Текст книги "Застава «Турий Рог»"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 31 страниц)

– Не падайте духом, господин. Мы будем старательно вас выхаживать, внимательно следить за состоянием вашего организма, активно поддерживать сердечную деятельность, регулярно и хорошо вас кормить. Кстати, наступило время ленча. Как насчет завтрака? Нет аппетита? Вы нас огорчаете. Тогда хотя бы гранатовый сок.

– Катитесь со своим соком к…! Ответьте, наконец, зачем меня мучают? На каком основании? Где я нахожусь?

– В научно-исследовательской лаборатории. Осуществляется ответственный эксперимент. Что до оснований, я не юрист. Знаю, что этого требует безопасность моей страны.

– По-вашему, этого достаточно, чтобы хватать первого встречного и совершать над ним варварские опыты?

– Варварские?! Наши методы, конечно, далеки от совершенства, и их можно оценивать по-разному, но методика, как известно, определяющего значения не имеет, главное – полученный результат.

– Цель оправдывает средства? Знакомая формулировка!

– Любые изыскания во все времена требовали немалых затрат. Материальных и моральных. И наша наука…

– Наука! Вы убийцы! Куда деваются подопытные?

– Отработанный материал кремируют – куда же его девать?

Горчаков побледнел: яснее не скажешь. Японец спокойно продолжал:

– Вы не правы. Мы не берем «первых встречных», как вы изволили заметить. Нам поставляют субъектов, о которых общество сожалеть не станет – приговоренных к смерти уголовников-рецедивистов, подрывные элементы, опасных иностранцев, оказавшихся в районах дислокации армии Ямато…

– Военнопленных?! Вопиющее нарушение международных законов!

– Законы – условность, выдуманная слюнявыми гуманистами. К тому же мы удовлетворяемся малым, наши потребности ограниченны. Две-три сотни «бревен»…

– Бревен?!

– Так условно именуется исходный материал.

Горчаков задыхался, закачались блеклые стены, все поплыло.

– Вам плохо? Минуточку…

Возле обмякшего Горчакова снова захлопотали «голубые комбинезоны», ему сделали два укола, заставили выпить лекарство. Стало легче.

– Бывает, – успокаивал японец. – Реакция…

– Напрасно стараетесь, – сказал Горчаков. – «Бревном» больше, «бревном» меньше – какая разница?

– Ошибаетесь. На вас потрачена культура, выращенная с большими трудностями. Вы – единственный, на ком апробированы принципиально новые микробы. Сами того не зная, вы представляете для науки большую ценность. Нам не простят, если мы вас не убережем. Терять вас мы не намерены и сделаем все необходимое, чтобы успешно закончить эксперимент.

– А потом – в печку?

Ученый отвернулся. Горчаков почувствовал прилив решимости, как бывало в критические моменты.

– Предупреждаю. Мою смерть вам не простят. Придется ответить за злодеяния…

– Не обольщайтесь, господин. Мы не на улице вас поймали, не вытащили из квартиры, вы приехали сюда сами, потребовали вас пропустить, не зная, что обратной дороги нет. Вас пытались отговорить, разумному совету вы не вняли и оказались в мышеловке. Теперь пожинайте плоды собственного легкомыслия. Кстати, мы не спрашиваем, почему вы с настойчивостью, достойной наилучшего применения, ломились в наш дом. А у вас наверняка были к тому основания. Но мы не контрразведка, нам безразлично, кого вы на самом деле представляете: полковника Катаяма, полковника Иванова или полковника Смита. Это дело не наше, у нас свои проблемы.

– Зато оно наверняка заинтересует штаб Квантунской армии и отдел полковника Кудзуки. Там знают, куда я поехал, – выпалил Горчаков.

На японца ложь впечатления не произвела.

– Все это очень забавно, однако вам не поможет. Мы вне компетенции упомянутых почтенных служб. Что же касается полковника Судзуки…

– Кудзуки!

– Простите. Не имею чести знать этого, безусловно, достойного господина. Но заверяю: если он рискнет пожаловать сюда, назад уже не вернется.

– Мерзавец!

Пепельные щеки японца порозовели.

– Спокойнее, господин. Не теряйте лица. Я не ваш подчиненный, не солдат вашего отряда. Там грубость оправдывалась спецификой обстановки, а здесь…

– Вы знаете об отряде?

– Вы меня не узнаете, господин Горчаков?

– Эти чертовы лампы… Неужели нельзя их убрать или хотя бы уменьшить напряжение? – Горчаков подслеповато щурился, разглядывая ученого. Овальное худое лицо, слегка приплюснутый нос, блестящие, набриолиненные волосы, раскосые глаза. Типичный японец, хотя и высок. – Нет, не узнаю… Возможно, в иной обстановке… Нет.

– Ничего удивительного. Вы таких, как я, вниманием не удостаивали. Старались нас не замечать. Вы восседали высоко, на самой ослепительно сверкающей под солнцем вершине Фудзиямы, а мы, жалкие черви, извивались у подножия горы, и каждого из нас вы могли расплющить под пятой.

– Нельзя ли без аллегорий? Мне что-то неможется…

– Вам нехорошо? – встревожился ученый – Начались боли?

– Немного знобит…

– Реакция. Пожалуйста, ничего не скрывайте, жалуйтесь на малейшее недомогание. – Японец сделал пометки в толстой клеенчатой тетради. – Значит, без аллегорий? Тогда, если угодно, я был в отряде с начала и до конца. В подразделении Господина Хо. Там я звался Мокрица.

Голова пошла кругом, Горчаков вгляделся, облизнул спекшиеся губы.

– Зачем понадобилось вводить вас в эту сомнительную игру?

– Моих коллег и меня волнуют некоторые аспекты применения секретного оружия. Именно для решения этих проблем и расцвела пышным цветом известная вам «Хризантема».

Японец подробно рассказал о планах ведения бактериологической войны. Говорил долго, не забывая периодически проверять пульс и измерять температуру привязанного к столбу человека. Мокрица был доволен, впервые посчастливилось работать с интеллигентом, могущим довольно точно охарактеризовать свое состояние. Оглушенный услышанным, Горчаков не верил своим ушам.

– Если я правильно понял, с помощью бактериологического оружия можно относительно легко уничтожить любое государство?

– При желании и известных затратах даже все человечество. Но мы не столь кровожадны, господин Горчаков, и ограничимся уничтожением своего исконного противника.

– России?! Не выйдет! Мое отечество выстоит. Германская армия завязла в русских снегах… И как бы не пришлось императору Хирохито пожалеть о своей недальновидной политике.

Мокрица пожал плечами.

– Быть может, вы правы, все в руках божественного провидения. Но меня и моих коллег заботит иное – созданное нами оружие не должно исчезнуть!

– А десятки миллионов детей, женщин, стариков?

– Не должно, – повторил Мокрица. – И оно не исчезнет, если даже Ямато перестанет существовать. Если случится катастрофа и мы потерпим поражение, чудо-оружие попадет в руки наших друзей, которые найдут ему достойное применение.

– Чудовищно! Уму непостижимо! Но почему вы так со мной откровенны? Уверены, что мне осталось недолго и я сгину в вашем изуверском заведении?

– Спокойствие, господин Горчаков, полное спокойствие. Зачем драматизировать? Вы свободный человек и таковым останетесь. Сослужив науке добрую службу, вы покинете нас. Обещаю вам это.

Шестеро суток провисел Горчаков на железном столбе. Его пичкали лекарствами, поили целебными настоями, заставляли принимать высококалорийную пищу. Деловитые «комбинезоны» дежурили возле него день и ночь. А крохотные, невидимые глазу существа, проникшие в тело с осколками фарфоровой бомбы, развивались и множились, согласно своим таинственным законам.

Многое передумал за это время испытуемый.

На седьмые сутки Мокрица сдержал обещание – князь Сергей Александрович Горчаков покинул исследовательский центр. Белым дымком из прокопченной трубы крематория взлетел он к сизому зимнему небу. Устойчивый южный ветер подхватил легкое облачко и погнал на север, туда, где за хмарным полотнищем горизонта простиралась далекая Родина.,

XX

ДОМОЙ!

– Правильно говорят, что человек предполагает, а бог располагает, – досадовал доктор. – Дело осложнилось. У Чена возникли непредвиденные трудности, придется, молодые люди, вам еще у меня погостить.

– Что случилось? – Данченко насторожился.

Пограничники и Таня перестали есть, Лещинский старательно намазывал медом ломтик поджаренного хлеба. Доктор сердито потеребил бородку – машина владельца механической мастерской, где работает приятель Чена, разбилась. Никто не пострадал, но грузовик нуждается в ремонте. Чен уверяет, что это займет два-три дня.

– О каких повреждениях идет речь, Григорий Самойлович? – спросил Петухов. Доктор развел руками:

– Я знаю?! Какой-то глушитель оторвался, что-то сломалось. Автомобиль для меня терра инкогнита.

– Глушитель – ерунда. Приварят.

– А без него никак нельзя? – с надеждой спросил доктор.

Петухов рассмеялся.

– Можно. Тележка побежит с пулеметным треском, вся харбинская полиция сбесится.

– Нет, нет, это не годится, – огорчился доктор. – Остается терпеливо ждать.

– Повременим, – согласился Лещинский.

Петухов смерил его недобрым взглядом.

– Некоторые готовы ждать хоть до весны. Им спешить некуда.

– Вам у нас не нравится? – обиделась Таня.

– Мне нравится, а некоторым – особенно, – не унимался Петухов.

Говорухин под столом наступил ему на ногу, Костя расхохотался. Лещинский покраснел.

Вечер коротали по-разному: Григорий Самойлович отправился к Чену, Говорухин рылся в книжном шкафу. Выбрав толстую книгу, угнездился в глубоком кожаном кресле и отключился – на Костины подначки не реагировал. Таня на кухне готовила ужин. Лещинский, понурившись, курил, Данченко листал газеты, лежащие на столике в гостиной.

Петухов разгуливал по квартире, рассматривал висевшие на стенах гравюры в ореховых рамках, томился и, поскольку проводник по-прежнему его не замечал, переключился на Данченко.

– Осваиваешь китайский язык, Петя? Получается?

– Газеты русские. «Беленькие».

– Эмигрантская пресса?! Хо-хо. Черт-те что, наверно, пишут?

– Есть и дельное – сводки с фронтов.

– Правда?! Чего же ты молчишь?! – Петухов схватил газету. – Дерутся наши, дерутся! Держится Сталинград, слышишь, Пишка?

Пухлый том в коленкоровом переплете шлепнулся на пушистый ковер, Говорухин вскочил.

– Пускают фашисту юшку? Эх, туда бы сейчас!

– У нас свой фронт – граница, – сказал Данченко. – Вернемся и будем его держать, как прежде.

– Вернемся, старшина! – воскликнул Петухов. – Обязательно. Будет и на нашей улице праздник.

Насвистывая, Петухов пошел на кухню, Таня возилась с картошкой, вид у нее был несчастный.

– Почему носик повешен? Обидели? Скажи – кто? Виновному выну душу с потрохами.

– Грубиян вы, Косточка, фи! Никто меня не обижал, картошка замучила. Прислугу пришлось до понедельника отпустить, дедушка не хочет, чтобы она вас видела. А эта несносная картошка…

– Кто же так чистит? Дай-ка ножик.

– Вот еще! Не мужское это дело.

– Солдат обязан уметь все. По части картошки я профессор. На заставе за два часа целый котел начищал. А когда сидел на губе…

– Где, где?

– На гауптвахте. Очаровательное местечко.

Нож так и мелькал в руках пограничника, кожура летела в корзину, картофелины шлепались в кастрюлю, удивленная Таня захлопала в ладоши: ой как здорово! Польщенный Петухов болтал не умолкая.

– Я все умею: сварить, поджарить, испечь, если потребуется. Мастер на все руки. Мастер Пепка, делаю крепко.^[220] Прикажете – исполню, я мальчик расторопный, все могу. Только в одном профан.

– В чем же? Признайтесь, Косточка.

– Целоваться не научился. А жаль!

Таня вспыхнула:

– Как вам не стыдно!

– Везет же некоторым. Был бы мужик настоящий, а то…

Сдерживая злые слезы, девушка вытерла мокрую клеенку и ушла, хлопнув дверью. Петухов вздохнул, покачался на носках, вымыл начищенную картошку, наполнил кастрюлю водой, зажег газ и поставил кастрюлю на огонь: ужинать-то надо. Заменить выбывшего из строя товарища, скомандовал сам себе Петухов. Некрасиво получилось, обидел хорошую девушку.

– Некрасиво, – повторил вслух Петухов. – А картошечка получится отличная. Пальчики оближете, товарищи.

