Текст книги "Застава «Турий Рог»"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 31 страниц)

– И ты, деданя, посмел на женщину руку поднять?!

– Руку не посмел, упаси бог. Кол поднял…

Ланка смеялась до слез, закашлялась, отвернувшись к стене, платочком вытерла щеки, сотрясаясь от неудержимого смеха. Повернувшись, вскрикнула: в комнате, подпирая башкой потолочную матицу, стоял, широко расставив ноги, здоровенный детина с черной дыркой вместо носа, наставив в шишковатый, вспаханный глубокими морщинами лоб старика вороненый ствол маузера.

Лесник сразу понял, что к чему, жизнь прожил на границе; и Ланке, хоть всего семнадцать, тоже все было ясно. Надо предупредить пограничников. Но как? Дед хитрил, прикидываясь перепуганным дурачком, ошалело таращился, плешивая голова на морщинистой шее тряслась. Шлепая губами, нетвердо ступая, старик подвинулся к стене: на волчьей шкуре заряженная картечью «тулка», дотянуться бы… Хрястнув, вылетела выбитая ударом приклада рама, брызнули стекла, в проеме вырос Зыков, черный глазок карабина воззрился на старика.

Безносый осклабился, Ефрем перелез через подоконник, крепко зашиб затылок. Рявкнув от боли, сгреб старика, швырнул как кутенка^[188]. Лесник спиной едва не развалил бревенчатую стенку избы, охнул, на Зыкова кошкой налетела Ланка, замахала быстро-быстро кулачками:

– Бандит! Варначина! Да я из тебя живого полбороды выдерну!

Зыков, пряча улыбку в пламенеющей бороде, попятился назад.

– Чо ты, чо ты, девка? Сбесилась! Как есть сбесилась!

Подпрыгнув, Ланка вцепилась ногтями мужику в нос, содрав лохмотьями кожу. Ефрем взвыл, сшиб Ланку на пол. Старик помог внучке подняться.

– Убилась, ягодка? Ништо… Реветь не моги, не роняй себя.

– Перед этими?! Никогда! – Ланка метнулась на середину избы, толкнула стол, зазвенели тарелки, упала, разбилась чашка. Откинув пышные волосы, Ланка выбила дробь каблучками, как, бывало, на деревенских посиделках. Недаром она считалась лучшей плясуньей в школе, часто выступала на концертах художественной самодеятельности и даже заняла на районном конкурсе юных дарований второе место. Над ней тогда шутили: «Неутомимая, любого парня перепляшешь, а до первого места не дотянула»

– Ничего вы не знаете, – отбивалась девушка. – Первое место вообще решили не присуждать.

– Никому? Вот идиоты!

– Зажали, – авторитетно объяснил гармонист Васенька. – Между собой поделили. Жулье!

Дробно отбив чечетку, Ланка присвистнула по-разбойничьи в четыре пальца, пошла вприсядку. Бандиты разинули рты.

– Ну и девка! Огонь! Жги, жги, жги! – дергал кудлатую бороду Ефрем, с расцарапанного носа капала кровь.

Темп танца убыстрялся, девушка вихрем носилась по избе и вдруг исчезла – выскочила за дверь. Несколько секунд бандиты остолбенело таращились друг на друга, опомнившийся Безносый кинулся вдогонку, но был остановлен Зыковым:

– Пущай! Неушто в тайге пымаешь?

«Молодец, внучка! – обрадовался дед Андрон. – Голова! Теперь прямым ходом на заставу. Не заколела бы, в одной кофтенке…» Лесник повеселел; бандиты держались на удивление спокойно. Ефрем вышел в сени, ковшиком разбил лед в ведре, напился, Безносый распахнул шкафчик, порылся в белье, разбросал по полу вещи, скинув драную шапчонку сорвал с вешалки пушистый лисий треух^[189], нахлобучил.

Дед Андрон обозлился: двух огневок на шапку пустил

– Грабиловкой займаешься? Людей из пиджаков вытряхиваешь? Может, ты и карманы режешь?

– Глотки он режет, – объяснил Зыков. – Понял, отец?

– Чего не понять. Доброе рукомесло^[190]…

– Жаловаться грех, – устало согласился Зыков. – Не пыльное, зато денежное.

