Текст книги "Застава «Турий Рог»"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 31 страниц)

В траве зашуршало, Горчаков заворочался, порскнули прочь лесные мыши. Постепенно Горчаков успокоился – в конце концов, дело делается, нужно собраться, сжать нервы в кулак, выполнить задание и вернуться. Разумеется, больше на подобные авантюры не соглашаться ни за какие коврижки: пусть Кудзуки подбирает исполнителей вроде Хо или толстомордого Сигеру.

– Вашбродь^[155], вставайте! – шепнул Лахно.

Горчаков пружинисто вскочил, отбросив мокрый плащ, – в предрассветном сумраке маячили верхоконные.

– Пора, вашбродь.

– Веди отряд! – приказал Горчаков. – Да смотри не отклоняйся от маршрута.

– Слушаюсь!

Ехали долго, Горчаков подшучивал над дремавшим Лещинским. Позади послышался топот, подъехал Мохов.

– Арсений Николаевич, доброе утро!

– Здорово ночевали, господин командир. Можно вас на пару слов, по секрету?

– Что ж, посекретничаем. Господин переводчик, надеюсь, не соскучится.

– Как-нибудь переживу…

Горчаков поехал вперед, Мохов покусывал вороной ус.

– Ну-с, что у вас за секреты, Арсений Николаевич?

– Невеселые. Дальше идти нельзя.

– Почему?!

– Впереди – засада. Километров двадцать отсюда. Пограничники.

– Откуда сведения? – недоверчиво спросил Горчаков. – Во сне привиделись или сорока на хвосте принесла?

– Человек мой в разведку ходил. Высмотрел.

– С головным дозором пошел? Самовольничаете? Ну, я этому Лахно всыплю…

– Подождите! Зыков Ефрем наперед дозора поспешил. Он всю жизнь в тайге, привычен зверя тропить. Вот узрил^[156]. А дозорных задержал до вашего распоряжения.

– Да как он смел, мерзавец!

– Э, Сергей Александрович! Лучше подумаем, что теперь делать? Идти туда нельзя.

– А маршрут?! Нам как раз к той сопке и нужно. А от нее – круто на запад. Забыли?

– Помню. Только заказано нам туда. Повяжут всех либо положат. А я ни того, ни другого не желаю. Я еще на своей свадьбе погулять хочу – обещал Ганке.

– Ладно. Зовите своего следопыта.

Ефрем Зыков глядел исподлобья, держался независимо; Горчаков, взбудораженный неприятной новостью, обрушился на мужика:

– Ты, такой-сякой, зачем туда полез? Как службу несешь, негодяй! Зачем прешься впереди головного дозора? Как только тебя не подстрелили! Правда, невелика потеря, коли жизнью не дорожишь, дело хозяйское. Но из-за тебя могли отряд обнаружить. Кто приказал идти в разведку?

– Арсений Николаевич велел. Мы под ним ходим…

– Под ним?! Я тебе покажу, сволочь!

– Ты меня не сволочи, набольший^[157], я этого не терплю! Что я такого наделал? Ты мне в ножки поклониться должен, я, может, большую беду отвел. Упредил то исть.

– Упредил! На это головной дозор есть. Зачем тебе понадобилось подменять его функции? Отвечай!

– Ничего никому я не подменил. Дозор твой, извиняй на верном слове, – тьфу! Курям на смех! Ну, что косорылые в таких делах смыслят? Им бы грабануть кого, тут они – со всей душой. А тайга обхождение любит, с ней за всяко-просто не можно. Тут нога должна мягче тигровой лапы ступать, чтоб ни один сучок не хряпнул. А мы сызмальства тому обучены.

– Но тебя же могли подстрелить дозорные!

– Куды им! Рядом проехал, а они и не слыхали. И ты, набольший, на меня не шуми, лучше померекай^[158], что нам теперича делать, куды подаваться. Ведь там красные, напхнемся^[159] на них, враз заворот кровям сделают.

– Сколько их?

– А бог знает. Не считал. На нашу бражку хватит.

– Пулеметы?!

– Стояла парочка, должно, еще имеются.

– Ладно. Ступай.

– Погодь, набольший. Они, надо быть, тронутся скоро. Лошадей вьючат.

– Черт! Куда направляются?

– Господь ведает. Должно, к нам на свиданьице.

– Ступай.

Маеда Сигеру был уже тут как тут, нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Не хорсё. Очинно не хорсё. Надо, как это… потронуться.