Дни тянулись в томительном ожидании, на третий вечер доктор, вернувшись из города, пригласил всех в кабинет.

– Хорошие новости, друзья. Машину наконец починили. Сегодня после полуночи за вами приедет Чен. Готовьтесь.

– Спасибо, Григорий Самойлович, – обрадовался Данченко. – Хочу спросить, только не гневайтесь, пожалуйста, вы Чена давно знаете?

– Эту тему мы уже обсуждали, милейший, зачем возвращаться к ней снова?

– Так я ж твердолобый, – улыбнулся Данченко. – Настырный и упрямый хохол. Доверять ему можно?

– Чен – человек порядочный…

– А какова его политическая окраска? – Петухов победно глянул на старшину: каков вопросик подкинул? Доктор взъерошил бороду, малиновую плешь промокнул платком.

– О своих убеждениях он никогда не говорил, признаться, я ими не интересовался. Врачи, как известно, вне политики, быть может, поэтому я жив до сих пор. Что вам сказать? Как и подавляющее большинство китайских тружеников, господин Чен Ю-Лан горячей любви к надменным сынам Ямато не испытывает, но в отношении оккупационных властей абсолютно лоялен. Его не трогают – коммерсанты тоже далеки от политики.

– А не может ли он…

– Не может! – оборвал Петухова доктор. – Исключено.

– Не сердитесь, Григорий Самойлович, мы ему жизни вверяем.

– Я, молодой человек, тоже рискую жизнью. И не только своей. Японцы не щадят никого. Заподозренные в сочувствии к коммунистам обречены. Не угодно ли взглянуть? – Доктор выдвинул ящик письменного стола, достал конверт и, оглянувшись на дверь, выложил на зеленое сукно пачку фотографий.

На сером, размытом снимке коленопреклоненные изможденные узники с огромными колодками на шее. Рядом хохочущие солдаты. На другом молодой офицер, обнажив короткий меч, держит за косу отрубленную голову казненного.

– Сволочи! – Петухов сжал кулаки.

– Так усмиряют непокорных. С оккупантами шутки плохи. – Доктор спрятал конверт в стол. – В стране царит атмосфера страха, противники режима исчезают бесследно, причем не только китайцы – маньчжуры, англичане, американцы, русские. Говорят, неподалеку от Харбина существует сверхсекретная лаборатория японских вооруженных сил. Там якобы разрабатывается новое оружие. Территория эта объявлена запретной зоной, усиленно охраняется. За колючую проволоку просачиваются страшные слухи.

– Нельзя ли уточнить координаты осиного гнезда? – попросил Данченко.

Доктор всплеснул руками:

– Ой, что вы! Откуда мне это знать?

– Это очень важно! Очень!

Доктор ожесточенно поскреб лысину, наморщил лоб.

– Кто-то рассказывал, что зона вплотную примыкает к большому живописному озеру. Кажется, его называют Лебединым. Нет, нет, вспомнился известный балет. Кстати, идет он в Большом театре? Ах да, вы же служите на Дальнем Востоке…

– Идет. Сам видел, когда в госпитале лежал, – нетерпеливо проговорил Петухов, не замечая уважительных взглядов товарищей и удивления Лещинского. – Название озера, доктор! Название!

– Сейчас, сейчас… Минуточку. Утиное. Гусиное. Гусье. Нет. Чехов, где ты? Птичье…

– Воронье, – подсказал Данченко. – Воробьиное? Какие еще птицы тут водятся?

– Фазанье? – пришел на помощь Петухов. – В Приморье их полно, может, и тут имеются?

– Фламинговое, Григорий Самойлович. На редкость красивые птицы, – включился Лещинский.

Петухов обозлился:

– Откуда здесь возьмутся фламинго, эрудит липовый? Это тебе не Каспий. Распустил хвост, как павлин, – все-то он знает…

– Павлинье! Павлинье, господа. Клянусь здоровьем! – закричал доктор. – Великое спасибо вам, молодежь. Напомнили.

– Добре, – удовлетворенно проговорил Данченко. – Це уже кое-что.

– Значит, так, старшина. – Петухов прошелся по комнате, потирая руки. – Есть предложение малость подзадержаться и совершить непродолжительную экскурсию. Полюбуемся Павлиньим озером, а заодно вшивую контору тряхнем по-гвардейски!