Почему они не уходят? Не торопятся, тянут время. Неужто не знают, что застава рядом? Ланка, поди, уж на подходе, пять километров, чепуха. Задержать этих надо, да как? Старик жалким голосом заканючил:

– Напиться дозвольте, господа граждане. Утром рыбки посолонцевали…

– Перебьешься, сердяга, недолго осталось.

– Это в каких смыслах, дозвольте спросить?

– В обнакновенных, отец. Тебя там напоят. – Ефрем ткнул пальцем в низкий потолок. – Райской водицей. Не чета колодезной.

– Наша чистая, родниковая… Напоят, говоришь? Так, так… А за какие грехи? Чего я такого исделал?

– Думаешь, мы только грешников на тот свет провожаем? Ошибаешься, отец!

– Господи! За что? Жил, никого не трогал, всю жизнь на кордоне за зверьем присматривал, человеков не забижал. Не веришь? Истинный крест!

Лесник шагнул к стене, клешнястыми пальцами уцепил потертый ремень двустволки, рванул, ловко, как в молодости, вскинул ружье к плечу, но выстрелить не успел: Безносый сделал неуловимое движение, финка со свистом рассекла воздух и, с силой ударив старика в грудь, вошла по рукоять.

Старик обмяк, откинулся назад, медленно, обдирая рубаху о шероховатую стену, осел на пол, Безносый вырвал у него двустволку, шарахнул прикладом об лавку – скамейка раскололась, приклад – в щепы.

– Вот так-то, отец, – укоризненно проговорил Зыков.

– Ду-душегубцы… Воздастся вам…

Хотел, хотел дед Андрон сказать, что пограничники отомстят, но, даже умирая, побоялся спугнуть нарушителей, подоспеют бойцы, бандитов повяжут. Петька Данченко их один скрутит.

– Душегуб-цы…

– Торопись, отец, в рай. Опоздаешь. – Ефрем достал из кармана серебряные часы, подарок Мохова: скоро появятся пограничники.

Повернувшись к Безносому, встретил завистливый взгляд, забеспокоился: как бы варначина чего не выкинул?

– Минут десять у нас есть, – сказал Ефрем. – Приготовься.

Безносый подошел к леснику, присел на корточки.

– Мало-мало живой?

Дед Андрон тяжело, со всхлюпом дышал, в груди булькало, переливалось. Безносый сомкнул пальцы на рукояти ножа, уперся коленом в грудь лесника, вытащил финку, вытер мокрое лезвие о дедову толстовку.

– Кирепкий старика. Умирай не хоти…

Мертвый лесник глядел на убийцу сурово.

Ланка добралась до заставы, тревожная группа под командованием замполита Ржевского помчалась к лесной сторожке. Бандиты успели забаррикадировать дверь, заслонили выбитое окно шкафом, забрались на чердак, выдавили слуховое оконце, Ефрем лег на пол, взял на прицел тропу. Безносый пристроился у противоположного оконца. Он первым заметил противника: пограничники, укрываясь за деревьями, приближались к сторожке. Безносый пальнул по ним, в ответ донесся грозный, усиленный рупором голос:

– Вы окружены, сопротивление бессмысленно. Сдавайтесь!

– Ишь, какие быстрые! – буркнул Зыков. – Стреляй! Бей, образина, чего ждешь! – заорал он Безносому и выпустил одну за другой три пули.

От корявой ели полетели щепки, куски сорванной коры.

– Сдавайтесь!

Нарушители стреляли редко: нужно продержаться подольше, оттянуть на себя основные силы заставы, Зыков старательно высматривал цель, чтобы бить наверняка. Но пограничники маскировались умело, лишь один лежал, уронив пробитую пулей голову на трухлявый, припорошенный снегом пень.

Прошло полчаса. Дважды металлический голос предлагал бандитам сложить оружие, Ефрем и Безносый отвечали выстрелами. Тогда затарахтел ручной пулемет. Под прикрытием огня пограничники ворвались в избу. Ефрем подскочил к люку, крикнул хунхузу:

– Не подпущай их. Я тута покараулю!

Спрятавшись за кадушкой с грибами, Ефрем поднял винтовку, сейчас заскрипит лесенка; палец прилип к спусковому крючку. Но лестница не скрипела, послышался шум позади, Ефрем обернулся, тяжелый нож впился ему в шею, пониже адамова яблока. Выронив винтовку, Зыков упал.

Безносый кошкой прыгнул к нему, потянул цепочку часов, тихо звякнули брелоки. Безносый прижал увесистый кругляшок к треугольному волчьему уху, и заросшая его физиономия расплылась: идут! Серебряные, подумал Безносый и мигом вспотел – люк медленно открывался. Юркнув за бочку, хунхуз выстрелил не целясь, люк с грохотом откинулся, Безносый швырнул в квадратную прорезь гранату и вслед за взрывом прыгнул вниз.

Ему удалось выскочить из избы, в три прыжка достичь леса, но здесь его сшибли с ног, обезоружили.

– Часы! – кричал Безносый, выплевывая кровь. – Серебряные!

Вырвавшись, он выхватил припрятанную гранату. Сухо щелкнул выстрел…

Осунувшийся, небритый капитан Зимарёв положил ручку и принялся перечитывать донесение командованию. Кажется, ничего не забыл, однако проверить нужно: бессонные, тревожные ночи, нервное напряжение, которое не выпускало началь-

ника заставы вот уже которую неделю из своих цепких лап, не самое лучшее состояние для подобного творчества.

«…19 ноября 1942 года в 5.30 местного времени более роты японских солдат под прикрытием ружейно-пулеметного огня, форсировав реку в районе острова Безымянный, высадились на берег и попытались закрепиться.

Противник был встречен пограничными нарядами, к месту боя переброшено подкрепление. Используя внезапность, японцам удалось продвинуться в глубь нашей территории до двухсот метров. Решительной контратакой нарушители были отброшены и бежали за кордон, оставив на нашем берегу 14 трупов, оружие и снаряжение. Потоплено две лодки.

Наши потери: убиты четыре пограничника и младший командир, три пограничника, находившихся в момент нападения в наряде, пропали без вести, возможно, утонули в реке; наблюдение затруднял густой туман. Убита служебная собака.

Анализ захваченных на поле боя документов свидетельствует, что акция японских милитаристов имела целью обеспечить переход границы остаткам группы поручика Горчакова (операция „Хризантема“), которая сразу же, после прорыва на нашу территорию, была взята под жесткий контроль и преследовалась силами личного состава заставы „Турий Рог“ и сводной роты погранотряда.

Продвижение нарушителей по тайге прослеживалось как наземным наблюдением, так и наблюдением с воздуха. В результате преследования группа нарушителей была настигнута, обескровлена и прижата к берегу Турги для последующей ликвидации, однако японцы, внезапно атаковавшие наши пограничные наряды в районе острова Безымянный, дали возможность незначительной части уцелевших нарушителей прорваться через границу.

Большая часть отряда Горчакова уничтожена. Самому Горчакову, переводчику Лещинскому, известному хунхузу Хо, офицеру Квантунской армии Сигеру и нескольким рядовым участникам группы удалось бежать за кордон.

Среди убитых участников операции „Хризантема“ атаман шайки, много лет оперировавшей в приграничных районах, Мохов Арсений Николаевич, Зыков Ефрем Дормидонтович, член банды Мохова, и его ближайший сподвижник Лахно Семен Гаврилович, белогвардеец, активный член РФС, а также маньчжур Ли Сан-Вей по кличке Безносый. Список участников операции „Хризантема“, убитых ранее в боестолкновениях на нашей территории, прилагается.

Предположительно акция носила разведывательный характер…»

Что же, как будто все правильно. Зимарёв аккуратно вписал две пропущенные запятые и, подписав донесение, поставил число – 19 ноября 1942 года. Страшно хотелось спать, над заставой висела плотная тишина, ни звука не слышал капитан Зимарёв, и уж конечно сюда не доносился рев уральской стали, разорвавший морозный воздух в заволжских степях, известивший о начале победного наступления наших войск, предрекший разгром фашистских полчищ под Сталинградом.

XV

ЧУЖАЯ ЗЕМЛЯ

Стонали монотонно, непрерывно, стоны били в мозг, долбили голову каплями падающей воды. Петухов шевельнулся, попытался открыть глаза, ресницы густо склеила запекшаяся кровь. Веки разлепил с трудом. Он лежал на спине; каменный, сводчатый потолок, закопченный и черный от вековой грязи, был затянут лохмами паутины.

Упершись стянутыми сыромятными ремнями руками в щербатую стену, пограничник сел. Ломило шею, боль тупо отдавалась в спине, ныло плечо. Что же произошло?

Расстреляв все патроны, он вместе с Говорухиным бросился к уткнувшимся в песок лодкам. В кустах лозняка, скрытых туманной кисеей, тускло поблескивали каски нарушителей. Схватка завязалась у самой воды.

Приземистый японец, присев, выбросил вперед винтовку, плоский штык едва не уперся в живот пограничника. Отпрыгнув, Костя обрушил на яйцевидную каску окованный приклад карабина. Из тумана вынырнули двое японцев, Говорухин успел выстрелить, свалить одного, второй схватил проводника, но, завопив, отпустил, атакованный разъяренной овчаркой.

В тумане стукали выстрелы, Говорухин исчез, Костя подбежал к лодке, саданул ногой по борту, проломив его. И тотчас ошеломляющий удар по голове…

С потолка капало, по лоскуту отслоившейся копоти ползла мокрица. В немытое окошко сочился слабый свет. Пограничник напрягся, пытаясь разорвать путы, – тщетно, спеленали на совесть. Вот, значит, как придется кончить жизнь! Напоследок, конечно, помучат, у них так заведено. Ну, насчет сведений – хрен самураи их получат. А умирать не хочется, надо бежать! Костя заворочался на заплеванном, замусоренном полу, – двери железные, массивные, окошко забрано толстой решеткой, руки связаны… нет, не получится. Разве когда на допрос поведут? Верно, тогда и драпануть, ноги резвые, унесут. А если допрашивать будут здесь? Костя прислушался, за окном похрустывал гравий, мерно вышагивал часовой.

Внезапно боль сдавила сердце: пограничник в плену – это не укладывалось в голове! Комсомольцы не сдаются, значит, он нарушил присягу, преступил законы государства, комсомола, опозорил имя свое. С лязгом открылась дверь, заскрипели несмазанные петли; сопровождаемый солдатом вошел желтолицый человечек в штатском.

– Господина борьсевика заборера? Жарь.

Человек из иного мира, японец, враг был рядом; в бою лица противников виделись размытыми мутными пятнами. Солдат стоял в тени, луч солнца высвечивал оттопыренное ухо, поблескивал красный околышек фуражки, плоский штык казался заточенным бруском льда. Штатский был совсем близко, протяни руку – достанешь, но руки связаны. Костя разглядывал неожиданного визитера, а тот улыбался все шире.

– Чито господина борьсевика жерает?

– Я не господин, – выдохнул Костя. – Руки развяжи.

– Не господина, не господина, – радостно закивал японец. – Товарися. Но развязара не можно. Сначара товарися говорира, шибыко нада…

Штатский вышел, солдат затворил дверь. Допрашивать будут, плохо. Показаний от него не добьются, значит, убьют.

О смерти думалось как о чем-то нереальном, не близком. Может, оттого, что за окошком, совсем как у бабушки в деревне, озабоченно кудахтали куры, горланил петух. Хвост бы ему вырвать… Было такое однажды, пришлось проучить горлодера. Бабка за этого дурака-плимутрока выдрала Костьку хлесткой крапивой.

Звякнул засов, солдаты втолкнули в подвал связанного Говорухина. Гимнастерка располосована, глаз затек опухолью, закрылся напрочь, другой дико сверкает. На щеке рваная рана.

– Есе товарися… – хихикнул человек в штатском. – Пожариста.

Говорухин шагнул к нему, солдат ткнул его штыком.

– У, гад!

Хлопнула дверь, Говорухин подслеповато щурился, привыкая к полумраку.

– Кто здесь? Кинстинтин! Стал быть, и тебя захомутали?

– Ахнули чем-то по голове, отключился. Похоже, прикладом.

– А ну, дай глянуть!

Говорухин осматривал Петухова, сочувственно плямкая губами.

– Хватил он тебя…

– Что там на затылке?

– Шишка в кулак ростом. А дырки нет. Пустяк…

– Тебе б такой пустяк, – обиделся Костя.

Говорухин прислонился к стене, охнул:

– Вот аспид! Всю задницу мне искромсал, шимпанза неумытая, пока сюда гнали. Штычком понужал, самурайская харя. Курить есть?

Костя пожал плечами. Говорухин обошел подвал, постукал сапогом по стенам, налег на дверь.

– Крепко сработано. Не проломить. Небось мироед какой строил. А если окошко выломать?

– Не получится, – возразил Костя. – Часовые услышат.

– Стало быть, мы в ловушке, Кинстинтин? Беда… Давай прикинем, как отсюда выбраться. Думай, Кинстинтин.

– Уже надумал, пока ваша милость неизвестно где пребывала, – поморщился от боли в затекших руках Костя. – На допросе руки развяжут. Тогда и рванем.

– Могут и не распутывать, – усомнился Говорухин. – Не все ли равно, как в могилу укладывать? Кинут связанными.

– Обожди помирать. Мы им мозги запудрим, наврем что-нибудь. Скажем, что подпишем протокол, сами напишем показания. Волей-неволей придется нас развязать. Как только развяжут, мы…

– Мне сейчас думать трудно, – сказал Говорухин. – Я головой вниз с ихнего катера падал, на корягу угодил. Ты мне умных вопросов сейчас не задавай. Все равно не решу.

– А надо решать!

– Надо, – согласился проводник. – Не зимовать же здесь…

Говорухин утих, но ненадолго. Словно компенсируя вынужденное бездействие, он снова заходил по подвалу, приглядываясь к стенам, долго крутился у окошка.

– На совесть строил купчишка: дом пушкой не пробьешь, а у нас, Кинстинтин, одни кулаки. Дохлое дело.

– Что же ты предлагаешь? – рассердился Петухов. – Может, поплачем, прощенья попросим: извините, мол, несознательных, больше не будем?

Говорухин засмеялся:

– Ой, Кинстинтин, уморил. Да я сроду не плакал! Я своих слез не видел, не знаю, какие они есть. Когда в зыбке качался, еще возможно… У нас в деревне народ крепкий, слезу не уронит. Заяц, ежели его подранить, голосит, а человеку совестно, человек обязан себя уважать. Братишка меньшой, Серенька, грибы собирал, гадюка его ужалила. Палец раздулся, Серенька руку на пенек и топором…

– А дальше? Чего молчишь, как утопленник?

– А чего говорить? Вернулся Серенька домой, рука тряпкой замотана. Носом пошмыгал, и все. Дознались недели через три, когда повязку сбросил. А еще…

Лязгнул засов, вошел давешний карлик в сопровождении унтер-офицера и трех солдат. Унтер что-то отрывисто пролаял, карлик собрал на щеках умильные морщины.

– Господина капитана низко просит вас пожаровать. Пожариста.

Пограничники переглянулись.

Черноволосый японский офицер небольшого роста за письменным столом приветливо улыбался. Сбоку примостился писарь, офицер-переводчик отдал короткое приказание. Конвоиры подтолкнули пленных прикладами.

– Господин капитан изворит спросиць, скорько сордат на застава? Скорько пуреметы? Говорице. Пожариста…

Говорухин, отвернувшись, смотрел в окно. Петухов шевелил затекшими пальцами, накалялся.

– Господин капитан высе понимаета. Руки борят? Товарися будет говорира, руки будем развязаць. Пожариста.

«Эту крысу ногой, ближайшего конвоира головой в живот и…» Костя поглядел на Говорухина, тот по-прежнему созерцал уходившие к горизонту заснеженные поля.

– Пожариста…

«Рано торжествуете, гады! Мы вам сейчас нервишки помотаем». Петухов подался вперед.

– Пока руки связаны – разговор не получится. Настроения нет.

Переводчик оглянулся на офицера, тот бросил несколько коротких рубленых фраз. Переводчик проговорил, словно извиняясь:

– Господин капитан убедитерно настаивает.

– Руки развяжите.

– Господин капитан приказывает.

– Чихали мы на его приказ!

– Почтитерьно извиняюсь. Чито?

Переводчик, шипя и приседая, переводил офицеру, по возможности смягчая выражения, дерзкий ответ. Капитан невозмутимо улыбался. Ты у меня притихнешь! Петухов шагнул вперед, охранники выставили штыки, холодное жало уперлось в затылок, Костя покосился на товарища, Говорухин подвинулся ближе. В окно смотрит, а все видит, отметил Петухов.

– Вопросик можно?

– Пожариста…

– Спроси у начальника, почему у него борода не растет?

– Такая вопроса спрасивать не мозно. – Узкий лобик переводчика превратился в полоску. – Не мозно.

– Больше вопросов нет…

– Господин капитан предупреждает – вы очень пожареете. Будете говорить?

– Буду. Пошел ты…

Переводчик что-то замямлил. Офицер процедил сквозь зубы распоряжение, конвоиры штыками вытеснили пленных из кабинета, отвели в подвал.

Пожилой охранник принес котелок с каким-то варевом, Говорухин облизнулся.

– Никак кормить намеряются? Живем, Кинстинтин!

Петухов обозлился:

– Эй, кривоногий! Я, по-твоему, по-собачьи лакать должен? Руки развяжи, черт тебя нюхай!

Унтер будто понял, разрезал ремни, пограничник, кряхтя от боли, пошевелил затекшими пальцами, растер кисти.

– Я теперь ложку не удержу.

– Ничего, Кинстинтин, приспособимся. Ох ты, рис никак?

Солдат принес деревянные палочки. Унтер показал на котелки, что-то сказал, солдат засмеялся – тонко, визгливо: палочками есть не умеют, вот дикари! Петухов выхватил горсть риса и тут же высыпал в котелок.

– Горячий!

Потом приспособились, черпали крышкой котелка, Говорухин причмокивал, с хрустом круша зубами хрящеватое мясо, смаковал подливу.

– Соленое, Кинстинтин. Не потравят, часом?

– Вскрытие покажет.

Котелки заблестели, отполированные; охранники ушли.

– Кваску бы, – мечтательно протянул Говорухин. – Или морса.

Пограничников мучила жажда; воды им не дали.

После ужина (рис с соленой рыбой) Петухов жестами попросил напиться, унтер притворился, что не понял. Говорухин нахмурился.

– Кинстинтин! А ведь они нас заарканили.

– Как это?

– Осолонились мы порядком. Хитро задумано.

«Измором хотят взять», – подумал Костя; пить хотелось все сильнее. Чтобы отвлечься, он попытался думать о заставе, но жажда палила огнем, губы спеклись, рот пересох. Костя закрыл глаза и явственно увидел ручей – светлый, прозрачный…

– Напиться бы, Кинстинтин. У нас знаешь какие родники? Водица студеная, зубы ломит.

Ночью по ногам бегали жирные пасюки. Петухов равнодушно стряхивал их, Говорухин вскрикивал от страха; не выдержав, растолкал товарища:

– Слышь, Кинстинтин, поднимайся. Зверье поганое шастает.

– Это крысы, давай спать. Во сне хоть пить не хочется.

– А мне речка снилась…

Облизывая вспухшим языком кровоточащие губы, Говорухин пространно рассказывал о родной деревне, он очень боялся крыс и, опасаясь, что товарищ заснет, болтал без умолку. Костя лежал, закрыв глаза, тщетно пытаясь скопить слюну, чтобы затем проглотить.

– Самая паскудная тварь крыса. У соседей в люльку забралась, мальчонке пальчик попортила. Он в крик, баба проснулась, та с люльки шасть…

Забылись на рассвете под горластую перекличку петухов. Утром солдаты принесли завтрак, Говорухин взял котелок, покрутил распухшим носом:

– Пахнет! А попить обратно не притащили, стервы!

Костя не ответил, язык царапал горло наждаком, гортань горела.

Днем, когда муки стали невыносимыми, пленных повели на допрос. Толстый офицер приветствовал их как старых знакомых, узкие глазки лучились.

– Товарной хорсё кусай? Есце не надо? – участливо осведомился переводчик. – Господин капитан интересуется: мозет, жераете вода?

Петухов сонно уставился на хилого японца.

– Не-а. Не хотим.

Переводчик захихикал.

– Русика шутка хорсё. Русика рюди рюбят шутить.

– Любим, – сказал Говорухин. – Обожаем. А пить мы не желаем. Да и вода, поди, у вас не вкусная. Квасу бы сейчас…

Ночью Говорухин скрипел зубами.

Прошло двое суток. Пограничники отказались от пищи: по-прежнему охранники приносили вымоченный в рассоле рис да круто посоленную кету.

– Есть хочется, – хрипел Говорухин.

– Нельзя, Пишка. Озвереем от жажды.

Терпели еще день. Ночью Косте привиделась река – полноводная, глубокая. Прозрачно-холодные волны мерно лизали берег, шуршали ракушки, камушки. Утром Петухов проговорил задумчиво:

– Сегодня этому капиташе я зубов поубавлю!

– Чего удумал, Кинстинтин? – встревожился Говорухин. – С ума-то не сходи. Мы ваньку валяем, японцам сроки срываем.

Говорухин попал в точку. Командир японского полка, получивший приказание прощупать советскую границу на участке заставы «Турий Рог», действительно спешил, ежедневно ему звонили из штаба армии, торопили; в недалеком будущем предполагалось нанести удар именно на этом направлении, необходимо выявить силы противника – огневые средства, части поддержки. А тут повезло – взяты русские пограничники. Случай редчайший. Командир полка досадовал, что поспешил донести «наверх» о захвате пленных, следовало сперва их допросить, вырвать нужные сведения. В решительных выражениях полковник обвинил Маеда Сигеру в нерасторопности, предупредив, что за это придется отвечать.

Капитан заверил командира полка, что необходимые данные будут вот-вот получены, – жажда заставит пленных заговорить.

– Вы недостаточно знаете русских пограничников, Маеда-сан. Они беспредельно преданы Родине.

– Ничего. Я поставил их в затруднительное положение и…

– Поспешите, капитан. Настоятельно рекомендую.

Тон командира полка сомнений не оставлял, но Сигеру не огорчился: выход отыщется.

…Пленных подтолкнули прикладами, перешагнув порог, они зажмурились от света: ярко горели мощные лампы, сидевший за столом японец в штатском округло повел рукой, предлагая сесть. У окна стоял стройный офицер в лихо заломленной фуражке. Щегольской китель, погоны отливали золотом, хромовые, тонкой кожи сапоги.

Пограничники стояли, молча разглядывая пришельца из прошлого.

– Беляк! Натуральный беляк! – удивился Говорухин. – Как в кино.

– Молчать! – приказал офицер. – Я прапорщик русской армии Лещинский. С кем имею честь? Судя по изъятым у вас документам, вы Говорухин Пимен Данилов и Константин Васильев Петухов, нижние чины советской пограничной стражи. Не так ли?

Лещинский, в свою очередь, тоже с любопытством оглядывал пленных: так вот они какие, коммунисты!

Вошел Маеда Сигеру, Лещинский вытянулся, щелкнул каблуками. Накануне капитан потребовал заставить пленных дать показания.

– Добудьте исчерпывающую информацию. Командование намерено подробно изучить оборону участка заставы, где служили эти солдаты. Желательно знать как можно больше о береговых укреплениях, огневых точках. Мы с вами побывали в этом районе, поэтому нам предстоит исчерпывающе охарактеризовать его в рапорте начальству. Оттого нам и отдохнуть не дали, поручили работу с пленными. Нужно выжать из них как можно больше. Надеюсь на вашу помощь, господин Лещинский.

– Сделаю все, что в моих силах, господин капитан.

Лещинский старался, вопросы ставил обстоятельные, сознательно их упрощая, – пленные явно не интеллектуалы, черная кость. Поначалу задавал совсем легкие: сколько пограничников на заставе, фамилии начальника, командиров. Пленные с ответами не торопились. Тот, что постарше, с заплывшим глазом, упрямо смотрел в окно, другой, совсем мальчишка, держался вызывающе. Он первым развязал язык.

– Сколько на заставе бойцов? Вот уж не знаю. С арифметикой не в ладах с детства. В школе выше тройки не получал.

– И все же ответить вам придется. Итак, численность личного состава? Вооружение? Отвечайте! Не забывайте, что вы в плену.

– Как можно! Сколько у нас народу, спрашиваете? Так и быть, скажу. Полтыщи. Пулеметиков десятка четыре. А то и пять. Станковых, конечно.

– Чепуха! – вскипел Лещинский. – Чушь. Назовите фамилию начальника заставы.

– Запупышкин. Или нет, Перепрыжкин.

Лещинский покраснел, над ним явно издевались.

– Советую говорить серьезно. Не забывайте о вашем положении. Юмор может стоить очень дорого. Фамилия начальника заставы?

– Кошкимышкин! А может, Раздватришкин.

– А вы что скажете? – спросил Лещинский Говорухина. – Пограничник молчал.

Маеда Сигеру, сидевший в стороне, бросил стоявшему у двери унтеру несколько слов. Тот принес кувшин с водой, фужеры. Капитан протер белоснежным платком фужер, налил воду. Вода голубела под солнечным лучом. Маеда Сигеру кивнул Лещинскому – переводите.

– Вот частица хрустального чистого потока. Он рождается высоко в горах, несет в себе прохладу, освежает путника, утоляет жажду. Нет ничего мучительнее жажды, – с пафосом говорил Маеда. – Нет ничего прекраснее глотка воды, мгновения, когда иссохшие губы касаются края наполненной живительной влагой чаши…

Русские слушали с напряженным вниманием, ловили каждое слово, пограничник постарше весь напрягся, юноша приоткрыл спекшийся рот, облизал губы. Маеда Сигеру поднял бокал, медленно поднес к квадратному лягушачьему рту, пил неторопливо, маленькими глотками, остаток выплеснул.

Вода брызнула на пол, юный пограничник вздрогнул, подался вперед. Сигеру, наполнив бокал, протянул его Лещинскому.

– Благодарю вас, я не хочу пить.

– Два-три глотка. В интересах дела. Так. А теперь спросите: намерены ли пленные давать показания?

Лещинский перевел. Пограничник с изуродованным лицом не ответил, его товарищ прищурился.

– За водичку Родину продать? Предложение, достойное офицера.

Лещинский вспыхнул:

– Фанатик! Все равно придется отвечать! Если будете и дальше в молчанку играть, поставим к стенке!

– Расстреливай, самурайская подстилка!

…Поздно вечером в камеру вошли солдаты, оттеснили пленных к стене, следом появились Маеда Сигеру и Лещинский; измученные пограничники едва держались на ногах.

– Как вы думаете, господин переводчик, выдержат ли пленные продолжительное путешествие? Полковник Кудзуки требует их к себе.

– Затрудняюсь ответить, я не врач. Судя по виду этих людей, они подвергались физическому воздействию, что совершенно недопустимо. Женевская конвенция запрещает жестокое обращение с военнопленными…

– Женевская конвенция тут ни при чем, Советский Союз ее не подписал, следовательно, на граждан СССР она не распространяется. Но вы не ответили на мой вопрос: выдержат ли пленные?

– Но с какой стати вы меня спрашиваете об этом?

– Вы же русский, знаете свою нацию: европеец подобного испытания не выдержит.

– А русских вы считаете азиатами?

– О! Я вовсе не хотел вас обидеть, господин Лещинский. Оставим это, скажите пленным, что их сейчас накормят, в общем все, что сочтете необходимым: их нужно подбодрить. Я обязан доставить ваших соотечественников в приличном состоянии.

– Послушайте, господа, – начал Лещинский. – Вас сейчас накормят, напоят. Вам предстоит дальняя поездка, необходимо соответствующим образом подготовиться.

– Мы не господа, – прохрипел Петухов. – Понял, шкура?

– Молчать! Я при исполнении служебных обязанностей! – вспыхнул Лещинский. – Слушать!

– Тебя слушать?! Пошел к едрене фене на пельмени, японский холуй!

Маеда Сигеру подал знак, солдаты набросились на пограничников, замолотили кулаками, прикладами, Лещинский попятился:

– Что вы делаете?! Господин капитан, прекратите это зверство!

Короткая команда, и солдаты взяли винтовки наперевес, плоские штыки уперлись бойцам в грудь, оттеснили их к стене. Лещинский подскочил к капитану:

– Опомнитесь! Это же пленные!

– Ничего, ничего, – Маеда Сигеру довольно потер пухлые руки. – Маленький урок строптивым. Теперь оставим их на время, пусть поразмыслят над своим положением.

Дверь захлопнулась. Петухов, зажав пальцами нос, старался остановить кровотечение, Говорухин потирал живот – морщился.

– Вот и накормили, Кинстинтин!

– Эти накормят, жди… – сглатывая кровь, глухо всхлипывал Петухов и вдруг оживился: – А я одному врезал, запомнит советского пограничника!

Снова ввалились охранники, коренастый японец держал котелки с водой, остальные его прикрывали, готовые в любую секунду прийти на помощь. Солдат поставил ношу на грязный пол, Петухов схватил ведерко, стуча зубами, глотал ледяную, до ломоты зубов, воду; никогда не пил столь вкусной!

Говорухин, следя за судорожно двигавшимся кадыком Кости, бормотал, словно подсчитывал глотки: