Текст книги "Застава «Турий Рог»"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 31 страниц)

– Здорово, дружок! Почему голова забинтована, с кем отношения выяснял?

Парнишка заулыбался, быстро-быстро залопотал, осторожно потрогал повязку.

– Чего он курлычет, Стас?

– Говорит, уши поморозил.

– Из-за меня! Вот незадача. – Петухов ушел в соседнюю комнату, вернулся с шапкой, китаец умоляюще прижал ладони к груди – нет, нет.

– Ему другую выдали, – пояснил Лещинский.

– Вот как! Значит, старшина ихний – не жмот.

– По-твоему, Кинстинтин, все старшины одним миром мазаны? – спросил Говорухин.

– Конечно. Все скупердяи и придиры – что наши, что китайские.

Пограничники лукаво посмотрели на Данченко, но ответа не удостоились. После завтрака появился Ли Цзян.

– Доброе утро, товарищи! Как спали? Все хорошо? Очень рад. Отдыхайте, восстанавливайте силы. Днем вас посмотрит врач, затем познакомитесь с нашей частью.

– Нам нужно идти, – сказал Петухов. – Мы спешим.

– Торопиться незачем, вы гости…

– В гостях хорошо, а дома лучше. Слышали такую пословицу?

– Разумное изречение. Я похищаю вашего командира. Следуйте за мной, товарищ.

В штабе Ли Цзян усадил Данченко за грубо сколоченный стол.

– Вы не все рассказали, товарищ. Вот бумага, ручка, пишите.

Петр Данченко слыл тугодумом напрасно, хотя многие на заставе считали его таковым. Он не любил ошибаться и всякий раз прежде, чем принять серьезное решение или высказать аналогичное мнение, старался тщательно все обдумать и взвесить. Удавалось это не всегда: торопили люди, обстоятельства; в таких случаях шкивы и шестеренки в мозгу старшины начинали вращаться куда быстрее. Данченко любил по-крестьянски, не спеша, обстоятельно проанализировать проблему, однако, закончив анализ и выяснив все необходимое, действовал молниеносно и четко. Поэтому старшина вида не подал, что озадачен, и, оставаясь внешне совершенно спокойным, силился угадать, что же интересует Ли Цзяна конкретно. Лещинский тут, пожалуй, ни при чем. Что тогда? Данченко медлил с ответом, Ли Цзян, надев очки, просматривал папку с документами.

Стремительно вошел седой, коротко остриженный китаец, поздоровался, сел к столу. Ли Цзян оторвался от бумаг, снял и протер мягкой фланелькой очки.

– Нас интересует любая информация об СССР, любая! Говорите медленно, этот товарищ не понимает по-русски. Я переведу.

По всей вероятности, они хотят узнать о системе охраны госграницы – о чем еще спрашивать советского пограничника?

– Мы ждем, товарищ!

– Виноват, – встрепенулся Данченко. – Никак не пойму, что вам все-таки нужно. Лучше задавайте вопросы.

К вящему удивлению старшины, границей китайцы не интересовались. Они расспрашивали о настроениях городского и сельского населения, вызванных тяжелой войной трудностях. Данченко отвечал, обдумывая каждое слово, собеседников это раздражало.

– Вы человек военный и связаны присягой. Потому мы не просим сведения, являющиеся военной или государственной тайной, хотя считаем, что между друзьями, единомышленниками тайн быть не должно. Нас прежде всего волнует жизнь советского народа, его заботы, проблемы. Все, что хоть немного касается быта деревни, рабочего поселка, города, отношений между классами. Рассказывайте обо всем, даже о том, что считается мелким и несущественным.

Данченко говорил о подвигах советских воинов на фронтах, о Гастелло и Космодемьянской, о сокрушительном разгроме немецко-фашистских войск под Москвой, о трагедии блокадного Ленинграда. Он увлекся, Ли Цзян не успевал переводить. Его слушали с неподдельным волнением.

– Вы настоящие герои! Мы гордимся братской дружбой с великим северным соседом! – то и дело восклицал Ли Цзян, пожилой китаец одобрительно качал седой дынеобразной головой, тряс остренькой бородкой. Похоже, он понимает по-русски, мелькнуло у старшины. Обрисовав обстановку, сложившуюся осенью 1942 года на Волге, Данченко сказал, что его сведения значительно устарели. Седой китаец приветственно вскинул сжатый кулак.

