор не разгромлены и ведутся военные действия? В чем причины подобной медлительности – косность, нераспорядительность командования? Где полководцы? Крупные сражения? Что вы там все делаете, наконец? Это же нерационально – так затягивать войну. И против кого? Да один мой корпус разнес бы в клочья всю эту рвань…

– Не хотел бы вас огорчать, отец, но вы несколько упрощаете; с вашей оценкой ситуации, сложившейся на материке, согласиться нельзя. Многое не так просто, как отсюда кажется, гораздо сложнее. Прежде всего не следует недооценивать противника, это опасно. Части китайской Красной армии, противостоящие нашим доблестным войскам, неплохо вооружены, у них вполне современное оружие и оснащение.

– Откуда?! Оружие стоит денег, а красные китайцы не миллионеры.

– Вы правы, отец, но у них есть друг и защитник, который во имя интересов своих братьев по классу не жалеет никаких средств.

– Русские? Да они сами на краю пропасти. Победоносная армия фюрера наступает, в стране голод, разруха. Еще два-три месяца, и русский колосс рухнет на колени, поверженный германским бронированным кулаком.

Генерал, распаленный собственным монологом, продолжал громить Советский Союз. Газеты он читает от строки до строки, подумал Кудзуки, но бумага все терпит.

– Зачем смотреть на наших потенциальных противников глазами официальной пропаганды? Положение русских действительно очень тяжелое, однако они почти не перебрасывают на запад войска, держат на Дальнем Востоке значительные силы. Следовательно, русские не обескровлены и сохраняют резервы – кадровые дивизии, корпуса, армии.

– Они попросту боятся их снять с границы! Не хотят воевать на два фронта.

– Возможно, но критический момент в титаническом поединке с Германией еще не настал.

– Он близок! Скоро грядет решающий удар!

– Не уверен… Немецкие войска понесли огромные потери.

Генерал, рассерженный упрямством сына, стукнул кулаком по лакированному столику. Кудзуки-младший поспешил переменить тему и заговорил о положении в Маньчжурии, на советской границе. Квантунская армия сумеет выполнить свою историческую задачу.

– Если рассматривать ситуацию в Китае в отрыве от событий на Западе, можно сделать оптимистические выводы. На границе с СССР мы располагаем миллионной, прекрасно вооруженной и оснащенной армией. В Маньчжурии происходит консолидация антисоветских сил, включая армии белокитайских генералов, маньчжурские части императора Генри Пу-И, всевозможные формирования белогвардейцев, их руководство уверено, что пришло время рассчитаться с большевиками и вернуть себе власть в России; добавим к этому отсутствие единства взглядов у китайских коммунистов, это тоже нам на руку; истории еще предстоит разобраться в том, что у них происходит. Создается впечатление, что их лидеры ведут какую-то очень тонкую и сложную игру.

– Они доиграются, – буркнул генерал. – Придет время, всем этим игрокам срубим головы.

– «Белоэмигрантское бюро» в Маньчжурии, практически являющееся чем-то вроде русского правительства в эмиграции, развивает бурную деятельность, готовит в Харбине съезд. Будут дискутировать о том, каким быть русскому государству после уничтожения большевистского режима.

– Пустая болтовня.

– Возможно, отец, но, что бы ни случилось, наша военная администрация мобилизует белых русских – казаков, офицеров; взяты под наш непосредственный и особый контроль и маньчжурские императорские войска…

– Тоже вояки!

– Ничего, во втором эшелоне, как части поддержки, они вполне пригодятся…

Проговорили до вечера; генерал внимательно рассматривал сына. Был он тихим послушным ребенком. А сейчас – лысеющий лоб, очки с сильными стеклами. Неумолимая поступь времени. Но хитрец, хитрец… Разумеется, рассказал не все, не пожелал откровенничать. Военные тайны, безусловно, разглашению не подлежат даже под страхом смерти, но есть ли у сына более близкий друг и советчик, кому можно поведать даже сокровенное?!

Они прогуливались в саду среди декоративных кустов и низкорослых деревьев. Воздух был свеж и прохладен, звенели цикады, в темнеющем небе бесшумно выписывали затейливые узоры летучие мыши, хищники плавно парили, высматривая добычу.

Отец и сын стояли у прозрачного озера долго. По лаковой поверхности, усеянной белыми лилиями, шли круги – собирала упавшую в воду мошкару, лениво плескалась рыба. Оба молчали, думая о своем. Генерал сетовал на столь быстро промчавшиеся годы, досадуя, что тщательно скрываемые болезни и подкравшаяся на мягких лапах немощь выбили его из седла и он теперь не у дел, втайне завидовал сыну, а тот, наслаждаясь благостной тишиной и покоем родительского дома, старался не вспоминать о сложном и страшном мире, в котором он вот уже столько лет жил и в который в скором времени должен возвратиться…

Кудзуки уезжал с чувством горечи: если провидению будет угодно, он вернется на родину горсткой пепла в стандартной армейской урне. Однако тревожные мысли вскоре рассеялись, уступив место законной гордости самурая, который возвращается после непродолжительной отлучки к выполнению предписанных свыше обязанностей – борьбе с врагами. Гордость и радость переполнили его, когда Кудзуки вошел в мрачное, выкрашенное в серый цвет здание, где размещался нужный ему отдел военного министерства.

Отдав честь вытянувшимся часовым, поприветствовав дежурного офицера, Кудзуки поднялся на третий этаж, долго шагал по длинному узкому коридору, за вторым поворотом остановился у столика, за которым сидел молодой, щеголеватый капитан, предъявил удостоверение. Офицер нагло уставился на него, сверяя фотографию на документе с оригиналом, отдав удостоверение, пригласил войти в кабинет. Кудзуки отрапортовал полному, круглолицему человеку в штатском, поклонился сидящим за столом офицерам, сел на свободное кресло. Хозяин кабинета попросил его немного подождать:

– Извините, полковник, мы сейчас заканчиваем.

Вскоре кабинет опустел, Кудзуки взглянул на часы и начал доклад. Говорил долго, когда закончил, хозяин кабинета встал, Кудзуки вскочил; властный жест заставил его опуститься в кресло. Круглолицый прошелся по кабинету, подошел к окну, постоял, поглаживая короткими пальцами переплет рамы, повернулся.