– Поспешим, капитан, поспешим. Придется отклониться от маршрута. Скверно, но ведь есть запасной вариант.

Отряд повернул на юг, стремясь поскорее уйти от опасного соседства. Двигались до ночи, разговоры смолкли, копыта усталых коней мягко опускались в пушистый мох – шли болотом. Горчаков то и дело заглядывал в карту, возился с компасом, выверяя направление, Лещинский мечтал о привале. От верховой езды ныла поясница. Остальные тоже вымотались, устали даже привычные к переходам моховцы.

Атаман обнял Ганну. Слов не нашел, нечего было сказать. Он не знал, что будет дальше, – все неясно, расплывается в тумане. Женщина вздохнула, словно простонала, Мохов поежился: он привычно тянул лямку, но каково ей? Придержав коня, атаман подождал Зотовых, братовья ехали семейно, балагур Венка мечтал вслух:

– С красными, что ли, схлестнуться? Скучища, ажник в сон клонит.

– Типун тебе на язык! – взъярился Савка. – Мелет помело. Напхнешься на пограничников, они те душу вынут.

– Хуже смерти ничего не будет.

– Цыц. Нету больше об этом разговоров! – шумнул на них Ефрем. – Николаевич, мне бы слово сказать…

– Говори.

– Отъедем в сторонку.

Съехав с тропы, спешились, пропустив Окупцова с Волосатовым; кат устало горбился в седле. Проехали хунхузы. Безносый оглянулся. Ефрем сплюнул:

– Страхолютик! Ишь, бельма выкатил!

Замыкавший колонну Лахно прошипел:

– Ну! Чего стали?

– Тебя не спросили, – огрызнулся Мохов. – Проезжай, чего уставился?

– Виноват, господин атаман. В темноте не разглядишь. Ночью все кошки серы. Не заблукайтесь^[160], темнотища, прости господи. – Лахно подхлестнул коня.

Ефрем угрюмо засопел:

– Пса бешаной. Чуть не по его – так и плетью.

– Службу несет…

– Ретив больно. Пульки, они и сзади востры…

– Но, но! Не балуй!

– Господин атаман, Арсений Николаевич. Ты нашенский, кривить душой не стану. Серчай не серчай, только муторно мне. Думка-паскудина башку так и сверлит. Кумекаю я дурным своим разумом, как бы нам коммуняки кантами не устроили. В тайге, может, они нас не настигнут, на крайний случай и утечь можно, тайга-матушка укроет. А в обрат пойдем, порешат. Пулеметами посекут. Турга по осени широкая, покель переправимся – перестреляют.

– Тогда пой отходную, вели братьям могилу копать. Похороним чин чином по православному. Волосатов молитву прочитает.

– Не смеись, Николаич, я серьезно. И черт дернул ввязаться в это заделье – сидели бы сейчас в родной избе. Эх!

– Да, дома хорошо, – подтрунивал Мохов. – Опять же женка рядом. И малец у тебя геройский.

– Не надо, Николаич…

– Геройский, да не в батьку. Батька жалкует^[161], что за женину юбку не удержался. Удивил ты меня, Ефрем. Обрадовал – лучше некуда. Самый надежный соратник, столько походов сделали – и на тебе, рассопливился. А ведь ты бумагу подписывал, обещал верно служить. Клятву, значит, нарушаешь?

– Обещался, твоя правда, Николаич. Только рушить клятву не стану, дал, стал быть, выполняй, язви ее! Аккуратно толкую? Из шкуры выползу, а веленое сделаю. Обещался же. Но уж в другой раз – уволь. Ни калачом ржаным, ни пряником медовым не заманишь. Хоть золотишко сули, хоть к стенке станови – не пойду. Навоевался вдосыт!

– Дело твое. А сейчас лукавые мысли гони. И язык придави – братцам ни гугу. Окупцову с Волосатовым тоже, нечего народ мутить.

– Ну, братовья – ясно. Окупцов хоть и мироед, но мужик верный, не кинет. И за Волосана не боись. Этот лиходей от тебя не отстанет, прирос не сердцем – сердца у него нет – печенками-селезенками. Этот с тобой до гроба останется, в судный день рядом встанете.

Мохов сердито дергал ус, разговор до крайности неприятен. Волосатов – фигура одиозная, самые отпетые головорезы его чурались, о жестокости ката катились по тайге легенды, словно снежный ком обрастая страшными подробностями, то ли придуманными досужими пустобрехами, то ли и впрямь бывшими в недавнем прошлом. И вот теперь Ефрем, мужик неглупый, рассудительный, сравнял палача-живодера с атаманом, идейным борцом против советской власти! И хотя Мохов был безжалостен и жесток, сравнение оскорбляло.

– Погутарили, и хватит, – сказал Мохов. – Пора ехать. И запомни этот разговор, Ефрем.

– На память не жалуюсь, Николаич.

Братья встретили Ефрема настороженно, Савка негромко спросил:

– Об чем толковали? Ну!

Ефрем молчал. Савелий покосился на брата; из него клещами не вытянешь, лучше не настырничать: захочет – расскажет. Венка, зная братов характер, засмеялся:

– Секретный у нас братень. Ужас! А того не ведает, что мы уже все знаем. Они с атаманом тактику-стратегию разрабатывали, мозговали, что делать дальше. И знаешь, Савка, что удумали? Не догадаешься, на что хочешь спорю.

– Не бреши, балабон^[162]!

– Я, парень, сроду не брешу, истинный крест. А замыслили они идти прямиком на Хабаровск-город и взять его штурмой!

– Э, дуролом. Орясина!

Беспечное зубоскальство брата страшно раздражало Савелия. Этот шуток не понимал и не любил, предпочитая во всем предельную ясность; продолжительное блуждание по тайге, где можно в любую минуту нарваться на пограничников, пугало, сдавали нервы. В общем-то Савка не из трусливых, в одиночку хаживал на медведя, многое повидал, с Моховым не один рейд проделал, но угнетала неопределенность, неясность цели. Прежде ни о чем не думавший, целиком доверявшей атаману, он растерялся: блуждание по тайге – не лихие налеты. Тогда было проще – захватывали хутор, кого нужно – к ногтю, что нужно унести – брали. И восвояси. Но зачем же понадобилось прорываться через границу, а потом, поджав хвост, удирать от погони? Зачем их пригнали в Россию? У атамана не спросишь. Савка бесился, срывая злобу на коне, исхлестал беднягу в кровь. Но хоть страсть как хотелось спытать Ефрема, не осмеливался.

Теперь же, распаленный насмешником Венкой, решился. Не глядя на брата, с трудом подбирая слова, стараясь не выдать волнения, равнодушно спросил, что будет дальше. Ефрем засопел, нагнул лохматую голову, медвежьи глазки сверкнули злобой, но ответил неожиданно смиренно – сам себе на горло наступил: время, мол, укажет, все в руце божией. Савка, ожидавший вспышки гнева, обмяк, наморщил лоб. Венка сказал:

– Как хотите, братишки, не по сердцу мне эта пошебень^[163]. Зараз пойду к Николаичу.

Ефрем нахмурился, а Савка оживился.

– Во! Дельно. Только атамана не тревожь. Подкатись к крале, умасли – баба ушлая, все как есть выложит.

– Да что Ганка знает? – засмеялся Венка. – Чашку с ложкой да суп с картошкой? Лопух ты, братень!

– Знает. Ночные кукушки у мужей немало выведывают. Ночью мужик добрый, сердце мягкое – все секреты выложит, что хошь посулит. Ночью бабы сильные, любая свое возьмет, ежели, к примеру, не дура да обличьем и статью вышла.

– Нет уж, с Ганной я толковать не стану. Желаешь, валяй сам, опосля расскажешь, что она тебе прокуковала.

Светлые глаза Савки озорно заблестели.

– А неплохо бы с ней ночушку скоротать где-нито в заимке. Ух, ожгла бы! Не хуже крапивы.

– Мели Емеля! Атаман дознается, он из тебя пыль повыбьет.

– Ниче. Не пужай…

– На кой ляд мне тебя пужать? Я тебя упреждаю.

– Ниче. Живы будем – не помрем.

Ефрем, слушая братьев, зубы сомкнул, от Савкиных вопросов ныла душа; Зыкову-старшему давно за седьмой десяток перевалило, седой, как бирюк, нелегко ему даются дальние переходы, побаливает бок, мозжит грудь, помятая в юности шатуном-медведем. Сильно покалечил тогда охотника стервятник. Матерущий был, дьявол, насилу удалось его завалить.

А дома молодая женка, ребенчишко опять же…

Ефрем горько вздохнул.

XII

В ПЕТЛЕ

Ночь прошла спокойно, с рассветом отряд двинулся в путь, а вечером едва не погиб: несмотря на меры предосторожности и тщательную разведку местности, в ущелье Горячий Ключ неожиданно нагрянули пограничники.