– В поход собрался, Аника-воин? С двумя пистолетами?

– Оружие раздобудем! Навестим полицейский участок, полицаев к ногтю – и на озеро.

– Здорово придумал! Ай да Петухов!

– Не нравится? Тогда обезоружим патрулей…

– Хватит, авантюрист несчастный. Достаточно.

– Не романтик ты, старшина. Нет, не романтик. А ты, Пишка, почему отмалчиваешься?

– Я человек военный. Прикажет командир, сделаю. Хорошо бы, конечно, такой змеюшник разворошить, только силенок у нас маловато, пропадем ни за грош. А ежели к своим доберемся, эти сведения командованию сгодятся.

– Правильно, – поддержал проводника Данченко. – Некоторые шибко храбрые товарищи поступают по-козлиному: сперва шагнут, а потом подумают: не зря ли?

Петухов покраснел:

– Пусть я козел. Но есть еще ослы…

– Прекратить! – рявкнул, забывшись, Данченко.

Доктор оторопело заморгал.

– Ну и бас! Протодьяконский. Вам, милейший, в соборе петь.

В назначенное время приехал Чен, привез цивильное. Пограничники переоделись. Данченко с трудом натянул куртку, руки высовывались из рукавов чуть не до локтей. Петухов, несмотря на уговоры товарищей и протесты Чена, расставаться с обмундированием не захотел, поверх свитера надел гимнастерку.

– С формой не расстанусь; хоть сопливое, да мое. Привык. Я военнослужащий, рядовой пограничных войск СССР, и военную форму, выданную мне по приказу наркома, снять не имею права.

– Зачем ты так, Кинстинтин? Мы с Петюшкой тоже солдаты. Сейчас полезней прикинуться гражданским, местным жителем.

– Похож ты на местного! Вылитый китаец.

– Тут всякие народы живут. И все же лучше переодеться. Военная хитрость. Верно, старшина?

Данченко не ответил.

Лещинскому эта полемика казалась смешной: нашли о чем спорить? Таня принесла с кухни большой рюкзак.

– Тут продукты, чай в термосе. В пути пригодится.

– Харчишки в дороге – первое дело, – сказал Говорухин. – Спасибо, сестренка.

– Пора уходить, – распорядился Чен. – Вы, Григорий Самойлович, останьтесь, вас могут увидеть.

– Помилуйте! Сейчас же глубокая ночь.

– Так будет лучше.

Попрощавшись с доктором, пограничники и Лещинский подошли к Тане, девушка лукаво улыбнулась.

– Расставание откладывается, я провожу вас.

– Таня поедет с нами, – пояснил Чен. – Вывезем вас из города, тогда и простимся.

– А дедушка не возражает? – спросил Лещинский.

Таня погрозила ему пальцем:

– Я уже взрослая, Стасик.

– Григорий Самойлович знает, – добавил Чен. – Мы обо всем условились заранее.

– Совершенно справедливо. Сожалею, друзья, что не удосужился проверить ваши зубы. Возможно, кому-нибудь необходимо поставить пломбочку, кабинет у меня первоклассный, новейшее, самое совершенное оборудование, а мы им не воспользовались. Запамятовал, совсем упустил из вида.

– Что вы, что вы, Григорий Самойлович! – комично ужаснулся Петухов. – Я от одной бормашины в обморок падаю, не говоря уже о прочих инструментах…

На улице ни души, беглецы забрались в затянутый брезентом кузов небольшого грузовика. Чен сел за руль, рядом примостилась Таня.

– Прощай, Приятный Уголок, – сказал Петухов. – Начинаем новую жизнь.

– Начни-ка ее с поиска гвоздя, – попросил Данченко. – Надо в брезенте дырки проколоть.

– Попробуйте этим. – Лещинский протянул маленький перочинный ножик.

– Никак лезвие не вытащу. Игрушечный, что ли?

– Для ногтей. Ножницы, пилочка… Позвольте…

– Неужели маникюр делаешь? – Петухов прорезал брезент над кабиной и бортами. – Ну и фрукт!

– Руки мужчины должны содержаться в порядке. Так принято в цивилизованном обществе.

