Текст книги "Застава «Турий Рог»"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 31 страниц)

– Категорически… Категорически возражаю! – воспротивился доктор. – Наши переговоры несколько затянулись, но в тупик не зашли. Взываю к вашему разуму еще раз – не отвергайте протянутую вам руку помощи. Обсудим проблему спокойно, без эмоций.

Кабинет покинули за полночь, Чен начал прощаться, Таня его удержала:

– Без чая я вас не отпущу.

– Не откажусь. Какой же я иначе китаец?

– У нас тоже любят чаи гонять, – заметил Петухов. – Не зря прозываемся московскими водохлебами.

Чен рассмеялся; Костя толкнул под столом Данченко, указав глазами на китайца: неплохой малый. Старшина, едва удерживая здоровенными ручищами хрупкую фарфоровую чашечку, промычал неопределенное:

– Побачимо^[218].

Спать легли в гостиной, Говорухин блаженствовал на широком диване.

– Хороша коечка! Мягкая. Дома обязательно такую заведу.

– Дома… Что день грядущий нам готовит? – вполголоса пропел Петухов.

– Ночь, – сонно поправил Данченко. – Уходим ночью.

Не спалось, Петухов ворочался, ворочался, захотел пить. Натянув брюки, влез в мохнатые докторовы туфли, пошлепал на кухню. У окна застыла парочка, Костя громогласно закашлялся, Лещинский отпрянул в сторону, Таня заносчиво оттопырила полную губку.

– Да! Мы любим друг друга. Любим!

– На здоровьечко, – буркнул огорошенный Петухов. – Самое время для любви.

Торопливо напившись, он шмыгнул в коридор, не рискнув повторно прокашляться.

XIX

КОНЕЦ КАРЬЕРЫ КНЯЗЯ ГОРЧАКОВА

Провожатый, коренастый унтер, отдал честь прилизанному молодому офицеру; небрежно козырнув в ответ, офицер вышел из-за стола, почтительно поклонился:

– Господин полковник вас ожидает.

Человек в штатском холодно кивнул, адъютант, щелкнув каблуками, распахнул дверь кабинета. Полковник медицинской службы Эйдзи Нисимура, немолодой и грузный, встал, протянул холеную руку, заколыхался под просторным мундиром округлый живот.

– Входите, коллега. Рад вас видеть живым и здоровым.

Человек в штатском сдержанно поблагодарил, начальника отряда он переваривал с трудом – самодовольная посредственность с кругозором ротного командира.

– Генерала вчера вызвали в Токио, побеседовать с вами приказано мне.

Штатский молчал, но полковник видел, что визитер явно разочарован.

– Вы блестяще справились с трудным заданием, доктор. Буду счастлив доложить об этом генералу. Я ценю ваше драгоценное время, поэтому прошу излагать только главное.

Штатский улыбнулся: этот недоучка рассчитывает услышать обстоятельный доклад!

– В нашем деле, полковник, деталей не существует. Эту папку передайте господину генералу по его возвращении. Здесь – все.

– Разумеется, коллега… У меня и в мыслях не было… Вы достаточно натерпелись там, у большевиков, незачем тратить силы… Однако хотелось знать подробности, ведь вы так много сделали во славу нашего божественного Тэнно^[219]…

Мокрица вздохнул – он не терпел краснобаев. Все, что он сделал, делалось для науки, исключительно для нее. Остальное его не интересовало. Его вселенная – лаборатория, десяток помощников, прочие, в том числе и этот брюхан, пусть играют в свои игры. Обладатель двух дипломов и столь неблагозвучного прозвища был рафинированным исследователем, ученым чистой воды, готовым во имя науки на любое испытание. Вот почему он безропотно брался за самые опасные эксперименты, не переча отправился в рискованное путешествие за кордон.

– В общих чертах, коллега… В двух словах…

– Хорошо. Постараюсь удовлетворить ваше любопытство. Работа завершена, все запланированные эксперименты проведены. Получены исчерпывающие данные по району, где действовала наша группа. Приказ генерала выполнен. Все.

– Значит, секретное оружие может быть использовано на территории противника?