Колонну разорвал взрыв – со скалы метнули гранату, затрещал пулемет, застукали беспорядочные выстрелы, нарушители бросились назад, и только сгустившийся мрак спас их от уничтожения.

Пограничники не преследовали нарушителей, рассчитывая загнать их в ловушку и взять живьем. Спустя время нарушители остановились. Убитых и раненых, к удивлению Горчакова, не оказалось, а он-то решил, что все пропало, – удар был внезапным, пограничники появились там, где только что прошел головной дозор.

– Велик бог земли русской, – облегченно сказал Горчаков. – Я думал: конец. Слава богу, обошлось. Теперь, – обратился он к Маеда Сигеру, – надо решить, куда идти. Ситуация изменилась.

Горчаков и Сигеру спешились, к ним присоединился Лахно. Подошел запыхавшийся Мохов.

– Секретничаете?! Почему без меня? Рано со счетов списываете, господа хорошие, я еще пригожусь.

– Как можно, Арсений Николаевич!

– Ладно, ладно, я не обидчивый.

Горчаков поискал взглядом Господина Хо – может, и его позвать? Маеда Сигеру заметил это, но промолчал. Совет продолжался недолго, всех тревожило одно: преследование вынудило отряд повернуть на юго-восток, вместо того чтобы двигаться строго на север.

– Приходится изменить маршрут. Дорога в заданный пункт перерезана, остается использовать запасной вариант, двигаться кружным путем, – доложил Горчаков. – Это потребует максимального напряжения сил, дополнительной затраты времени, однако задача вполне выполнимая.

– Вопросик имеется, – проговорил Мохов. – Дерьмовый, но жгет, как блоха. Куда мы, собственно, идем?

– То есть как – куда?! В заданную точку.

– В заданную. Так, так…

– Странный тон, Арсений Николаевич. Вас что-то не устраивает?

Мохов прикусил язык. Раздраженный, невыспавшийся Горчаков приказал готовиться к движению. Мохов ушел, пощелкивая плетью по замызганному сапогу.

Снова потянулась нескончаемая тайга, конники взбирались на сопки, ныряли в распадки, переходили вброд бурные ручьи. Разговоры прекратились, даже балагур Венка умолк, только хунхузы изредка перебрасывались короткими фразами.

Теперь нарушители стали куда как осторожнее, вперед высылали дозор, Горчаков, в бинокль ощупывая лесные дали, часто останавливался. Спутники боязливо озирались: пограничники могут появиться в любую минуту, а встреча с ними хорошего не сулит, второй раз не повезет…

Вечером дозорные сообщили: дальше идти нельзя – за сопкой пограничники. Горчаков с пристрастием допросил бывших в дозоре Окупцова и Венку. Горбоносый Окупцов, помаргивая белесыми ресницами, доложил, как едва не был замечен красными. Напуганный, он пытался скрыть страх, жирные, поросшие медной щетиной щеки мелко подрагивали:

– Чуток не узрили меня, стерьвы. В аккурат питались, потому и не засекли. Главное – собаки с ними, слава господу, ветер от них дул, не то б…

– У вас все?

– Харч у них добрый, – проговорил Венка. – Сало жрут.

Горчаков грубо оборвал парня, коротко посоветовавшись с Маеда Сигеру, поднял отряд… Шелестел по листьям мелкий дождь, между сопок плутал ветер.

Ежеминутно ожидая столкновения с пограничниками, Горчаков поглядывал на Сигеру, но широкое лицо японца было спокойным, и Горчакову становилось неловко – капитан рискует наравне со всеми, но вида не подает. Завидная выдержка.

А Маеда Сигеру волновался не меньше Горчакова. Понимая, что преследование продолжается и схватка с пограничниками неминуема, он готовился к ней, тайно взывая к богам, – теперь, когда преследуемые пограничниками нарушители метались по бескрайней тайге, японец осознал всю опасность и бесперспективность затеянной акции. Но капитан не отчаивался, мысленно прощаясь с родиной и близкими людьми, он готовился достойно встретить смерть. Нащупав на поясе короткий самурайский меч, с помощью которого истинные рыцари духа покидают сей греховный мир, удаляясь в юдоль вечного блаженства, японец успокоился. С чувством собственного превосходства посматривал он на погруженного в тревожные думы Горчакова. Всегда подтянутый, командир отряда сутулился в седле, Сигеру поморщился.