– Сталинград! Сталинград!

– Наши бойцы восхищены стойкостью и мужеством советских воинов, самоотверженно защищающих родину! – с пафосом произнес Ли Цзян. – На Волге противостоят друг другу огромные армии; чтобы остановить бронированные фашистские полчища, требуется большое количество танков, артиллерии, самолетов, различной боевой техники, необходимы огромные людские ресурсы. Ваше командование вынуждено снимать воинские части с дальневосточной границы и перебрасывать их под Сталинград…

Эге-ге, насторожился Данченко. Вот оно!

– Про це щось слыхать не доводилось. Старшина хоть и большой чин, а все же поменьше маршала.

Ли Цзян рассмеялся, похлопал Данченко по плечу, осведомился о состоянии тыла. Данченко отвечал уверенно – газеты штудировал от строки до строки, постоянно выступал на политзанятиях. Китайцы слушали с непроницаемыми лицами, когда Данченко выдохся, Ли Цзян торжественно проговорил:

– Передайте правительству СССР, что для успешной борьбы с оккупантами и их агентурой мы нуждаемся в дополнительных поставках вооружения, боеприпасов и снаряжения. Много лет Советский Союз давал нам все необходимое, поставки осуществляются и теперь. Нынче, в условиях нарастающего в Китае освободительного движения, помощь должна быть более эффективной, всеобъемлющей. Чтобы успешно противодействовать захватчикам, поставки оружия, боеприпасов, снаряжения, продовольствия и прочего должны неуклонно возрастать. Мы неоднократно поднимали этот вопрос и по различным каналам доводили до сведения Кремля наши нужды и потребности. Хотим воспользоваться случаем и напомнить о себе еще раз.

– Ваша просьба будет доложена незамедлительно. С правительством мне в ближайшее время встретиться, очевидно, не удастся, – старшину в пот бросило от этих «дипломатических» слов. – Но командованию доложу немедленно по прибытии в СССР. Советские люди пристально следят за героической борьбой китайских трудящихся… – Казенные, штампованные фразы, неужели нельзя сказать по-человечески? К Октябрьским праздникам Данченко готовил доклад о международном положении, заучивал наизусть – не читать же по бумажке. Теперь пригодилось, только тон слишком официальный, надо добавить что-то от себя. – Поймите, други дорогие. Тяжело нам. Очень. Фашисты полстраны захватили, измываются над народом. Мы понесли неисчислимые потери в людях, технике, лишились сотен городов, промышленных центров. Тысячи заводов, фабрик, электростанций разрушены. А фронт свое требует: солдат должен быть сыт, одет, обут, вооружен. Нужны танки, самолеты, пушки. Тыл кормить-одевать тоже надо. Но вам мы обязательно поможем. Друзей в беде не оставим, давали и будем давать, только учтите наше затруднительное положение. Может, когда и поменьше пошлем – не обижайтесь. Временно, конечно, разобьем фашистов, снабдим вас в полной мере…

Китайцы слушали молча, скользнув пытливым взглядом по их деревянным лицам, Данченко мысленно отматюкал себя. Зарапортовался, оратор! Пора закругляться.

– Извините, если что не так – я высказывал личное мнение. Я рядовой гражданин, сужу со своей колокольни, а она не высокая. Но я коммунист, я и обязан быть откровенным. Идея у нас общая, цели общие и противники практически одни и те же. Мы соратники, друзья и всегда поймем друг друга. Заверяю – поручение ваше выполню!

– Спасибо, товарищ! – прочувственно проговорил Ли Цзян. – Вы многое сделали и делаете для освобождения народов Китая, великое вам спасибо! Мы хотим еще раз обратить внимание правительства СССР на сложность нашего положения. Мы нуждаемся во всевозрастающей постоянной помощи независимо от ситуации, сложившейся на советско-германском фронте, от успехов или неудач ваших войск. Необозримые просторы России предоставляют советским полководцам неограниченные возможности для маневрирования на больших пространствах. Немцы не смогут проглотить и переварить захваченное и в конце концов потерпят поражение. Наше положение значительно сложнее, поэтому мы считаем, что Советский Союз должен во имя братской дружбы и интернациональной солидарности многим поступиться и дать нам как можно больше, даже оторвав что-то от себя.