– Безусловно. Но только при условии строжайшего соблюдения инструкций, чтобы наши части не пострадали.

– Так… И какова, по-вашему, площадь территории, которую можно подвергнуть спецобработке?

– Пропорциональна затраченному. Прямая пропорция. Чем больше будет использовано нашей продукции, тем обширнее будут освобожденные районы.

– Освобожденные? От кого?

– От всего живого…

– Так… И все-таки как велика может быть территория, на которой все будет уничтожено?

– Земли наших северных соседей бескрайни, реки и воздушные потоки разнесут смертоносных микробов на тысячи километров…

Мокрице наскучило неуемное любопытство толстяка, что ему еще нужно? Пусть, в конце концов, ознакомится с документами, как-никак он замещает генерала.

– Пока это все теория, полковник. Командование не дает нам зеленый свет, и вряд ли нам суждено насладиться плодами своего труда, которые мы столько лет выращиваем. Вы, полковник, заблуждаетесь, считая меня отшельником, засевшим в башне из слоновой кости. Я внимательно слежу за происходящим в мире. Победные трубы прогремят не скоро, если вообще когда-нибудь прогремят.

– Пессимизм для нашей нации не характерен, она энергична, настойчива в достижении цели.

– Русским тоже не откажешь в этих качествах. А германская армия топчется на месте.

– Но она – на Волге!

– Топчется, Эйдзи-сан. Движение на восток застопорилось. А советские солдаты неутомимы и отважны, в этом я имел возможность лично убедиться. Итак, полковник, что будет дальше, знают только великие боги.

– Иными словами, вы хотите сказать, что мы проиграем войну, так ее и не начав?

– Я бы воздержался от столь категоричных заявлений. Я не политик и не военный. Но смею уверить – исход предстоящей схватки мне не безразличен.

– Дело не в исходе, даже если мы проиграем – не страшно. Выиграем следующую войну.

– Какую?! Что вы имеете в виду? – В голосе Мокрицы слышалась тревога, и Нисимура понял, что переборщил, – не следовало вступать в полемику с этим малоприятным субъектом. Тема рискованная.

Полковник Эйдзи Нисимура смотрел на вещи шире: рано или поздно противоборствующие страны объединятся против Советского Союза, и тогда можно задействовать спецподразделения. Против коммунистов все средства хороши. К счастью, есть люди крайне заинтересованные в том, чтобы материалы, накопленные особыми отрядами Квантунской армии, в случае поражения Японии в будущей войне не были бы уничтожены. Это настоящие патриоты, у них есть могущественные покровители…

– Значит, вы допускаете… – задыхаясь, начал Мокрица.

Нисимура беспокойно заерзал в удобном кресле, сделал предостерегающий жест, но ученый был слишком взволнован и не обратил на это внимания.

– Допускаете возможность нашей… э… неудачи. В таком случае исследовательский центр, наши базы с ценнейшим уникальным оборудованием и сверхсекретной документацией будут уничтожены. Каким же образом удастся чудо-оружие возродить?

– Мммм… Нам помогут…

– Вот как?! Значит, материалы попадут в чужие руки?

– Почему – в чужие? Враг нашего врага – всегда друг…

Эйдзи Нисимура пощипал чахлые усики: разговор принимал неприятный оборот, оборвать собеседника неудобно, придется кое-как поддерживать затянувшуюся полемику. Но вот собеседник допустил просчет, осведомившись о взгляде на обсуждаемую тему генерала Исии. Нисимура тотчас преобразился, сухим, скрипучим голосом холодно объяснил, что он не вправе обсуждать столь важную тему, и торжествующе взглянул на сутулого дохляка в просторном, болтающемся на нем, как на вешалке, костюме: не угодно ли доктору спросить об этом господина генерала?

Мокрица осекся. Обменявшись с полковником двумя-тремя традиционными фразами, он положил на стол папку и поспешил откланяться.

Нисимура его не удерживал.

Но командир спецотряда недооценил своего подчиненного. Когда из Токио возвратился Исии, Мокрица явился к нему. Генерал принял ученого незамедлительно, поблагодарил за проделанную работу – с отчетом он уже ознакомился. Мокрице не хотелось начинать разговор с темы, ради которой он, собственно, пришел, поэтому поначалу он свой отчет несколько дополнил и лишь потом, тщательно продумывая формулировки, обратил внимание генерала на маленькую частность, «которая, скорее всего, существенного значения не имеет, но умолчать о которой нельзя». Вслед за этим Мокрица пространно изложил некоторые высказывания Нисимуры, никак их не комментируя.

Исии слушал с непроницаемым лицом, хорошо зная характер шефа, Мокрица уже сожалел, что затронул столь деликатную тему, тем не менее все закончилось благополучно: генерал пообещал принять к сведению «ценную информацию» и, благосклонно кивнув, отпустил ученого с миром. Мокрица ушел с сознанием выполненного долга.

В кабинет заглянул адъютант, принес несколько писем, генерал отмахнулся и приказал никого не пускать. Он долго сидел, неподвижный, как истукан, потом позвонил в контрразведку и, не вдаваясь в подробности, попросил усилить наблюдение за полковником медицинской службы Нисимурой. Положив трубку, Исии вызвал своего заместителя.

– Заготовьте приказ, запрещающий персоналу, включая командиров, покидать без моего письменного разрешения свои подразделения. Всем отсутствующим немедленно возвратиться в части. Отпуска отменяются.

Отпустив офицера, генерал прошелся по просторному кабинету, толстый пушистый ковер скрадывал звуки шагов. Исии волновался неспроста: монопольно владея тайной, он ревниво оберегал ее от других и делиться ни с кем не собирался. Собственно, он не мог этого сделать – любая утечка информации будет расценена как государственная измена. Но генерал не столько боялся военного суда, сколько недовольства заокеанских друзей, с которыми вот уже много лет его связывали тесные, глубоко и тонко законспирированные узы стабильных деловых отношений.

Горчаков подходил к своему дому, когда его негромко окликнул невысокий худощавый человек.

– Добрый господин! Уделите мне несколько минут.

Горчаков смерил незнакомца пытливым взглядом – средних лет азиат, одет по-европейски, потертая заячья шапка надвинута на лоб.

– К вашим услугам, сударь…

– Я давно искал встречи, но господин постоянно возвращался не один, – незнакомец оглянулся по сторонам, – а мне хотелось поговорить без свидетелей.

Странное начало, Горчаков подошел ближе, смеркалось, но фонари еще не зажглись. Незнакомец стоял, упрятав подбородок в теплое кашне. Похоже, он скрывает лицо!

– Быть может, зайдем в ближайший бар?

– Нет, это нежелательно…

– Что же делать? Не мерзнуть же на улице?

– Не сочтите за дерзость… пригласите меня к себе…

Необычное предложение насторожило, Горчаков незаметно нащупал в кармане браунинг, скользнул взглядом по сутуловатой, склонившейся в униженном полупоклоне фигуре и согласился.

В гостиной, подвинув незнакомцу плетеную качалку – раздеться не предложил, – Горчаков вошел в спальню, швырнул пальто на постель, достал пистолет, сдвинул предохранитель и, сунув браунинг в карман, вернулся в гостиную.

– Итак, с кем имею честь?

– Называйте меня Ван.

– Вот как! А мое имя вам известно?

– Да, господин.

– Значит, у вас передо мной преимущество. А я, простите, не привык разговаривать с людьми, не зная их подлинное имя.

– У меня нет имени, господин.

Это становилось интересным. Соглядатай? Нет, не похож. Да и зачем ходить за ним по пятам, ведомство полковника Кудзуки полиция уважает.

– Скажите, где вы работаете, это заменит визитную карточку.

– Я не работаю, господин.

– Кто же вы такой, черт побери?!

– Никто.

– Ну, вот что, господин Никто, – Горчаков одной рукой снял телефонную трубку, правая скользнула в карман брюк. – Все это вы расскажете в полиции. Там вам придется назвать свое имя.

– Это не в моих силах, господин.

Тихий голос незнакомца подействовал отрезвляюще, Горчаков успокоился, но пистолет не выпустил.