– Не хорсё, господин Горчаков. Очинно не хорсё.

– А кому сейчас хорсё? – злобно буркнул Горчаков, японец не оскалил, как бывало, белоснежные зубы, перешел на английский:

– Вам бы следовало подтянуться, сэр. Доверие командования императорской армии ко многому обязывает. Офицер обязан вдохновлять подчиненных и тем самым способствовать выполнению поставленной задачи.

– С какой стати вы напоминаете мне о прописных истинах, капитан?

– Не сердитесь, господин Горчаков, но мне показалось, что плавное течение ваших мыслей нарушено, вы чем-то серьезно озабочены. «Это весьма прискорбно», – подумал я. Ничто не должно отвлекать солдата на тропе войны. Ничто. Самурай обязан думать только о полученном задании, остальное несущественно.

Горчаков сухо заметил, что самураем не является. Японец возразил: в известном смысле командир отряда может считать себя таковым, ведь он выполняет боевой приказ армии Ямато. Горчакову стало смешно: любопытно, как капитан поступит, если задание полковника Кудзуки все же выполнить не удастся.

– Будет не хорее, – сказал по-русски Маеда Сигеру. – Очинно не хорсё. – И снова перешел на английский: – Придется прибегнуть к харакири. Если так случится – я поступлю как самурай. Меч всегда при мне, я не расстаюсь с ним. Одно тревожит: хватит ли силы выполнить установленный ритуал, сумею ли сделать второй разрез, не потеряю ли сознание после первого взмаха меча – продольного?

– У русских офицеров есть отличный способ – пуля в лоб. Быстро, а главное, надежно. Веселенькую проблему обсуждаем, капитан!

– О, да! Не хорсё. Очинно не хорсё…

Зубы Сигеру блеснули. Придерживая коня, он поравнялся с Лахно, пропустил мимо себя остальных. Окупцов с Волосатовым, замыкающие, недоуменно покосились на японца, Сигеру махнул им, чтобы ехали дальше, и остановил коня. Бандиты переглянулись.

– Куды это их японское благородие нацелилось? – удивился Волосатов.

– А хоть бы и к красным на свиданьице? Тебе какая забота?

– Напрасно шуткуешь, землячок! По нынешним временам шутковать опасно.

– Не опасней, чем по чужой земле шляться. Чего страшиться? Что кому на роду написано, так тому и быть. Тебе, к примеру, на суку качаться. Извиняй, конечно, за правду-матку, но я ясно вижу – не ошибусь.

– Ишь ты! А чего себе зришь, каку судьбину?

– Неохота говорить. Всем нам одно предназначено: нагрешили. Когда-никогда, а ответ держать придется. А с тобой петля сдружилась, знаю. Хорошо, коли намылят, а шершавая ох и обдерет!

Волосатов озверел. Осьминожьи глаза ката вспыхнули ненавистью, Окупцов зябко передернул жирными плечами. Страшен кат, недаром все его боятся, даже атаман. Хилый – соплей перебьешь, – а есть в нем что-то нездешнее. Самые оголтелые варнаки не выдерживали взгляда его прозрачных мертвых глаз. Волосатова боялись даже собаки, стоило кату приблизиться, псы злобно рычали, щетиня на загривке шерсть…

И не надо бы спрашивать Окупцову, да не удержался, полюбопытствовал: с чего это псы сипнут от лая? Кат потемнел, погонял желваки на острых скулах. Ответил неожиданно смиренно:

– Кто их знает? Есмь смертный, сотворен из того теста, что и прочие. Раб божий, обшит кожей. А с бессловесных тварей какой спрос – мало ли что им почудится?

Окупцов осклабился: хитер Волосан, мастер мозги туманить. А Волосатов весь трясся, обидчив был не в меру, всюду ему чудились насмешки – в косом взгляде, оброненном ненароком слове, недвусмысленном намеке. Смертельно обижался Волосатов и обид никому не прощал. Не всем воздавал должное тотчас, выжидал порой подолгу, выбирая подходящий момент; память у ката отменная, обидчиков не забывал, даже малышню, – придет время, заплатят за все. Насмехаться над ним чего проще – хил, плешив, кожа вялая, сморщенная, нечистая. Еще не старый, а зубы растерял, корку хлеба не угрызть. Прогневал, видать, господа, недаром в писании сказано: «Зубы грешникам сокрушу». Волосатов никогда не был религиозным, в юности и вовсе богохульствовал изрядно, с годами, однако, остепенился: часто молился истово, отбивал поклоны. Не особенно надеясь на Христа, хаживал в нанайское стойбище, подолгу толковал со старцами, целовал обмазанных засохшей кровью деревянных идолов.