«Ах, вот как?! – подумал Данченко. – Отдай жену дяде…»

– Повторяю, я всего лишь рядовой член общества, к государственным тайнам не приобщен, но знаю: мы интернационалисты и для своих классовых братьев никогда ничего не жалели, не пожалеем и впредь. Так было, и так будет всегда!

XXIII

СНОВА В ПУТИ

Пригласив русских к себе, Ли Цзян объявил, что им придется отбыть на родину в сопровождении китайских бойцов, хорошо знающих местность, по которой проложен маршрут, разработанный на основании разведданных, полученных штабом накануне. Провожатые родились и выросли в приграничье, неплохо ориентируются в местных условиях неоднократно бывали там по заданию командования. Русским выдали военную форму без знаков различия, теплое белье, плотные защитные стеганки, шапки, перчатки, вооружили карабинами, гранатами, ручным пулеметом.

– Дегтяревский. – Огладив корявой ладонью вороненое тело ручника, Данченко с треском припечатал диск. – Новенький, видать, недавно с завода.

Петухов разобрал пулемет, заглянул в ствол.

– Точно. Из него еще не стреляли.

– Удали смазку, протри насухо, – приказал Данченко. – А ты, Пимен, займись боеприпасами.

– Есть! Гранаты, между прочим, тоже нашенские – РГД и «феньки».

– Интернационализм в действии, – весело пояснил Петухов. – И тебе работенка есть, Петя. Сходи, пожалуйста, к ихнему Плюшкину, разживись ветошью для протирки. Заодно и шомпол добудь, без него стволы не продраить.

– Возьмите меня, Петр, – предложил Лещинский. – Иначе как вы с китайским коллегой объяснитесь?

– Не ходи, Стас. Наш Плюшкин с китайским всегда общий язык найдет.

– Цыть, петух бесхвостый! Раскудахтался. Оставайтесь, Станислав Леонидович, я сам управлюсь.

Данченко был озабочен: стоило ли Лещинскому давать оружие? Не исключено, что раскаяние переводчика вынужденное, притворство, ловкая игра. Оттяжка времени в ожидании подходящего для бегства момента. Вооруженный, он станет опасным, в любую минуту может пустить оружие в ход. Если же карабин у него отобрать, китайцы поймут, что Лещинский служил оккупантам, и тогда его участи не позавидуешь: с японскими прислужниками здесь церемониться не станут. Выхода нет, придется рисковать. Но глаз с переводчика не спускать, следить за каждым шагом.

Уходили утром. Накануне командир батальона устроил прощальный ужин. Кроме Ли Цзяна и трех командиров рот пришли бойцы, которым предстояло идти вместе с русскими. Ли Цзян откупорил пузатую черную бутылку с цветастой наклейкой.

– Ханшин, китайская водка. По русскому обычаю, перед дальней дорогой полагается…

Непьющий Лещинский отказался, пограничники мялись, Ли Цзян горячо уговаривал, в конце концов Данченко уступил.

– Плесните чуток. Побачим, що це таке. Ух!

– Не нравится? – искренне огорчился комбат. – Высший сорт, настояна на женьшене. Берег для праздника, но ради такого случая…

Отдохнувшие, выспавшиеся, плотно позавтракавшие путники шли налегке, несли только оружие – боеприпасы и продукты тащили китайцы. Данченко протестовал, желая разделить поклажу поровну, но молодой командир ничего не хотел слышать – приказ товарища Ли Цзяна. Русские друзья столько вытерпели, немало испытаний еще впереди, а для китайского бойца это не ноша: вооруженный, с полной выкладкой, он проходит до восьмидесяти километров в сутки подкрепившись горстью риса и глотком воды из ручья.

– Это правда, – подтвердил Лещинский. – Выносливость китайских солдат поразительна, они безропотно и стойко переносят лишения, умеют довольствоваться малым.

– Восемьдесят километров с полной выкладкой? – усомнился Петухов. – Ты что-то путаешь, Стас.

– А я верю! – сказал Говорухин. – Вспомните, что мы позавчера видели.