– Ступайте с богом, сударь. Вот вам пять долларов за труды. Простите, что не провожаю. Я, знаете, не привык принимать у себя мистификаторов, тем более – незнакомых. К тому же я очень устал.

– Мы знакомы, господин…

– Вздор! Чушь собачья!

Незнакомец сдернул лохматую шапку, обнажив бритый, шишковатый череп, размотал шарф, узкие глаза блеснули. Горчаков попятился, кресло, скрежеща стертыми, расхлябанными колесиками, откатилось в угол.

– Это – вы?!

В плетеной качалке, вцепившись тонкими пальцами в лакированные подлокотники, сидел буддийский монах.

Разом вспомнилось все – спасителя от смерти не забывают. Вспомнил Горчаков и странные слова, сказанные монахом незадолго до рейда к большевикам, тогда они прозвучали предостережением.

И вдруг Горчаков рассмеялся, он смеялся все громче, хохот буквально распирал его, по щекам текли слезы. Горчаков умолкал, чтобы вновь взорваться хохотом. Гость вежливо улыбался.

– Ох, не могу! Ну и ну! Священнослужитель – советский агент. Вот это ход! Это приемчик! Вашим хозяевам не откажешь в изобретательности. Как же вас красные сумели завербовать, на чем погорели, отче? Видимо, натворили нечто неподобающее вашему сану, коли коммунисты сумели вас заарканить?

Горчаков засмеялся снова.

– Как ни прискорбно, придется отвлечь господина от веселых мыслей…

– Валяйте, господин Ван, вернее, Иван. Точнее, товарищ Иван! Добавляется всего одна буква, а как звучит. А?!

– Я уже сказал, господин может называть меня любым именем… Не это главное. Я хотел бы кое-что сообщить, уверен, господину будет небезынтересна эта информация.

– Говори, Иван, говори. А потом немного пройдемся, – Горчаков вынул пистолет, монах не шевельнулся. – Так что же ты хотел мне сообщить? Выкладывай, и без фокусов. Хоть и посмешил ты меня знатно, больше шутить я не намерен: шевельнешься, пеняй на себя, отыдешь в мир иной.

– Это не существенно, господин, выслушайте меня.

– Говори! И поживее – у нас мало времени.

– Господин недавно вернулся из далекого путешествия и…

– Ах, ты и об этом знаешь?!

– В вашем отряде находился плохой человек…

– Там все были не ангелы. Дальше.

– Он многократно опаснее прочих. Это научный сотрудник базы, которая находится у Павлиньего озера.

– Павлинье озеро? Не слыхал. Что за база?

– Сугубо секретный исследовательский центр японской императорской армии.

– Допустим, такой существует, но зачем посылать с нами ученого? Да я и не видел ни одного интеллигентного лица – там были люди иного склада.

– Искусство трансформации – дело нехитрое.

– Пожалуй. Наглядный пример налицо. И все же за каким дьяволом, простите, святой отец, потребовалось включать в боевую группу ученого, вдобавок инкогнито, подвергать его риску?..

– Вы сами ответите на этот вопрос, если уделите мне еще немного времени.

Монах рассказывал долго, Горчаков уже не смотрел на часы, наморщив лоб, откинувшись в кресле, он курил одну за другой сигареты, размышляя об услышанном. А услышал он немало, монах был неплохо информирован. Когда он умолк, Горчаков продолжал сидеть неподвижно. Потом глубоко, со всхлипом, втянул подрагивающими ноздрями воздух и зябко передернул плечами. Если изложенное лжемонахом соответствует действительности, России грозит нечто ужасное. Но все это больше походит на жуткий вымысел, нежели на истину.

– То, что вы мне сейчас рассказали, святой отец, не более, чем страшная сказка. Такого не может быть!

– В подлунном мире и невозможное возможно. В средние века в Европе свирепствовала чума. Ее жертвами стали десятки миллионов людей, иные государства лишились половины населения. Ныне мир столкнется с худшими бедами, в секретной лаборатории у Павлиньего озера любовно выращиваются новые виды микроорганизмов, доселе неизвестные науке.

Современная медицина не умеет с ними бороться, болезни станут беспрепятственно косить свои жертвы, а эпидемии столь же легко распространяться. Потери будут неисчислимыми.

Речь монаха лилась плавно, говорил он долго, а Горчаков сидел в неудобной позе. Раненую ногу сводила судорога, он энергично массировал старый рубец, морщась от боли. Свет не зажигали, сидели в темноте. Когда монах замолчал, Горчаков хватил кулаком по журнальному столику.

– Нет, не верю! Гнусная выдумка вражеской пропаганды. Ловкая дезинформация. Не верю! Почему вы умолкли, святой отец?

– Я все сказал…

– Все?! Нет! Для чего вы пришли ко мне? Почему вот уже столько времени вы вертитесь вокруг меня? Зачем я вам понадобился? То, что вы сейчас поведали, уму непостижимо, однако почему я, человек в достаточной степени информированный, слышу об этом впервые? Повторяю, я не знаю, где находится Павлинье озеро, и никогда там не был. И уж, конечно, не имею никакого отношения к делам дьявольской кухни, именуемой научным центром. Ничего не знаю, ровным счетом ни-че-го! И знать не хочу!

– Значит, вас не тревожит судьба Родины?

– Родины у меня нет. Я обрету ее вновь после крушения сталинского режима, когда сдохнет последний коммунист. Коммунисты должны быть уничтожены, и они будут уничтожены, будут!

– А старики, женщины, дети? А русская природа?

Горчаков злобно выругался и посмотрел в темное окно, за которым порхали редкие снежинки.

– Что вы от меня хотите? Конкретно?

– О базе у Павлиньего озера известно немногое: мы хотим знать все.

– Кто это – мы?!

Монах не ответил. Молчал и Горчаков. Затем негромко, но твердо проговорил:

– Рассказанное вами захватывающе интересно, однако все это из области фантастики. Разговор окончен, сударь, прошу вас уйти. Я ничего не стану предпринимать вам во вред, слово русского офицера. Вам я обязан жизнью, святой отец, но постарайтесь, чтобы наши дороги не пересеклись, так будет лучше для нас обоих.

– Этого со своей стороны обещать не могу: пути господни неисповедимы. Сожалею, что мы не пришли к соглашению. Вы, простите, нравственный слепец. А жаль.

– Можете считать меня кем угодно, но только не иудой. Своих друзей, свои убеждения я не предам. Идемте, святой отец, я провожу вас.

– Я готов. В воскресенье вы найдете меня возле лавчонки в двух кварталах отсюда. Я буду ждать с девяти вечера до полуночи. У вас есть три дня. Подумайте…

– Напрасно потратите время, святой отец. Прощайте.

Худощавая фигура монаха растаяла во мраке ночи. Горчаков поднялся по лестнице в квартиру, запер дверь, достал из бара початую бутылку коньяка, плеснул в стакан – тащиться за фужером на кухню не хотелось. Сел в кресло, погасил люстру, включил торшер и, отхлебнув полстакана, рассмеялся: священнослужитель-то липовый, вот тебе и ом мани падме хум!

А может, настоящий? Каким же образом чекисты затащили его в свой лагерь? Видать, нагрешил батя с три короба, на чем-то попался, вот и подцепили его красные на крючок. Посмеиваясь, Горчаков потянулся к бутылке, наполнил стакан и резко, едва не опрокинув, опустил на лаковый столик; едкая коричневая жидкость выплеснулась на зеркальную поверхность – это же враг! Только что здесь сидел враг! НКВД с помощью этого ловкача раскинуло свои липкие тенета. Начали издалека, имитировали попытку покушения. Инсценировка! Бесстрашный спаситель приходит на выручку своевременно, минута в минуту. Естественно, спасенный ему горячо благодарен, завязывается знакомство. Ход довольно простой. Потом герой разок-другой попадается на глаза спасенному, тем самым напоминая о себе, затем является в дом. Наглость потрясающая! Грубая работа. А расчет верный – спасителю не откажут. Спаситель… Любопытно все же, монах он или замаскированный шпион? Так или иначе, но это опасный противник, которого необходимо обезвредить. А что стоит его рассказ! Весь этот неуемный бред о бактериологическом оружии. Чушь собачья, надо же такое придумать! По словам монаха в отряде был представитель исследовательского центра. Кто он? Человек Мохова? Один из хунхузов? Бездарная выдумка, редкая глупость!