Приобщился и к буддийской вере, рядом с крестом на чахлой груди палача болтался добытый у спиртоноса золотой Будда…

Кат мало-мало калякал по-маньчжурски. Подслушав беседу Господина Хо с телохранителем, ничтоже сумняшеся встрял в разговор, несказанно озадачив и удивив хунхузов. Главарь до объяснений не снизошел, брезгливо отвернулся, а безносый Страхолютик злобно прогнусавил:

– Забудь наш язык. Иначе – кантами!

Волосатов обложил его по-русски, на том все и кончилось; хунхузы особо не приставали, в свою очередь кат, отлично зная, что разбойники слов на ветер не бросают, держался от них подальше. Но в «поминальный» список занес обоих; Господин Хо и Безносый соседствовали в нем с Окупцовым и братьями Зыковыми. В отношении атамана ката обуревало сомнение: может, не стоит записывать – все же работодатель…

На рассвете грохнул залп, затрещали выстрелы, защелкали по вековым деревьям пули. Пограничники, настигнув нарушителей, ударили с тыла. Ахнув, схватился за грудь задремавший часовой, меткая пуля прошила насквозь. Заржали, заметались кони. Спавший вполглаза Лахно схватил жеребца за узду, свалил за ствол рухнувшей лиственницы, залег, поливая атакующих из ручного пулемета.

Лахно спас отряд от уничтожения, на несколько минут задержал пограничников, и бандиты успели уйти. Усталые пограничники, постреляв вслед банде, прекратили огонь, нарушители, подгоняемые посвистывающими над головой пулями, ошалело ломились сквозь тайгу.

Расстреляв два диска, Лахно рывком поднял коня и помчался догонять своих. Это удалось не вдруг, напуганные нарушители забились в самую глушь. Когда же Лахно настиг отряд, его едва не уложил Ефрем Зыков.

– Свой, свой! Не видишь! В рот те, в печенку! – испуганно заорал Лахно, когда Ефрем вскинул на скаку карабин.

Зыков не сдержался, нажал спуск, Лахно пригнулся к лошадиной гриве, вдыхая острый запах конского пота; пуля, свистнув над ухом, срезала еловую ветку. Лахно смачно выругался, Зыков остановил коня и как ни в чем не бывало попросил закурить. Лахно нашарил кисет.

– Пожуй трошки…

– Пошто?! Свернем самокрутку. Сыпь!

– Зараз тебе красные отсыплют! Смерти захотел?! Следом за нами лупят. Карьером.

– Ишь ты, какой прыткий! Нешто по тайге карьером скачут?

Отряд догнали на поляне. Лахно соскочил с коня, Горчаков с чувством пожал ему руку:

– Спасибо тебе, братец.

– Не на чем, ваше благородие. Наши все целы?

– Хунхуза одного потеряли. Да младшему Зыкову не повезло…

Венка сидел на пне голый по пояс, Ганна ловко перевязывала парня. Бинты крестили смуглую мускулистую грудь, подмокали, проступало алое пятно, из-под повязки резво сбегала струйка крови. Растерянный Савка комкал в руках шапку. Заметив Лахно, страдальчески скривился:

– Вот оно как. А?!

И шмыгнул конопатым носом. Озабоченный Мохов оттолкнул его.

– Стягивай, Анка. Туже.

– Знаю…

Ефрем чужим голосом просипел:

– Подорожник добуду. Обождь мотать, девка…

– Уже приложила. Все делаю как надо. Не мешай..

Бледный до синевы Венка кусал спекшиеся губы:

– Какая женщина, русалка! Поправлюсь – сватов зашлю, ей-бо! Николаич, не обессудь…

– Валяй, – пыхнул самокруткой Мохов. – Крути девке голову.

Горчаков поглядывал на часы.

– Ехать надо, набольший. Не ровен час… – нерешительно сказал Ефрем.

– Надо-то надо… А брат?!

– Выдюжит…

Горчаков и Мохов переглянулись, Ефрем наклонил крупную голову, натянул брезентовый капюшон.

Ехали долго, Горчаков поглядывал на карту, мрачнел; вечером подскакал Мохов.

– Задыхается.

– Вениамин?!

– Ну! Пристанем на часок?

Нарушители обступили всадника. Нахохлившийся, он напоминал подбитую птицу. Глаза закрыты.

– Снимайте. Положим на траву, – распорядился Мохов.

– Нельзя. Ему так легче, – сказала Ганна.

Она сменила раненому повязку, Лахно сунул окровавленный бинт в дупло, запихнул поглубже.

– Не найдут.

– Они и так знают, – проговорил Волосатов. – Пограничники хитрющи, сквозь землю видят.

– Будет врать-то. Лучше помоги кровь остановить: бежит и бежит, – попросила Ганна.

– Не боись, Анка, – с трудом выдавил раненый. – Ее у меня много…

Ефрем подошел, вгляделся. Венкино лицо бледнело в густеющем волглом сумраке размытым пятном, расплывалось. Уходил рыжий Венка, озорной, беззаботный насмешник, уходил, и ничем его не остановить, не удержать. Даже великану Ефрему такое не под силу.

– Однако, пора, – глухо сказал Ефрем.

– А он?! – кивнул на раненого Горчаков.

Ефрем повторил негромко:

– Ехать надобно. Припозднимся.

Венка опустил голову, со щетинистой щеки скатилась слеза, повисла на кончике поникшего уса.

Мягко зачавкали по болоту копыта, зацокали на каменистой тропе. Нарушители спешили. Позади было тихо, но кто поручится, что их не обходят? Посоветовавшись с Маеда Сигеру, Горчаков приказал повернуть на северо-восток; когда погоня отстанет, отряд пойдет в заданном направлении. Горчаков нервничал, Сигеру его успокаивал: поблуждаем по тайге, пойдем куда следует. Горчаков скрипел зубами – японец, конечно, все свалит на него. В рапорте полковнику Кудзуки припомнит все его ошибки, Горчаков не верил своим хозяевам: коварны, вероломны.

Но вот Сигеру произнес загадочную фразу. Глядя в сторону, доверительно коснувшись плеча Горчакова, вкрадчиво проговорил:

– Есри не сумеем выйти в заданную точку – не огорчайтесь, мы уже достаточно сдерари…

Горчаков оторопел. Сигеру подъехал к Лещинскому и как ни в чем не бывало затеял с ним разговор о современной японской поэзии. Переводчик обрадовался неожиданному собеседнику, Горчаков задумчиво ехал по узкой каменистой осыпи: что же сие означает?

Его окликнул Лахно:

– Ваше благородие! Парень отходит.

Лежавшего на земле Венку обступили нарушители. Горчаков сел на пень. Раненый дышал тяжело, со всхлипом, Ефрем снял шапку, подложил брату под голову, Ганна вытирала платком кипенно-белое лицо, окровавленные, страдальчески изогнутые губы.

– Как дела, герой? – нарочито бодро спросил Горчаков.

Венка устало прикрыл глаза:

– Не так чтобы очень и не очень чтобы так…

– Мужайся, друг.

– Не столь мужаюсь, сколь пужаюсь. – Венка закашлялся, розовый пузырь вздулся у рта и лопнул, засеяв желтеющую щеку кровяными брызгами.

Мохов достал из кармана серебряные часы-луковицу, сдвинул на лоб кубанку:

– Нда…

Маеда Сигеру кивал, как фарфоровый китайский божок:

– Не хорсё. Очинно не хорсё.

Отозвав Горчакова, он сказал по-английски:

– Скверно. Теряем самое дорогое – время.

– Сейчас выступаем.

– А бедный юноша?

– Повезем дальше. Не бросать же его.

– Двигаться с прежней скоростью мы не сможем…

– У раненого кровотечение. Тряска его убьет.

– Весьма прискорбно. Но лучше погибнуть одному, нежели всем. Промедление нас погубит, приказ командования останется невыполненным.

– Ваши предложения? – накалялся Горчаков. – Конкретно.

– Я ничего не предлагаю, – отчеканил японец. – Я требую решить проблему немедленно. Вы командир…

– Как же ее решить, черт побери?! Я не бог всемогущий. Человек умирает.

– Прискорбно. Но бороться со смертью он может долго, несколько суток.

– От нас с вами, капитан, это не зависит.

– Недооцениваете свои возможности, мистер Горчаков. Вы, сэр, облечены в отряде высшей властью. Вам дано право распоряжаться судьбами подчиненных. Их жизнью и смертью…

У Горчакова перехватило дыхание.