В тот день товарищ Ли Цзян организовал маленькую экскурсию, русских провели по лагерю, показали казармы, комнату для политических занятий, столовую. Побывали они и в поле, где стрелковый взвод занимался тактической подготовкой. Затем гостей повели на плац, где выстроилась рота. Командир громко отрапортовал Ли Цзяну, вернулся к замершему строю и двинулся вдоль застывших шеренг со списком, время от времени выкрикивая фамилии бойцов. Услышав свою фамилию, солдаты выходили из строя, выслушивали приказания ротного и возвращались обратно либо отходили в сторонку, где уже стояло несколько человек.

– Посмотрим, это интересно, – сказал товарищ Ли Цзян. – Здесь отбирают людей для выполнения ответственного и сложного боевого задания. Берут исключительно добровольцев; вероятность выжить ничтожно мала. Но, как видите, желающих пожертвовать жизнью во имя нашей победы предостаточно.

Ли Цзян не преувеличивал, вечером Лещинский привел некоторые подробности происходившего на плацу.

Командир роты был краток:

– Для выполнения боевого задания нужны добровольцы. Шансов уцелеть никаких, согласившийся геройски погибнет. Семейных товарищей прошу воздержаться, возьму только холостых. Считающие себя годными – шаг вперед!

Вышла вся шеренга, командир похвалил бойцов за патриотизм и мужество и предупредил, что к отбору следует отнестись серьезнее, строже, попросил солдат подумать хорошенько еще, прежде чем соглашаться. Команда прозвучала снова, теперь из строя вышли семеро. Ротный подошел к левофланговому, тщедушному юноше с тонкими чертами лица.

– Ты, Го Фу-Юань, храбрый и дисциплинированный воин. Но, к сожалению, ты сын помещика, командование не может доверить тебе столь важное задание.

– Я готов умереть за наши высокие идеалы, товарищ командир!

– Смерть в борьбе за народное дело – высшая награда солдата. Однако человек чуждого нам классового происхождения ее недостоин. Ты будешь жить. Становись в строй.

Слезы потекли по худым щекам юноши, ссутулившись, он поплелся на свое место; командир остановился возле приземистого крепыша.

– Ты, Ма Чжу, тоже не подходишь, ведь ты сын кулака.

Парень страдальчески сморщился:

– У нас же не было батраков! Отец никогда не нанимал поденщиков. К тому же он давно умер.

– Не имеет значения. Хозяйство кулацкое…

– Я с детских лет не жил с отцом, я публично от него отрекся. У меня два ранения, полученных в боях с японскими захватчиками!

– Не имеет значения. Марш в строй!

Заплакал взахлеб и Ма Чжу; придирчивый ротный забраковал еще двоих, а пятого бойца оглядел с нескрываемым удовлетворением.

– Ты, Во У, работал на машиностроительном заводе токарем. Ты подходишь.

– Спасибо за великую честь, товарищ командир! – радостно гаркнул солдат. – Я умру, но выполню боевой приказ. Клянусь! Помните обо мне.

– Мы никогда тебя не забудем, отважный товарищ Во У. Рота тобой гордится.

Столь же счастливыми оказались и двое остальных, глаза их блестели.

Лещинский умолк; пограничники были потрясены.

Теперь путники шли днем, но, хотя проходили по освобожденным районам Китая, завидев на дороге повозки или пешеходов, шарахались в лес, бежали в сопки. Провожатые сдержанно улыбались: здесь русским товарищам ничто не угрожает. Китайские бойцы держались на редкость скромно; когда требовалось взобраться на крутую, скалистую сопку, перейти по тонкому, обледеневшему бревну не скованный льдом ручей, всячески помогали русским, предлагали нести их оружие, русские не соглашались, хоть и уставали изрядно – китайцы задали высокий темп, короткие привалы устраивали редко.