– Вот оно что. На фронте я как-то об этом не думал…

Чен вел машину уверенно, плавно наращивал скорость; Таня ерзала на сиденье, высматривая полицейских, – не дай бог, остановят. За себя она не боялась, страшно подумать, что ожидает пограничников. И Стасику несдобровать. Судьба Чена девушку не тревожила – дедушкин пациент ловок, пронырлив, у него большие связи. Выкрутится. Чен, однако, нервничал, часто поглядывал в зеркальце – не догоняет ли полицейский автомобиль. Чен страшился не за себя – в случае неудачи за него ответят старенькая мать, жена, малыши. Японцы не пощадят даже новорожденного. Но дорога была пустынной, лишь изредка встречались повозки – огородники везли на базар рис и лук. Фары высвечивали голые, ощетинившиеся редкой стерней поля – бобы и горох давно убраны. Порой снопы света выхватывали из темноты крытые фуры^[221], рядом, устало понурив рогатые головы, размеренно жевали жвачку волы. Стреноженные кони, потряхивая спутанными гривами, подбирали мягкими, порепавшими^[222] губами с земли вялые стебли пожухлой травы.

Когда вспыхивал свет фар, кони беспокойно прядали ушами, волы свое монотонное занятие не прерывали.

Миновали пригородный поселок, впереди ярко светились окна контрольно-пропускного пункта. Вооруженные полицейские проводили грузовик щупающими взглядами. Усилием воли Чен заставил себя не увеличивать скорость. Полицейские встречались и позже; на пересечении дорог мимо метеором пронесся жандарм-мотоциклист. Обогнав грузовик, он сбавил скорость, Данченко достал пистолет, Чен напрягся, пригнулся к рулю – сейчас начнется! Петухов облизнул обветренные губы, но ничего не произошло, мотоциклист, прибавив газу, исчез в темноте.

Чен взглянул на часы: в девяти километрах жандармский пост, там нужно свернуть с магистрали на узкое, выщербленное шоссе, потом на тракт.

– Далеко еще, Чен?

– Замерзла, Таня? Потерпи. Проедем жандармский пост, минуем небольшой городишко, свернем в деревню Линь Фу, проедем еще немножко и высадим ваших друзей. Дальше они пойдут сами.

Возле предупредительного знака Чен затормозил, приподнял брезент.

– Подъезжаем к жандармскому посту. Пожалуйста, не разговаривайте и ни в коем случае не выходите из машины, чего бы ни случилось.

Грузовик покатился дальше, скорость Чен не набирал, придерживаясь указанной в дорожном знаке. Справа возникло строение, напоминающее поставленные друг на друга сдвинутые игрушечные кубики, стеклянные стенки верхнего ярко светились. На крыльце толпились жандармы в стальных шлемах, кривоногий унтер-офицер что-то крикнул, стоявший на перекрестке регулировщик поднял жезл с красным кружком.

Подрулив к обочине, Чен выключил зажигание, поспешно вышел из машины, достал бумажник. Оттопырив лягушачью губу с чахлой растительностью, унтер дотошно просматривал документы, подозрительно косясь на шофера. Двое жандармов подошли к грузовику, увидев Таню, ухмыльнулись. Подталкивая друг друга локтями, они бесцеремонно разглядывали девушку, Таня отвернулась. Третий жандарм обогнул грузовик, поставил ногу на порожек, ухватился за задний борт, взял полу брезента, собираясь ее откинуть, но, услышав смех товарищей, застыл в неудобной позе, не подозревая, что жизнь его исчисляется секундами, – загляни японец в кузов, пистолетный выстрел в упор разнесет ему череп. Любопытство заставило пренебречь служебными обязанностями, выпустив брезент, жандарм присоединился к остальным, так и не узнав, что находился на волосок от смерти.

Унтер между тем закончил проверку, но документы водителю не возвратил. Угодливо кланяясь, Чен протянул припасенную заранее ассигнацию, унтер осветил ее фонариком, сунул в карман и царственным жестом протянул китайцу права, цыкнув на сгрудившихся у кабины жандармов. Низко поклонившись, бормоча слова благодарности, Чен сел за руль, унтер, небрежно козырнув, незаметно сделал знак малорослому, похожему на гнома жандарму.

– Все в порядке. Можете ехать.