– Не хотите ли вы сказать, капитан, что я… чтобы я…

– Совершенно верно. Именно это я и имел в виду…

– Иными словами, вы предлагаете мне прикончить беспомощного человека? Достойное поручение русскому офицеру! Возможно, в японской императорской армии подобный поступок естествен, но я русский, и я не убийца.

Горчаков приказал продолжать движение. Маеда Сигеру укоризненно покачал головой:

– Не хорсё. Очинно не хорее.

На привале Венку осторожно сняли с коня и уложили на телогрейку, Савелий, оставшийся в одной рубахе, горестно матюгался, Ефрем угрюмо молчал. Ганна нагнулась над раненым:

– Ну как, бедолага?

– Лежать невмочь, посадите, – чуть слышно попросил Венка.

Ефрем легко поднял брата, прислонил к обгоревшему пню.

– Так лучше?

– Навроде… Воздуху… Дыхать нечем.

Ганна размотала подмокшую повязку, кровь на груди спеклась сплошной коркой. Желая обмыть края раны, женщина сдвинула домотканую, пропотевшую рубаху – открылись черные, бархатистые пятна, Ганна недоуменно потрогала одно: влажное. Мохов выругался:

– Чего застыла? Бинтуй!

– Но… Это же…

– Заматывай, тебе говорят! Ну!

Ганна торопливо накладывала повязку, испуганно поглядывая на насупленного Мохова, угрюмого Ефрема. Савка, монотонно бормотавший нецензурщину, вдруг ойкнул:

– Братень! У тебя ж гангрена!

Ефрем коротким ударом сшиб его с ног. Савка, проворно вскочив, заголосил:

– Братень! С тобой смерть сдружилась, бра-ат-ка!

– Зна-ю, – прошелестел Венка. – Чего уж…

– Э, раздолбай! – Ефрем махнул кулаком.

Савелий отлетел, крепко ударился о корявый ствол ели, выхаркнул с кровью осколки зубов:

– За что?!

– Замкнись, падаль!

Нужно что-то предпринять, думал Горчаков, но что? Злобно матерился, утирая рукавом разбитый рот, Савелий, тихо стонал Венка, тревожно перешептывались хунхузы. Маеда Сигеру протянул Горчакову маленькую коробку, высыпал на ладонь черные таблетки.

– Это сирьное средство. Оно обрегчит страдания несчастного; тибетские рамы умеют снимать борь.

– Предложите лекарство сами, капитан.

– Вы командир, вам удобнее.

Горчаков передал таблетки Ганне.

Женщина опустилась на колени, накрыла ладонью пылающий лоб раненого.

– Выпей, миленький. Полегшает.

– Как бы не так! – шепнул Мохов Ефрему. – Гангрена намертво когтит, сволочь.

– Спытаем, – просипел Ефрем. – Выхода нету.

Вскоре Венке и впрямь стало лучше.

– Пожевать чего не найдется? На порожний желудок помирать скучно.

– Видите, – сказал Горчакову Сигеру. – Уже хорсё. Очинно хорсё.

Горчаков отвернулся – он неплохо изучил своих хозяев. Вечером Господин Хо, расположившийся на ночлег поблизости, убедившись, что его не подслушивают, шепнул:

– Напрасно господин доверился своему высокопоставленному другу – раненый не доживет до рассвета.

– Вы полагаете?

– Уверен. Этот яд сперва возбуждает, глушит боль, затем наступает резкое ухудшение, и душа отлетает в обитель вечного блаженства. Тибетские ламы – великие кудесники, им ведомы тысячи способов изготовления яда. Тысячи! А результат один.

– Позвольте, позвольте! Значит, я собственноручно умертвил человека?

– Боюсь, что так.

– Убийство! Моими руками. Боже, какая подлость!

– Все мы здесь действуем на пользу другим… Не терзайтесь, господин. Везти беспомощного невозможно, вы это понимаете.

Звякнуло о камень железо, в зыбком тумане маячили неясные тени. Горчаков с хрустом потянулся, встал; Ефрем Зыков споро орудовал лопаткой, Савелий курил самокрутку. Завидев Горчакова, затоптал окурок.

– Брательника прибираем, вишь… Домовину бы, да нешто ее сколотишь?

– Конечно. Гвоздей ведь нет.

– На шута гвоздье? На шипе можно приладить, да время не указывает. Полежи, братень, и так до Страшного суда. Лапок еловых настелю, чтоб помягче…

Венка лежал навзничь, лицо умиротворенное. Зыковы поклонились брату до земли, Ганна всхлипнула, Мохов оттер ее плечом.