Особенно доставалось Лещинскому: опустив голову, дыша как загнанная лошадь, он едва тащился; тоненький гибкий паренек с совершенно непроизносимым именем не раз порывался взять его карабин и, встретив отказ, жалостливо шмыгал приплюснутым носом. Парнишку с легкой руки Петухова прозвали Васьком. Он охотно откликался на новое имя, был общителен и обладал редкой способностью в нужный момент быть под рукой. Васек, тот самый боец, что подарил Петухову шапку, очень привязался к пограничнику, подолгу шел рядом с ним, что-то лепетал. Косте паренек тоже пришелся по нраву, на ночевках в фанзе Васек выбирал Петухову местечко у очага, подсовывал ему свою циновку. Костю опека возмущала.

– Я сплю на двух циновках, а ты дрожишь на голом полу? Не пойдет! Чтобы больше этого не было, слышишь, Василий? Русским языком тебе говорю.

Лещинский переводил, китаец тихонько хихикал, смех обезоруживал – сердиться на бойца было невозможно.

– Жук ты, Васек. Хитер, монтер!

Досталось Ваську и от Данченко. На первых порах старшина помалкивал, притворялся, что не замечает той большой нагрузки, которую добровольно взвалили на себя провожатые. Занятые в течение светового дня разведкой, они уходили далеко вперед, держались на флангах в нескольких километрах от русских, первыми заходили в попадавшиеся на пути деревни, челноками сновали взад-вперед, постоянно находясь в движении, а ночью несли боевое дежурство, охраняя сон друзей. На исходе четвертого дня Данченко приказал Говорухину заступить на пост, взяв карабин, пограничник вышел во двор. Васек встрепенулся – он еще не выставил часового, – китайцы доедали свой рис. Уронив палочки в глиняную миску, Васек метнулся к двери, увидев прохаживающегося за плетнем Говорухина, поманил его в фанзу. Пограничник покачал головой:

– Никак невозможно, браток. Не приказано. На посту я. Отстою, сколько положено, придет сменщик, тогда и почаевничаем.

Васек замахал руками, сопроводив усиленную жестикуляцию взволнованной тирадой, убежал в фанзу, сел на корточки возле Лещинского – провожатые уже знали, что этот русский их понимает, – и пожаловался на строптивого Говорухина.

– Петр, этот юноша требует, чтобы вы сняли часового.

Данченко нездоровилось, болела голова, знобило, и он не сразу понял суть дела. Разобравшись, сердито шевельнул лохматой бровью:

– Не сниму. Не для того поставлен на пост.

– Китайский солдат рекомендует нам беречь силы, они еще пригодятся. Пока мы находимся на освобожденной территории, караульную службу и разведку местности китайцы берут на себя, практически они давно это делают. Так велит закон гостеприимства. Госп… простите, солдат ссылается на неписаный закон, который в Китае соблюдается свято. Гости не должны выполнять никакой работы, даже самой пустяковой. Хозяину, нарушившему этот закон, никто не подаст руки, все от него отвернутся с презрением.

– Сурово. Но мы не гости, Станислав Леонидович. Пора внести ясность в наши отношения. Китайские товарищи спасли нас от гибели, многое сделали и делают для нас; мы обязаны по-братски разделить с ними все трудности. Все! Дежурить будем попеременно, Говорухина пусть сменит кто-нибудь из китайцев, а ты, Петухов, сменишь его. И так будет впредь.

Васек слушал Лещинского с убитым видом, пошептавшись с хозяйкой, принес из сеней циновки. Костя насторожился.

– Опять будешь мне свою подсовывать? Не выйдет, Василий.

Они заснули, прижавшись друг к другу.

– Ну вот и все, разлюбезный ты мой Кинстинтин, – нараспев протянул Говорухин. – Кончились золотые денечки. Сегодня выходим из Свободного района к черту в зубы. Горюшка мы не знали, топали потихонечку, теперь опять держи ушки востро – вступаем на каленую сковороду.

– Откуда ты знаешь? – Петухов, сменившись с поста, лежал у тлеющего очага, собираясь вздремнуть.

– Станислав Леонидович сообщил, а ему – Васек.

– Старшина знает?

– В курсе.

– Почему мне ничего не сказал?

– Не схотел перед сном настроение портить.

И снова, как прежде, шли, соблюдая меры предосторожности, редкие селения обходили стороной, выросший на пути городок околесили, потратив целую ночь. Дневали где придется – в оврагах, над берегом замерзшего ручья; спали на земле – равнина почти безлесная, набрать валежник удавалось редко. Прижимались друг к другу, коченели: оттепель сменилась морозом.

Но злее холодов лютовали заполнившие округ оккупанты. Деревни были забиты войсками; на околицах – доты и дзоты, на дорогах несмолкаемый гул – тяжелые грузовики, бронемашины, танки сплошным потоком текут на север.

Сквозь плотную толщу расквартированных в приграничье японских войск удалось просочиться чудом: боясь партизан, японцы ночами отсиживались в хорошо укрепленных опорных пунктах, не рискуя высунуть нос в безлюдную степь. Однажды вражеские посты открыли огонь, путники затерялись в ночи, да разве от пули скроешься?!

Задыхаясь, они бежали по снежной целине, их не преследовали, стрельба позади стихала, выстрелы звучали реже, потом и вовсе прекратились. На дневку расположились в лесу – чахлом, редком, просматривающемся насквозь; обросшие курчавым инеем деревья призрачно белели на краю затянутого сизым морозным туманом кукурузного поля. Проводив Говорухина на пост, Данченко устремил задымленный взгляд на Петухова.

– Пойдем со мной.

Костя дремал на охапке сухих стеблей, вставать не хотелось: только начал согреваться. Последние дни пограничник чувствовал себя плохо, противный озноб тряс днем и ночью, что еще выдумал командир?

– Поднимайся, успеешь выспаться.

– Может, попозже, Петя?

– Сказано, зараз!

Данченко явно раздражен; кляня в душе неугомонного старшину, Петухов разворошил свое уютное ложе и вдруг заметил, что Данченко ему подмигивает: что такое?! Когда отошли подальше и спустились в овраг, Данченко расстегнул телогрейку, покряхтев, снял свитер и рубашку.

– Глянь, что там у меня?

На плече темнело пятнышко запекшейся крови.

– Кажись, пуля!

– Ясно.

Борцовское тело старшины в пупырышках, на боку сочится кровавой белесью^[239] потревоженная старая рана.

– Спина вроде зажила, а эта стерва никак не затянется. И бинта нет…

– Сейчас я от рубахи лоскут оторву…

– Обойдемся. Не копайся, зябко.

Петухов ощупывал плечо командира; выходного отверстия не видно, ранение слепое. А пуля – вот она – под кожей катается.

Данченко вздрогнул.

– Больно, Петро?

– Та ни! Пальцы у тебя як сосульки.

– Потерпи, неженка. Крови мало, корочка подсохла. Можете одеваться, ранбольной, осмотр окончен. За консультацию с вас причитается, но, принимая во внимание временные трудности с горячительными напитками и закусками, гонорар уплатите на заставе.

– Подожди, лекарь! Не вылечил, а уже гроши требуешь? Тащи пулю.

– Нечем, Петя. Поноси ее пока. На заставе Король запросто вынет, у него инструментов целый шкафчик.

– Сам достанешь. Косарь^[240] твой целый? Не загубыв?

Струхнувший Петухов заспорил, но командир уперся – действуй! Костя резал по теплому, живому, пот заливал глаза, в ушах противно звенело, руки тряслись. Боясь задеть кровеносный сосуд или нерв Костя возился так долго, что Данченко не выдержал.

– Дрожишь, фронтовик липовый! Трясешься, как овечий хвост! Чего осторожничаешь – кромсай! – Старшина знал, на какую мозоль наступить.

Петухов рассвирепел.

– А ты не напрягайся! Накачал бычиные бицепсы, трицепсы. Невозможно мышцу прорезать. Расслабься!

– Ишь, чего захотел! Пограничникам не положено. Работай спокойно, да не трясись, осыплешься. Работай!

Костя едва не рехнулся от этой «работы». Но вот лезвие чуть слышно чиркнуло по металлу и на ладонь вывалилась остроконечная пуля – мокрая, скользкая…

– Есть! Вот она, сволочь!

– Добре. Теперь завяжи. Дери мою рубаху, не жалей.

– Я… свою…

– Дери, говорю!

Материи не хватило, кровь текла обильно. Пришлось Косте располосовать и свою рубашку. Закончив перевязку, он помог старшине одеться, затянуть ремень. Данченко разлепил белые губы.

– Молчок, Петухов! Никому ни звука.

Все пошло по-старому, Данченко держался, словно ничего не произошло, Петухова, вознамерившегося за него отдежурить, отчитал, как мальчишку. Старшина был спокоен, шутил с товарищами. Обычно немногословный, на привалах он говорил не умолкая, затеял с Лещинским нелепый спор о китайской письменности. Переводчик, снисходя к человеческой слабости, объяснил, как трудны для изучения восточные языки, постепенно увлекся, найдя в старшине благодарного слушателя.

– Удивительно рассказываете, Станислав Леонидович, так бы и слушал всю ночь. Однако пора спать, поздно…

Однажды на привале Петухов сказал старшине:

– Ты, командир, какой-то особенный. Стрекочешь без передышки, как сорока. Что с тобой?

– Время, дружок, подходит веселое, граница близко.

– До нее еще порядочно. Натопаемся вдосыт.

– Скоро увидим Родину. Скоро!

День прошел спокойно, вечером двинулись дальше. Данченко часто останавливался, склонив голову, к чему-то прислушивался и шел дальше, наращивая темп; Петухов ворчал:

– Летишь, как на пожар. Куда торопишься?

– Иди, иди, хлопчик. Шире шаг!

– Мой шаг гораздо короче твоего. Рад, что ноги журавлиные? За тобой угонишься?

– Что, гвардеец, заслабило? Я тоже упарился. Шагай!

Старшину подхлестывал, гнал вперед страх. Он боялся не японцев: болело, жгло огнем плечо; боль усиливалась. На дневке, зайдя в кусты, Данченко снял стеганку, стиснув челюсти, стянул свитер. Рука чудовищно распухла, стреляющие боли отдавались в груди, под мышкой набух большой желвак, шевельнуть рукой невозможно. Впрочем, ничего удивительного – воспалилась рана. Хорошо бы сменить повязку, да где взять бинт?

Вечером стало заметно хуже, Данченко мучился всю ночь, а утром, отозвав Говорухина в сторонку, предложил ему «пройтись».

– Мне щось неможется, Пиша. Травцу бы подходящую приложить…

– Чиряк вскочил? Эка невидаль. На него управу найдем. Пошарю под снегом, разворошу палые листья, какую-нибудь рослинку^[241] отыщу. Было б летом… Подорожник хорошо гной вытягивает. Пацаном я на гвоздь напоролся, ржавый. Только подорожником и спасался.

Данченко снял телогрейку, забывшись, хотел стянуть свитер отработанным за годы службы четким приемом, но вовремя спохватился, стащил осторожно, охая от боли.

– Аккуратней, Петюшка, чиряки дюже болявые. Чирячишко с маковое зерно, а жалит, как шершень. Обожди, помогу. – Говорухин начал снимать рубаху, но об этом нечего было думать.

– Вот так чиряк! Руку ровно насосом накачали. Где ж он, проклятый?

– На плече. Разорви рубашку.

– Казенную вещь портить? Негоже.

– Делай, что велю!

Надорвав ворот, Говорухин оторопел.

– Нету окаянного. Видать, нутряной, глубоко сидит. Вредный, гад, чернота кожу испятнила. – Отворачиваясь от гнилостного запаха, проводник помог раненому одеться.

– Дай пуговку застегну, заколеешь. Поскучай тут, Петюшка, травки нужной добуду. Ах, беда, беда…

Пулевой укус Говорухин сразу разглядел, но притворился, что не заметил: сочтет необходимым – командир признается, не захочет, стало быть, так надо. Отыскав под снегом листья какого-то растения, Говорухин приложил их к ранке и туго стянул тряпицу.

– Оздоравливай, старшина. Ты мужик крепкий, выдюжишь. Тебе чиряк – что слону дробина.

На воспаленную кожу холод действовал благотворно, Данченко повеселел.

– Вроде полегшало.

– Должно. Лекарственные растения – первое средство. Завтра пройдет напрочь.

Уверенность товарища взбодрила, неясное ощущение надвигающегося несчастья развеялось. Говорухин и впрямь не тревожился, он, как и Данченко, понятия не имел о гангрене. Лишь те, кому выпало поваляться во фронтовых госпиталях, достаточно о ней понаслышались. Советские медики самоотверженно боролись с губительным недугом, используя весь арсенал отечественной военно-полевой хирургии, создавали особые «газовые» отделения, применяли «лампасные» разрезы, непрерывно орошали распахнутые раны специальной жидкостью, вырывая из костлявых рук смерти десятки тысяч раненых воинов. Но так было на фронте…

Данченко лежал на дне оврага и негромко стонал. Проснулся он вовремя: пора подменять часового.

– Ты почему такой красный? – спросил Петухов.

– Сон бачив. Лежал в хате на печи, распарился.

Отдохнуть после дежурства старшине не удалось, путники двинулись дальше. Данченко шел замыкающим, часто спотыкался, падал. На рассвете, выбрав место для дневки, он зашатался. Петухов подхватил его и еле удержал. Раздосадованный тем, что товарищ стал свидетелем его минутной слабости, Данченко сказал:

– Сейчас твоему корешку заступать, пусть отдыхает. Я подежурю.

– Что за новости, командир? Нарушаешь распорядок.

– Да так… Сон шось отшибло.

Не хотел, не мог признаться Данченко, что если ляжет – больше не поднимется. Он пристроился за кустом, обзор отсюда открывался хороший, до самого горизонта простиралась унылая степь. После полудня старшину сменил китайский боец. Данченко встал, хотел что-то сказать и тяжело грохнулся на стылую землю. Приглушенный крик китайца всполошил всех.

– Чиряк его мучает, – объяснил удивленный Говорухин. – Листья я приложил, да, видать, не сработали.

Расстегивая телогрейку, Говорухин коснулся плеча, старшина рванулся, зарычал.

– Извини, Петюшка, ненароком…

– Пидманулы Галю, забрали з собою^[242], – затянул на одной ноте Данченко.

Его раздели, задрали гимнастерку, в ноздри ударил сладковатый гнилостный запах. Говорухин размотал мокрую, как хлющ, повязку; плечо бархатисто чернело. «Конец, – подумал Петухов. – Отходил по земле Петя Данченко».

Старшину перевязали, теперь в ход пошла рубашка Говорухина. Петухов ничего не пояснил товарищам – врать не хотел, а правду сказать не мог. Говорухин чувствовал приближение несчастья, догадывались о чем-то и китайские бойцы, указывая на неподвижно лежащего старшину, возбужденно переговаривались. Наконец смысл происходящего дошел и до Лещинского.

– Китайцы твердят о каком-то ужасном заболевании. От него нет спасения, и якобы Петр…

– Знаю я эту болезнь, – глухо сказал Петухов. – Будем смотреть правде в глаза: старшина обречен – гангрена. Но мы пойдем дальше.

– А как же… – несмело начал Лещинский, Петухов грубо оборвал его:

– Заберем! Товарища в беде не бросают.

– Нисколько не сомневаюсь. Я хочу знать, каким способом вы собираетесь транспортировать беспомощного человека? Не тащить же его на себе!

– А зачем меня транспортировать? – спросил очнувшийся Данченко. – Чи я дама? Потопаю потихесеньку.

И потопал. И топал до самого рассвета, а обессилев, лег. Дневали в степи; каждый старался помочь старшине: Говорухин надергал сухих кукурузных стеблей, китайцы вырыли в снегу ямку, устлали стеблями дно, уложили раненого на мягкую подстилку. Петухов набил снегом кружку, разложил крохотный костерок, вскипятил чай. Васек держал кружку, Костя подбрасывал топливо, шапкой разгонял легкий дымок.

– Опять, Василий, твой подарок пригодился.

Китаец скалил в улыбке мелкие, косо срезанные зверушечьи зубки, морщил приплюснутый нос. Старались, впрочем, напрасно, Данченко, сомкнув челюсти, лежал в забытьи, напоить его чаем не удалось. Петухов с беспокойством поглядывал на темнеющий горизонт – скоро выступать, а как быть со старшиной? Неужели придется нести? Поодаль приглушенно галдели китайцы.

– О чем они, Стас?

– Обсуждают жизненно важную для всех нас проблему – как везти Петра. Хотят смастерить нечто вроде саней, если я правильно понял.

– Из чего? В степи ломаной щепки не сыщешь.

– Не знаю, не знаю…