Приклеив угодливую улыбку, славословя великодушие японца, Чен включил двигатель, не заметив, как гном на мгновение задержался у заднего колеса. Машина плавно тронулась с места, пассажиры в кузове облегченно вздохнули, но раздался громкий хлопок и грузовик накренился на бок.

– Баллон!

Водитель затормозил. Этого не хватало! Чен не удивился: японские жандармы и китайская дорожная полиция – мастера на подобные штуки. Любыми способами, любыми средствами задерживают проезжих шоферов, вымогают деньги. Теперь «зелененькой» не отделаешься, присосались пиявки!

Петухов сразу понял, что произошло.

– Вот так номер, чтоб ты помер, – колесо просадили! Угораздило на железку напороться.

– Действовать по обстановке, предупредил Данченко. – Спокойно!

– Ничего страшного. Чен поставит запаску. Пять минут – и вся любовь.

Запасного колеса не оказалось, достав из-под сиденья насос, Чен накачивал порванную камеру. Гогочущие жандармы направились к грузовику, но появился начальник поста в шинели с меховым воротником, с блестящей парадной саблей.

Унтер, вытянувшись в струнку, доложил о случившемся, умолчав о шутке, которую сыграл с шофером. Офицер надменно глядел поверх плоской унтерской фуражки, стекла роговых очков грозно поблескивали: жандармы тотчас стали серьезными, унтер, желая развлечь начальство, вкрадчиво сообщил, что в машине находится юная красотка европейка. Жиденькие бровки-гусенички офицера поползли вверх.

– Красавица управляет грузовиком? Что вы мелете, Синдо!

– Девушка всего лишь пассажирка, господин лейтенант. Машина принадлежит какому-то китайцу.

Изнывающий от скуки офицер смягчился:

– Проводите ее ко мне. А грязного змеееда допросите.

– Будет исполнено. Осмелюсь доложить, господин лейтенант, автомобиль задержали сами боги, – как нарочно, лопнула шина.

– Счастливое стечение обстоятельств, – снизошел до полуулыбки заинтригованный офицер.

Довольный унтер поспешил к грузовику.

– Самурай сюда правится, – доложил Говорухин.

Данченко приник к отверстию в пологе.

– Петухов, наблюдай в своем секторе, Станислав, предупредите Чена.

Не обращая внимания на возившегося с насосом шофера, унтер подошел к кабине, отворил дверцу.

– Господин начальник поста почтительно просит пожаловать к нему. Почтительно!

Предчувствуя недоброе, Таня съежилась; поняв, что ей недоступен смысл сказанного, унтер повторил то же самое Чену, китаец, запинаясь, перевел. Таня захлопнула дверцу.

– Нет, нет. Не пойду!

Теперь перевод не требовался, решительный вид девушки красноречиво свидетельствовал о ее реакции. Унтер расстегнул кобуру пистолета.

– Не вынуждайте меня применять силу, упрямая красотка. Переводи, немытая собака!

Чен выполнил приказ, Лещинский шепотом разъяснил требования японца пограничникам, Петухов, давно державший унтера на мушке, взглянул на старшину.

– Этого нельзя допустить, – шептал Лещинский. – Сделайте что-нибудь.

Данченко медлил, унтеру надоело ждать, рывком распахнув дверцу, он вытащил Таню из машины, взвыл и затряс прокушенной рукой. Оттолкнув японца, девушка юркнула в кабину; услышав вопль непосредственного начальства, жандармы бросились к машине, двое схватили Чена, остальные выволокли из кабины девушку. Таня отчаянно вырывалась. Лещинский и Петухов шагнули к заднему борту, намереваясь выпрыгнуть из кузова, Данченко преградил им путь: назад!

«Почему друзья медлят, почему не приходят на выручку», – думала Таня. Она не взывала о помощи, надеясь, что ее в конце концов отпустят, а спрятавшихся в машине не заметят. Обессилев, Таня прекратила сопротивление, и жандармы отпустили ее. Поправив сбившуюся шапочку, девушка застегнула пальто, подобрала оторванную пуговицу.

– Не смейте ко мне прикасаться! Я пожалуюсь на вас!

Чен перевел, японцы визгливо захохотали, кривоногий унтер приложил к козырьку вспухшие пальцы.

– Следуй за мной, бешеная кошка!

Таню повели в караульное помещение. Жандармы ввалились следом: интересно, справится господин лейтенант с непокорной девчонкой? Снаружи остался один регулировщик, он стоял на обочине дороги, поджидая приближающуюся пароконную повозку.

Откинув брезент, Данченко обрушился на Чена:

– Чего рот разинул? Качай!

– Вы понимаете, что сейчас произойдет?

– Догадываюсь. Твое дело работать, а наше… – Данченко вылез из кузова. – Ждите меня здесь.

– Я с тобой, Петр, – попросил Петухов.

– Один управлюсь, – неслышно ступая, старшина подошел сзади к регулировщику, раздался тяжелый удар, японец повалился, как сбитый обухом бык.

Забрав его винтовку, Данченко вернулся к машине, и вовремя: наверху послышались крики.

Все произошло мгновенно, жандармы, сгрудившиеся у лестницы, ведущей на второй этаж, не успев понять происходящего, оглушенные и безоружные, валялись на полу под дулами пистолетов. Лещинский бросился к лестнице, его опередил Петухов, взбежал по ступенькам. Увы, дверь заперта, предусмотрительный лейтенант на всякий случай обезопасил себя от любопытствующих подчиненных.

Петухов нажал плечом – не тут-то было. Ломать? Он замахнулся прикладом, но не ударил: офицер всполошится, откроет стрельбу, может ранить Таню.

– Застрял, Кинстинтин?

Петухов показал Говорухину кулак и деликатно постучал согнутым пальцем в дверь. Распаленный офицер не расслышал, а быть может, не захотел отвлекаться от столь волнующего занятия. Пограничник постучал громче, в ответ послышался рев. «Послал к японской матери», – обозлился Петухов и хватил дверь сапогом. Разъяренный офицер, выхаркивая ругань, распахнул дверь и налетел на пулю. Пуля ударила в лоб, японец рухнул на пол. Петухов перешагнул через убитого, перепуганная Таня, оправляя разорванную кофточку, жалась в углу.

– Персональный привет, – сказал Петухов. – Рандеву окончено. Давай-ка вниз, Татьяна. В темпе!

Девушка скатилась по лестнице, ее подхватил Лещинский.

– Успокойся, Танюша, все позади. Но каков мерзавец!

Девушка зарыдала.

– Чисто сработано, Петухов, – похвалил Данченко. – Пимен, подывысь, що на улице.

– Правильно, как бы Чен не сбежал. Починит свою таратайку и даст деру.

– Господин Чен Ю-Лан честный человек. – Таня вытерла слезы кружевным платочком.

– Проверь, Говорухин. Чен мог слышать выстрел… Увидишь на шоссе какой-либо транспорт, прыгай в кювет.

– Надо спешить, – сказал Лещинский. – Вот-вот нагрянут жандармы, кажется, у них скоро смена.

– В доме обороняться способнее, – возразил Данченко. – Гляньте, не сигналит ли Говорухин.

Лещинский вышел на воздух и услышал резкий свист – Говорухин призывно махал рукой.

– Нас зовут, – доложил Лещинский. – Наверно, машина уже на ходу.

– Добре. Вы с Таней ступайте, мы догоним. Пимен пусть остается там.

Лещинский и девушка ушли, Петухов пнул сапогом распластавшегося на полу унтера, унтер громко икнул.

– Что с этими гавриками делать? Отправить в рай без пересадки?

Данченко не успел ответить, дверь отворилась, вошел, пьяно путая ногами, регулировщик, шатаясь, оторопело уставился на безвестных, странно одетых людей. Плоское лицо японца вытягивалось, как резиновое. Данченко направил на него пистолет, жандарм покорно лег на пол.

– Очухался все-таки. Крепкий мужик.

– Что делать с жандармами? – повторил Петухов. – Патроны жалко…

– Ты на фронте пленных стрелял? Оставим их здесь. Свяжем.

– Чем? Где взять веревку?

– Нарисуй.

Выругавшись, Петухов взбежал по лестнице, обшарил кабинет жандармского начальника, снял с трупа ремень, спустился вниз, выдернул ремни у перепуганных жандармов, крепко стянул им руки.

– А ноги нечем!

Данченко сорвал со стены телефонный провод, но и его не хватило. Последним связали унтера, предварительно располосовав его болотный мундирчик. Тщедушного японца, оставшегося в бязевой нательной рубахе и чудом держащейся на круглой голове фуражке, била крупная дрожь.