Что же делать? Будь на месте монаха кто-либо другой, Горчаков бы не колебался, монаху же он обязан жизнью. Впрочем, так ли это? Не поставлена ли сцена покушения «режиссером» из советской разведки? Похоже на то. А коли так – какие могут быть колебания? Сомненья прочь, идет война. Беспощадная. Жестокая. Она не прекращается с октября 1917 года, а на войне не место сантиментам.

Что предпринять? Поставить в известность Кудзуки? Пожалуй, так и придется сделать. Но к полковнику нужно идти не с пустыми руками, иначе выигрыш будет мизерным. Товарищ монах упрется, не пожелает раскалываться, красные упрямы – станет все отрицать. Как тогда будет выглядеть поручик Горчаков? Его поднимут на смех – после прогулки по советской земле князь захворал шпиономанией! Нет, такой ход не годится, чекистам нужно подыграть, поиграть в их игры, чтобы через святого отца выйти на его хозяина, советского резидента, а если повезет, засечь и других большевистских агентов и разом уничтожить всех. Монах будет ждать в воскресенье, жаль, что не назначил рандеву пораньше, – Горчакова охватил охотничий азарт.

Выйдя из дома в назначенный час, он никого не обнаружил. Возле лавки две женщины болтали с толстым лавочником, поодаль с важным видом прохаживался полицейский. Вот уж некстати! Стоять на углу неудобно, Горчаков зашел в лавчонку, купил сигареты, не спеша вышел на улицу, чиркнул зажигалкой. Прикрывая язычок пламени от резкого ветра, оглянулся – монаха нигде не было. Подождав еще немного, Горчаков вернулся домой, полистал вечерние газеты, встал, подошел к двери, но передумал, заставил себя подождать еще полчаса. Привлекать внимание полицейского не стоило, да и как знать, не работают ли досужие кумушки на полковника Кудзуки?

Взглянув на часы, Горчаков переоделся, вместо пальто облачился в теплую спортивную куртку, кепи, которое носил еще в студенческие годы, надвинул на лоб, обмотал шею пушистым шотландским шарфом. Лампочка в подъезде уже не горела, старый скупердяй хозяин экономил электричество. Держась за перила, Горчаков сошел вниз и споткнулся обо что-то мягкое. Торопливо достал зажигалку. Оранжевый язычок пламени осветил лежащего ничком человека. Горчаков нагнулся, пламя дрогнуло и заплясало – монах! Глаза широко открыты, на аскетическом лице застыло безмерное удивление. Горчаков приподнял лежащего и едва не уронил – в спине торчал кривой тибетский кинжал…

…Косые солнечные лучи с силой били в глаза, слепили, возможно, поэтому небо казалось зеленоватым, блеклым. Лучи были колючими и злыми; тело сотрясалось от холода. Впрочем, солнце и не могло греть – зима. Глаза болели, по впалым, заросшим щекам текли слезы. Горчаков с трудом поднял набухшие, отяжелевшие веки.

Горизонт, такой же блеклый, как небо, был совсем рядом и казался плотным. На нем застыли бурые извилистые потеки. Горчаков повертел головой, вокруг те же блеклые полотнища. Голова от резких движений закружилась, и Горчаков уставился на горизонт – это по крайней мере не требовало особых усилий. Горизонт близок, его можно тронуть рукой, но рука не повинуется, как не повинуется все тело.

Горчаков стоял, привязанный к железному столбу, в огромном пустом ангаре, освещаемый мощными прожекторами. Было больно и горько. Болей было много – ныли руки, ломило ноги, саднила изорванная кожа. Сильных страданий раны не причиняли, просто заявляли о себе. А душа, выжигаемая едкой горечью воспоминаний, болела отчаянно – жизнь прожита напрасно!

Горчаков закрыл глаза, и перед ним поплыло минувшее.

Загадочная смерть буддийского монаха потрясла Горчакова, погиб человек, делавший добро, спасший ему жизнь. Раньше такие люди Горчакову не встречались. Всю ночь он размышлял о двуликом Янусе, последнем свидании с ним, о его невероятном сообщении. Не поверивший ни одному слову буддиста, Горчаков после его смерти взглянул на полученную информацию иначе: если рассказ правдив… Нет, это невозможно, противоестественно и, следовательно, нереально.

И все же зароненные монахом зерна упали на благодатную почву и дали ростки. Слабые, они быстро наливались соками сомнений, вызревали, крепли. Снова и снова обдумывал Горчаков рассказ монаха, стараясь оценить его объективно, и в конце концов решил постараться разузнать о Павлиньем озере и секретной базе подробнее.

Узнать ничего не удалось, знакомые, русские и китайцы, которых Горчаков осторожно расспрашивал, недоуменно пожимали плечами, говорить на эту тему с японцами было неразумно. Однажды, возвращаясь домой на такси, Горчаков разговорился с шофером, который оказался уроженцем тех мест. Родителей его, живших в маленькой деревушке на берегу Павлиньего озера, три года назад насильно переселили на юг страны и вместе с ними всех односельчан. Рыбацкая деревушка обезлюдела. Эвакуация производилась поспешно, часть вещей старики взять не смогли – их вывозили в набитых битком военных грузовиках, крытых плотным брезентом. Отец написал сыну, чтобы тот приехал и забрал оставленные сети. Сделать это не удалось; на околице парня задержали жандармы и после короткого допроса прогнали взашей.

– Деревни уже не было, господин. Все фанзы сожгли…

Горчаков спросил, как проехать к Павлиньему озеру, шофер долго отговаривал странного пассажира, но, смягченный десятидолларовой купюрой, нарисовал на клочке рисовой бумаги нехитрую схему маршрута. Утром Горчаков взял напрокат двухместную спортивную машину и выехал из города. Километрах в тридцати от озера его остановили полицейские на мотоциклах и предложили повернуть назад: проезд запрещен. Горчаков протянул удостоверение. Старший полицейский повертел его в плоских пальцах, записал номер и козырнул. Горчаков поехал дальше, но остановился у полицейского поста: вооруженный винтовкой регулировщик замахал пегим жезлом, требуя, чтобы машина съехала на обочину. Повторилась та же процедура, с той разницей, что удостоверение пришлось предъявлять офицеру жандармерии. Жандарм потребовал водительские права.

– Что-нибудь не так, лейтенант? Я спешу.

– Все в порядке, господин. Возьмите ваш документ. Но лучше бы вам вернуться…

– Мерси за совет. Я сам знаю, что мне нужно делать.

Горчаков дал полный газ, проехал еще километров восемь и снова затормозил – дорогу преграждал шлагбаум. Часовые, держа оружие наготове, приказали Горчакову выйти из машины. Хмурый майор недоуменно взглянул на него, скосил глаза, сличая фотографию на удостоверении личности с оригиналом, ушел в караульное помещение, куда-то позвонил, и шлагбаум медленно, словно нехотя, поднялся.

– Проезжайте.

Вдали засинело озеро, на берегу шеренгой выстроились казарменного типа строения. Горчакова уже ждали. Его обыскали, забрали документы, бумажник, носовой платок, сняли ремень и препроводили в кирпичный барак. Тяжелая металлическая дверь с лязгом захлопнулась.

Недели три прожил Горчаков среди безвестных разноплеменных людей, узнать у них удалось немногое – подавляющее большинство говорило на непонятных местных диалектах, да и те почти утратили способность связно изъясняться. Лишь двое, еще сохранившие остатки разума, кое-как втолковали ошеломленному князю, что он попал в некое военно-медицинское учреждение японской императорской армии. Лежа на грязной, кишащей паразитами циновке, Горчаков понял, что буддийский монах не солгал.

И все же он не терял надежды выбраться отсюда. Необходимо объясниться с администрацией. Пока приходится иметь дело только с бессловесными санитарами, которые трижды в день разносили лекарства, да похожими на манекены здоровенными охранниками. Разговаривать с теми и другими бесполезно.

Иногда десяток, другой узников уводили, заменяя их новыми. Настал черед и Горчакова. Его привели в блиставшую чистотой комнату, взяли кровь из пальца, вены, взвесили, проверили зрение и слух. Пожилой, очень вежливый врач интересовался перенесенными болезнями. Горчаков забросал его вопросами, но ни на один ответа не получил. Его накормили – впервые за все время – досыта, заставили проглотить какие-то таблетки, отвели в палату и уложили в постель.

Утром в просторном ангаре Горчакова раздели догола, привязали к столбу. Появился худощавый, с завидной выправкой, японец в белом крахмальном халате.

– Прежде всего успокойтесь. Ничего худого с вами не случится. Здесь ведется серьезная исследовательская работа, вы должны нам помочь.

– Ничего я вам не должен, черт побери! Меня схватили насильно! Вы совершаете преступление. Немедленно известите Харбин, полковника Кудзуки. Я требую!

– В этом нет необходимости.

– То есть как – нет?! Я не раб! Не подопытное животное!

– Изменить что-либо невозможно, будьте благоразумны и успокойтесь. Не тратьте силы понапрасну.

– Неслыханно! В цивилизованной стране в середине двадцатого столетия хватают людей среди бела дня, запихивают в какой-то виварий – и превращают в двуногих морских свинок. Где ваше начальство? Немедленно позовите его сюда! Кому подчиняется ваша организация?

– Настоятельно рекомендую вам успокоиться. Сейчас придется немного потерпеть, будет больно, но не пугайтесь, ничего страшного не произойдет.

Ученый что-то крикнул, двое парней в наглухо застегнутых голубых комбинезонах надели на Горчакова нечто похожее на доспехи средневекового рыцаря. «Доспехи» прикрыли голову и грудь.

– Что вы со мной делаете?!

Голос Горчакова гудел, как в трубе. Послышались торопливые шаги, и все стихло. Уж не собираются ли они испытывать на мне какие-нибудь лучи, вроде рентгеновских, подумал Горчаков, вспомнив прочитанный недавно фантастический роман «Луч смерти». Почему в таком случае оставили открытым почти все туловище? Сердце билось учащенно, стучало в висках, перехватывало дыхание. Горчаков ощутил резкий запах пота, впервые с момента задержания ему стало по настоящему страшно.

Грохнул взрыв, и десятки острых игл впились в обнаженное тело, другие осколки так забарабанили по «панцирю», что Горчаков едва не оглох. Затем «доспехи» сняли, засуетились вокруг «голубые комбинезоны», длиннолицый, тонкогубый японец в белом халате распоряжался:

– Спина. Чуть выше правой лопатки, видите? На пояснице. На боку. Живот как будто в порядке, не кровит, хотя ранения множественные. Стопы и голени опасений не вызывают, нарушение кожных покровов незначительное, а вот бедро! Нет, левое, средняя треть. Очевидно, поврежден сосуд. Немедленно жгут! Быстрее! Кровопотеря недопустима…

«Комбинезоны» быстро и четко выполняли приказания – наложили жгут, остановили кровотечение. Тело Горчакова запестрело нашлепками пластыря.

– Кажется, все. Да, теперь все, – ученый удовлетворенно вздохнул. – Финиш. Вам больно, господин? Если терпеть трудно, сделаем укол.

Это кошмарный сон, думал Горчаков. Здесь экспериментируют на живых людях! Кучка обезумевших вивисекторов арендовала участок земли и ставит здесь опыты частным путем. Кухня дьявола! Но почему, чтобы проникнуть сюда, пришлось прорываться сквозь полицейские, жандармские и армейские заслоны? Выходит, это легальная организация?

– Как вы себя чувствуете? Если болит – не скрывайте, впрыснем морфий.

– Болит. Но колоть не нужно. Лучше пристрелите, и конец делу.

– У вас расшатаны нервы, господин.

– Странно, – криво усмехнулся Горчаков. – С чего бы это?

Покачав головой, японец подозвал помощника. Проследив за инъекцией, проговорил с укоризной: