Текст книги "Застава «Турий Рог»"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц)

«Прости грешнику, ибо не ведает, что творит»… Как бы не так! Люди прекрасно знают, что «творят», многих за содеянное не прощать – убить мало. Да и сам он замаран с головы до пят, нагрешил более чем предостаточно. Нет, люди ведают, что творят, и рано или поздно придет возмездие, оно должно наступить, и если это не так, то жизнь устроена на редкость несправедливо.

Господин Хо потер лоб, голова болела, сказывались бессонные ночи. Спать, однако, не хотелось, хунхуз нахохлился в седле, плащ с капюшоном делал его похожим на лесника либо егеря охотничьего хозяйства. Перед ним, подернутое туманной дымкой воспоминаний, проплывало минувшее…

Маленький мальчик на коленях перед учителем, у Господина Хо даже ноги заныли: строгий педагог ставил ребенка на рассыпанный горох, чулочки полагалось при экзекуции снимать, через минуту боль становилась невыносимой, но переменить позу, пошевелиться нельзя, иначе последует дополнительное наказание: учитель стоит рядом с толстой бамбуковой тростью, гладко отполированной от частого употребления. Сколько тростей господин учитель измочалил о худую спину ученика?! Каждую сломанную трость учитель исправно заносил в счет, который еженедельно предъявлял отцу своего подопечного. Родитель негодовал и, в свою очередь, наказывал сына.

Бамбуковая методика оказалась результативной, Господин Хо научился писать, тонкой колонковой кисточкой выводил замысловатые иероглифы. «Миролюбие», «Благоденствие», «Умиротворение». Любовно вычерчивал каждую палочку, хвостик, завиток иероглифов, повторял их значение. Всю жизнь слова-символы звучали в мозгу, вколоченные бамбуковой палкой, и ничто не могло заставить Хо их позабыть. Отдыхая в поле, в лесу, в дымной фанзе бедняка, пропахшей прогорклым соевым маслом, Господин Хо писал их на песке щепкой, выцарапывал гвоздем на стене, вырезал ножом на спинке садовой скамейки. Однажды три эти иероглифа Господин Хо искусно начертил острым лезвием на теле безвестного страдальца, имевшего несчастье попасть в лапы хунхузов. Видел бы отец, как вспыхивали, сочились кровью иероглифы, начертанные умелой и твердой сыновьей рукой! Старика хватил бы удар!

Впрочем, он давно уже в царстве теней…

Но черное время пришло позднее, поначалу была веселая университетская юность, темноватые аудитории, робость перед сессией и безмерное счастье первого экзамена, завершения курса. Потом островок в Южно-Китайском море, рыбацкая хижина, душные ночи у костра и мелодичное пение сэмисена^[138], на котором играл Сато, однокурсник из Нагасаки. Тонкий в талии, похожий овалом лица на девушку, с приятным голосом, Сато, милый, доброжелательный парень, учился превосходно. Что побудило японского юношу изучать древнюю историю страны, которую его соотечественники залили кровью? Студенты, с присущей китайцам вежливостью, не проявляли любопытства. Сато, выбрав удобный момент, объяснил товарищам, что история народа, подарившего миру выдающихся философов, мудрецов, поэтов, достойна изучения.

– Вы забываете, – вежливо заметил Господин Хо, – о грозных завоевателях, жестоких правителях, о порохе…

– Меня привлекает фарфор, архитектура, искусство. Современный мир с его жестоким противоборством способен лишь вызвать отвращение. Я далек от политики, а от запаха старинных манускриптов у меня кружится голова…

Они подружились – Хо и юноша из Нагасаки. Дважды отдыхали на песчаном островке, где вздымались к лазурному небу кокосовые пальмы, а когда закончили третий курс, Сато пригласил друга к себе.

Япония поразила китайского студента. Друзья побывали в музеях и синтоистских храмах, в театре. В игрушечном чайном домике у зеркала пруда, где плавали ленивые карпы и лебеди, подогретое сакэ горячило кровь, сладко пела тоненькая девушка в розовом воздушном кимоно с тяжелым черепаховым гребнем в черных блестящих волосах…

Время пролетело мгновенно, перед отъездом Сато устроил скромный ужин в небольшом ресторанчике, пригласил двух соучеников по школе и кузена, коренастого, спортивного вида парня. Вечер удался. Хорошенькие гейши умело развлекали гостей. Господину Хо очень понравилась одна из них, и он искренне огорчился, когда гейши стали прощаться. Студент уговаривал девушку горячо, настойчиво, схватил ее за руку. Гейша попыталась высвободиться. Господин Хо, взбодренный горячим сакэ, хотел ее удержать, толкнул соседний столик…

В разорванном костюме, с расквашенной физиономией он оказался в полицейском участке – без денег, документов. Полицейский офицер вежливо уверял, что произошло недоразумение, скоро все образуется, придется немного подождать, подъедет начальник: дело закончить нельзя – господин иностранец…

Начальник в сопровождении человека в штатском вошел стремительно, энергичным жестом отпустил офицера, бросил на стол пачку сигарет, зажигалку, посмотрел на растерянного юношу:

– Я буду откровенен. Скверная история! Вы, юноша, заплатили за гостеприимство нашей стране черной неблагодарностью, от студента университета можно было ожидать иного. Вместо того чтобы благопристойно знакомиться с достопримечательностями города, вы совершили турне по злачным местам и сомнительным заведениям, причем вели себя неподобающе. Неосмотрительно, мой юный друг. Весьма.

– Но…

– «Но» скажут ваши почтенные учителя, когда увидят вот это… – Широким жестом начальник бросил на стол пачку фотографий.

Господин Хо взглянул и едва не потерял сознание. Брезгливо отбросив снимки, начал было оправдываться, начальник рассыпал мерзкие карточки веером, а господин в штатском продекламировал:

Растаял снег

     за теплым дуновеньем.

Раскрылся лед

     под греющим лучом.

Но растопить

     весне не удается

Одно лишь только —

     иней на висках.^[139]

– Прекрасно, не правда ли? Какой удивительный слог! Узнаете?

– Простите, нет…

– Стыдитесь, юноша. Это Бо Цзюй-И^[140], выдающийся китайский поэт, чье имя означает «прожить легко». Надеюсь, читали?

– К сожалению…

– И это студент Шанхайского университета! Позор! Не знать поэта, воспитанного на стихах великого Конфуция, превыше всего почитавшего поэтический гений всеобъемлющего Ли Бо^[141], жившего в тот благословенный век, когда китайская поэзия достигла совершенства в выражении человеческих чувств. Стихи тогда входили в обязательную программу образования, и знание сложных правил стихосложения было чем-то само собой разумеющимся. Конфуций и Мэн-Цзы^[142], с их пафосом спокойного обличения, сильно повлияли на мировоззрение Бо Цзюй-И, сделали его воинствующим человеколюбом.

Способный к тонкому лирическому восприятию мира, поэт понимал простоту стиха не как облегченность мысли и формы, а как посильный отказ от перегрузки стихов литературными и историческими намеками. Критики того далекого и прекрасного времени рассказывали, что свои стихи поэт проверял на простых людях. Останавливал где-либо на рынке старуху и осведомлялся: «Понятно тебе?» И если она отвечала отрицательно, стихотворение переделывал.

А как прекрасны стихи, в которых поэт любуется природой, сетует на старость…

– Извините, господин, я мало разбираюсь в этом.

– А эти строки! Они словно адресованы вам:

Достойного мужа

     заботит счастье других.

Разве он может

     любить одного себя?^[143]

– Мне?! Не улавливаю связи…

– Сейчас поймете. Ваши опрометчивые поступки, неосмотрительное поведение в чужой стране достойны осуждения. Прискорбно, но допущенные вами действия вскоре станут предметом обсуждения ректората – руководство университета не захочет, чтобы в храме науки обретался недостойный человек. Решение будет единодушным и незамедлительным.

– Что ж, – выдавил несчастный, – можно прожить и без диплома.

– Можно, – охотно согласился человек в штатском. – Но не нужно. Мы ведь все равно не выпустим вас из когтей, постараемся, чтобы все от вас отвернулись, вас не возьмут на работу ни фирмы, ни частные лица. Вы станете нищим. Устраивает вас подобное будущее?

– Н-нет, конечно…

– Вот это уже мужской разговор!

Вербовка прошла без осложнений. Прощаясь, человек в штатском проинструктировал нового агента, задание дал пустяковое – собирать информацию о студентах и преподавателях, снабдил деньгами. Не бог весть какой суммой, но все же…

– Можете покутить напоследок. Приоденьтесь, ваш костюм пострадал – выбросьте его. Друзьям, разумеется, ни слова, а эти прелестные картинки будут мирно спать в моем сейфе. Но если вы надумаете шутить, мы их и распространим по всему Шанхаю. Понятно, Господин Хо?

– Простите, как вы меня назвали?

– Отныне это ваше имя. И запомните основу основ:

Кто говорит – ничего не знает,

Знающий – тот молчит.

– Чьи это слова, господин студент? Не знаете? Великого Лао Цзы^[144]!

– Но я…

– Итак, отныне говорить о серьезных вещах будете только с моими людьми. Мое имя Кудзуки. Уверен, вы запомните его на всю жизнь. Кстати, о жизни – постарайтесь не ошибаться, ошибок мы не прощаем даже студентам.

Господин Хо скрупулезно выполнял поручения хозяев, Кудзуки он видел крайне редко, приказания получал от незнакомых субъектов, которые в противоположность говорливому шефу были немы как рыбы. Сотрудники Кудзуки разительно отличались друг от друга, Господин Хо всякий раз удивлялся, когда к нему на улице подходил оборванный странствующий факир, торговец или мальчишка-разносчик, незаметно для окружающих показывал тайный знак и тихонько шептал пароль. Однажды Господин Хо даже пожаловался капитану Сигеру, которому непосредственно подчинялся:

– Никак не привыкну к вашим людям, они постоянно меняются.

– А это не люди, – ответил кругленький японец. – Привыкайте, пожалуйста, не то мы вас заменим.

С течением времени Господин Хо поднаторел и перестал чему-либо удивляться: ни заданиям (смысл некоторых он так и не понял), ни собственным взлетам и падениям – волей полковника Кудзуки он был поваром в шикарном отеле, садовником, полотером, коммивояжером фирмы, экспортирующей трепанги и тайно торгующей оружием. Он привык к постоянным трансформациям и с горечью отметил, что утратил собственный облик, а потерять лицо – худшая из бед.

Господин Хо получал большое жалованье, хозяева были им довольны. С их помощью он возглавил банду хунхузов, грабил, сбывал награбленное через посредников, потихоньку приторговывал наркотиками. В банде Господин Хо был царь и бог, железной рукой творил суд и скорую расправу, его боялись: главарь был силен, ловок, как кошка, стрелял без промаха, никого не страшился, и тем, кто вызывал его гнев, не завидовали – их отправляли в царство теней.

Господин Хо обрел в банде высокий авторитет, сумел обуздать самых оголтелых разбойников, что, впрочем, не столь сложно при наличии могущественных покровителей. Бандиты не раз в этом убеждались. Долговязый Чжан неосмотрительно поспорил с Господином Хо при посторонних, потом опомнился и удрал. Главарь не огорчился: далеко не уйдет. Через несколько дней истерзанный труп Чжана обнаружили в лагере. Никто не знал, как изловили незадачливого беглеца, кто его привез и учинил расправу.

Даже Безносый, ближайший помощник главаря, озадаченно скреб плоский затылок…

XI

ПОГОНЯ

Лещинский дремал в седле. Усталость притупила чувство опасности; противник где-то далеко, за грядой лесистых сопок. Времени для раздумий предостаточно, никто не тревожит, поручений никаких – можно собраться с мыслями.

Очевидно, он стал рядовым – в услугах переводчика командир не нуждается, в девственной тайге кого повстречаешь? А о том, чтобы завернуть в какое-либо затерявшееся в таежных дебрях сельцо, не могло быть и речи – о непрошеных гостях сразу узнают пограничники.

Поначалу Лещинский, облизывая потрескавшиеся губы, торопливо и жадно разглядывал незнакомую местность; бешено билось сердце – ведь это Россия! Все здесь казалось иным – земля, трава, лес. Вот-вот появятся простоволосые поселяне в домотканых рубахах, онучах^[145] (переводчик совершенно не представлял, что это такое) и лаптях и истово повалятся в ноги богоданным освободителям: исстрадались, измучились под игом безбожной власти.

Но поселяне встречать новоявленных избавителей почему-то не спешили, Лещинский недоумевал: реальная действительность не соответствовала его наивным, порожденным рассказами Горчакова, стремившегося в первую очередь разжечь любопытство наивного барчука, представлениям.

Лещинский дернул поводья, лошадь, оскользясь на осыпях, споткнулась, и он едва не упал, чья-то сильная рука помогла ему удержаться в седле.

– Спасибо!

– Don’t menshen it^[146], – ответил Господин Хо.

Лещинскому хунхуз крайне неприятен, немало наслышался о нем от спутников. Красивое, отмеченное печатью порока лицо отталкивало. Лещинский поблагодарил китайца еще раз. Они обменялись несколькими фразами, Лещинский отметил хорошее произношение спутника.

– Ни в Оксфорде, ни в Кембридже я не учился, – сказал Господин Хо. – Не стройте иллюзий, господин переводчик.

– Тем не менее вы изъясняетесь как интеллигент, хотя, учитывая специфику вашей, так сказать, деятельности, это нонсенс, бессмыслица, нелепость. Но, видимо, вы не всегда были таким.

– Все мы были когда-то «не такими», господин переводчик. И вы тоже. Позвольте узнать, что вас сюда привело? Почему вы с нами? С какого языка собираетесь переводить? Кому?

Лещинский помрачнел, бандит попал в точку. Господин Хо давно уехал вперед, а переводчик все еще хмурился, раздумывая над своей судьбой.

Хунхуз, догнав Горчакова, поехал с ним стремя в стремя.

– Вам что? – резко спросил Горчаков.

Господин Хо медлил с ответом.

– Ну!

– Отряд движется слишком медленно. – Хо выжидающе умолк.

Горчаков вспыхнул.

– Похоже, вы забыли, кто здесь командует?!

– Как можно, господин! Но я знаю советских пограничников. Они настигнут нас!

– Мы давно идем без привалов, люди измотаны, едва держатся в седлах. Коммунисты не двужильные, они тоже устали…

Терпеливо выслушав, Господин Хо повторил:

– Они нас догонят!

– Что ж. Тогда будем драться!

– Бой?! – Хунхуз покачал головой. – Коротким будет этот бой.

– Довольно! Убирайтесь!

Хунхуз отстал, к Горчакову подъехал Маеда Сигеру.

– Чито он говорир?

– А! Спрашивал насчет привала. Люди устали.

– Привара не будет, господин Горчаков. Привара – не хорсё. Очинно не хорсё.

Горчаков выругался – бессмысленная затея! Поначалу замысел выглядел внушительным, теперь он казался идиотским: маршрут проложен по глухой тайге, кто сможет им воспользоваться? Если начнутся военные действия между Японией и СССР, какой кретин погонит сюда войска с пушками, танками, автомобилями, обозами? Зачем же вся эта комедия, именуемая операцией «Хризантема»? Горчакову стало не по себе. Спросить японца? Правды не скажет: хитер и изворотлив. Но должен же быть в операции какой-то скрытый смысл, иначе зачем людей гробить?

В полдень догнал Горчакова озабоченный Мохов. Поигрывал плетью, подбадривая шпорами уставшего коня, выжидающе молчал. Горчаков заговорил первым, маскируя шутливым тоном нарастающую тревогу:

– С чем пожаловали, атаман всевеликого войска? Чем порадуете?

– Командуйте привал.

– Рано, почтенный, преждевременно.

– Так. Стало быть, коней терять? Пеши далеко не уйдем, сгребут нас, как карасей сетью.

– Потому отдыхать и не будем, чтобы нас, как вы изволили заметить, не сгребли.

Мохов продолжал настаивать, Горчаков рассердился:

– Неужели не понимаете, чем грозит промедление? Задание не выполним, погибнем – пограничники идут по пятам!

– Они не ангелы, над чащей летать не могут. Такие же смертные, как мы. И ихним коняшкам отдых потребен!

– И это говорите вы? Стыдно слушать! Трусите, господин Мохов?!

– Э-э-э… – Атаман тоскливо матюкнулся.

Горчаков распалился еще больше:

– Прошу принять во внимание, господин Мохов, что вы разговариваете не с вашими варнаками, а с русским офицером, выполняющим особое задание на вражеской территории. Подобные требования в боевой обстановке могут повлечь нежелательные последствия.

– Угрожаете? Зря. Не пужливый. Но и вы учтите – я тут не один, – процедил Мохов. Он хотел что-то добавить, но появился Сигеру, и атаман повернул коня.

Горчаков сжал зубы. Японец, сделав вид, что ничего не заметил, попросил карту. Развернул, посопел.

– Правирно идем. Хорсё.

Ехали, раздвигая колючие ветки, молчали. Капитан проговорил по-английски:

– Человеческий материал – не самое ценное для нас сегодня, хотя отряд понес значительные потери. Не стоит огорчаться, если лишимся еще кого-либо. Действуйте сообразно сложившейся ситуации, не стесняйтесь в выборе средств.

– Но!.. Это вызовет междоусобицу. В нашем положении…

– Твердость духа и сила усмирят любую оппозицию, напротив, бездействие могут истолковать как слабость. Чтобы не возникло подобное впечатление, помните: вы ответственны за исход операции, доверие командования императорской армии необходимо оправдать, задание должно быть выполнено.

– Благодарю за напоминание, капитан! Мой долг довести начатое до логического конца, и это будет сделано, какой бы ценой ни пришлось платить, – холодно сказал Горчаков.

Маеда Сигеру зашипел, показал редкие зубы.

– Не обижайтесь. Я убежден, что все закончится благополучно, и именем божественного Тэнно вам вручат орден Восходящего Солнца^[147].

«Нужен мне твой орден, сукин ты сын!» – сердито подумал Горчаков.

Прорыв группы нарушителей на советскую территорию – явление не столь редкое на дальневосточной границе в те тревожные годы – не удивил командование пограничных войск: на границе особая жизнь, дня не преходит без выстрелов. Японская военщина месяц от месяца наглела, провокации следовали одна за другой, они стали обычным явлением, и пограничники хорошо знали, как действовать в подобных случаях, опыта у них более чем достаточно. Нарушителей встречали как полагается и вышвыривали за кордон.

Пограничники успешно справлялись со своими нелегкими обязанностями, несли минимальные потери, тогда как противник терял неизмеримо больше. Неудачи, однако, не останавливали японских милитаристов, и они упорно продолжали прощупывать советскую границу. В те годы на Дальнем Востоке в пограничной полосе от Владивостока до Читы действовал Дальневосточный фронт. К этому фронту относились части Красной Армии, расположенные вдоль линии границы, тыловые подразделения и службы и конечно же пограничники. Дальневосточный фронт пребывал в постоянной боевой готовности, сдерживал натиск японских милитаристов, отражая наглые наскоки провокаторов на границе, протянувшейся на тысячи километров. Часовыми границы были железнодорожники и школьники, колхозники и рабочие, лесничие и геологи, все живущие и работающие здесь советские люди были готовы в любой момент помочь пограничникам, поддержать их в схватке с врагом.

Узнав, что прорвавшиеся нарушители скрылись в тайге, командование пограничных войск организовало преследование, усилив ближайшие заставы взводами поддержки. Десятки и сотни добровольцев подключились к преследованию, нарушители оказались в кольце, которое неуклонно сжималось, подобно шагреневой коже.

Преследование банды затрудняла плохая погода. Низко нависшие тучи сеяли мелким дождем, подключить авиацию для поиска затерявшихся в тайге бандитов было невозможно. Это позволило нарушителям какое-то время беспрепятственно продвигаться в намеченном направлении, но конец был неминуем: «петля» вокруг банды затягивалась все туже.

Группу пограничников заставы «Турий Рог» вел капитан Зимарёв. Оставив на заставе Ржевского, Зимарёв руководил преследованием, терзаясь, что позволил врагам уйти. Разумеется, вины за начальником заставы не было, но мысль, что его бойцы не смогли сдержать и выбить с советской земли налетчиков, которые так нагло действовали вблизи заставы, угнетала. Тот факт, что нарушители просочились на стыке застав, Зимарёва не утешал: враги гуляют по советской земле, и этому нет оправдания. Начальник заставы вел пограничников вперед и вперед, не разрешая даже короткий отдых.

Хмурый, в надвинутой на лоб фуражке, мокрой, как хлющ, гимнастерке – так и не надел плащ с капюшоном, который настойчиво предлагал Данченко, – Зимарёв покалывал шпорой уставшего коня. Пограничники ехали молча. Девушкин жевал незажженную папироску, Петухов заметил:

– Мундштук измочалишь, Митя. Закурил бы, чем мучиться.

– Нельзя.

– Чего там нельзя! Дождь шпарит, туман, кто огонек заметит? У нас на фронте действительно огонек с самолета видно.

– «У нас»! – буркнул Девушкин.

Петухов смутился.

– Обмолвился, привык к своей роте.

Девушкин промолчал, сунул в карман папироску.

– Огонек не заметят, а дымок учуять могут, – пояснил Говорухин.

– У них, Пиша, нюх почище собачьего?

– Не в том дело, Кинстинтин. Пограничник всегда думать должен, чтобы себя не выдать, а врага разглядеть. А это не просто. Враг тоже не лопух, соображает, что к чему, отчего и зачем. Не с дураками дело имеем. Дураков ловить – ума не надо. Но таких зверюг, как эти…

– Откуда знаешь, какие они? Может, такие же ребята, как мы?

– Ну, нет! Зверь матерый…

Конь Говорухина оступился, проводник едва не упал. Пришпорив, потрепал коня по холке, словно извиняясь за причиненную боль, и вздохнул:

– Нагана бы сюда… Он бы сразу взял след. Хороший был пес.

– Другого воспитаешь, – утешил Седых. – Скажи, Пиша, начистоту: ты как насчет бифштекса с луком?

– Че-го?!

– И пивца. Пару кружек, больше не надо.

– За такие шуточки – тебе бы по шее…

Пограничники спокойны, не ощущалось напряжения, какое обычно бывает перед боем. Петухов это отметил. Товарищи ничем не отличались от фронтовиков, бывалых солдат, да они таковыми и были: служба на границе требовала постоянной готовности, боестолкновения происходили часто, это давно уже стало системой и воспринималось как само собой разумеющееся. Даже первогодки быстро привыкали к напряженной обстановке, становились настоящими солдатами.

Начальник заставы разговаривал со старшиной вполголоса, чтобы не слышали бойцы, делился соображениями о затянувшемся марше: предстоящая схватка с бандитами Зимарёва не волновала – нарушителей нужно настичь, разведать их расположение, разгадать планы, а уж потом решать, что делать дальше: бой не представлялся сложным, пограничники бывали и не в таких переделках – иное дело гоняться за бандитами по тайге; догнать их не просто.

– Как думаешь, Петр, есть у них заводные лошади?

– Похоже, мают, товарищ капитан. Идут без привалов ходко, большие переходы делают, без сменных лошадей такое не получится.

– У нас заводных коней нет, а идем.

Зимарёв задумался. Пожалуй, Данченко прав, и, если так, банду настичь трудно.

– Товарищ капитан, – доложил боец из головного дозора. – Следы пропали!

– То есть как это – пропали?!

– Кончились. Нигде не видать.

Пограничники подъехали к узкой речушке, игравшей на перекатах: с мокрого камня спрыгнула жирная лягушка. Старшина слез с коня, нагнулся.

– Дурней себя ищут – по воде шли.

– Это несомненно. Но куда – вот вопрос? Вверх по течению? Вниз? Перебрались на тот берег или прошли метров двести да и вернулись, чтобы нас запутать? Этот ребус нужно побыстрее решить, время идет!

Уловку нарушителей разгадал Говорухин. По едва заметным приметам, побродив с полчаса вдоль берега, он определил, что бандиты направились вверх по течению, трижды переходили реку вброд, двигались вдоль берегов по воде, стремясь запутать преследователей, направить их по ложному следу.

– Не ошибаешься, Говорухин?

– Никак нет, товарищ капитан! Высмотрел я ихние следочки, крутились, крутились, а все же оставили.

– Спасибо, Пимен. Выходит, и без Нагана справился…

Говорухин тяжело вздохнул. Проводника не узнать, осунулся, под глазами синева, взгляд сумрачный.

– Ты, Пиша, не заболел ли? – спросил Петухов.

Говорухин покачал головой:

– Нагана жалко. Какого пса загубили, сволочи!

– Другую собаку получишь, не горюй.

– Эх, Кинстинтин! Ты, если хорошего друга потеряешь, замену найдешь?

– Сравнил! Собака не человек.

– Одно и то же. Живое, доброе…

– Для кого как. Наган не больно добреньким был, с нарушителей портки спускал, а вместе с ними и шкуру.

– Служба. Должность такая.

К вечеру пограничники выбились из сил, Данченко сказал Зимарёву:

– Надо отдохнуть часок, товарищ капитан.

– Хорошо бы, да нельзя. Не догоним.

– Коней потеряем…

– Пешком пойдем. Лучше коней лишиться, чем нарушителей упустить…

– Так-то оно так… – Старшина умолк.

Кадровый пограничник прекрасно понимал: потерять в тайге нарушителей значит не выполнить святую обязанность пограничников – задержать врага во что бы то ни стало, хотя бы ценой собственной жизни; любыми способами, любыми средствами проникший на территорию страны враг должен быть обезврежен. Зная это, Зимарёв понимал, что Данченко прав, придется остановиться. Ничего не поделаешь, у нарушителей преимущество – они ведут в поводу сменных «заводных» лошадей и время от времени пересаживаются на них.

– Старшина! Тридцать минут отдыхать. Коней не расседлывать…

Повалившись на мокрую траву, пограничники забылись тяжелым сном, бодрствовали, превозмогая дремоту, только часовые.

– Гвардия, подъем! – Данченко потряс за плечо Петухова. – Кончай ночевать.

Петухов тяжело поднялся, зевнул, протирая глаза. Вытер мокрое лицо.

– Дождь лупит. Вот напасть!

– Дождь ни при чем, – прохрипел Седых. – Ты носом в луже лежал.

– Врешь!

– Истинно, истинно, – поддержал проводник. – Я думал, ты воды нахлебаешься. Рот распахнул, как таймень на берегу, и храпишь. А водичка течет…

Петухов промолчал – отвечать насмешникам не было сил.

Над островерхими сопками робко брезжил рассвет, а в глубоком распадке сумрачно. Пограничники ехали шагом. Зимарёв ожесточенно тер щеки, отросшая щетина колола ладонь, капитан чертыхался – командир должен быть всегда тщательно выбрит. На следующем привале нужно обязательно побриться, но когда он будет, привал?!

Далекий звук долетел из-за гор, за плотной пеленой туч гудел самолет. Зимарёв поднял голову к сизому небу, скользя взглядом по низко нависшим тучам. Смотрели вверх, следя за невидимым самолетом, и пограничники.

– Тоже нарушителей ищет, – сказал Зимарёв.

– Точно, товарищ капитан. Но видимость… Дожди обложные

Начальник заставы дернул поводья.

– Вперед.

Гул самолета испугал, бандиты замерли в седлах; рокот мотора медленно уплывал вдаль, нарушители озадаченно переглядывались. Маеда Сигеру насупился:

– Не хорсё. Очинно не хорсё.

– Чего спужались? – прикрикнул на бородатых сподвижников Мохов. – Летчик ни хрена не увидит.

Горчаков не разделил оптимизма атамана. Встревожился и Лахно, догнавший отряд с горсткой своих людей – остальных перебили на границе, вышколенный унтер молчал, но многое читалось, в его глазах.

Горчаков приказал продолжать движение.

– Мы выполним приказ, чего бы это ни стоило.

– Простите меня, недостойного, – взволнованно проговорил Господин Хо. – Но эта ласточка наведет коршунов, небеса обрушат на нас огонь. И…

Горчаков вскипел, Маеда Сигеру произнес несколько слов, и хунхуз покорно склонил голову.

– Слушаюсь. Будет исполнено, господин.

Японец повернулся к Горчакову:

– Все хорсё. Будем двигаться.

– Не дюже печальтесь, Сергей Александрович. Подумаешь, самолет! Эка невидаль. Пусть себе шастает хоть до вечера: тайга-матушка нас укроет, – утешил Мохов.

И снова зацокали камни под копытами лошадей. Горчаков ехал рядом с Лещинским, Маеда Сигеру плелся в хвосте колонны, предварительно предупредив Горчакова:

– Я посредним поеду. Все будет хорсё. «В быстротекущей жизни все переменчиво, первые становятся посредними, посредние – первыми», – процитировал он безвестного стихотворца.

Горчаков мрачнел: противник применил авиацию, положение осложняется. Погода здесь изменчива, если отряд обнаружат с воздуха – финита^[148]. Надо спешить.

– Вы случайно не расслышали, что сказал капитан Сигеру Господину Хо? – спросил Горчаков Лещинского.

Переводчик ухмыльнулся.

– Подслушивать грех. Но я слышал. И ничего не понял.

– Как так?!

– Абракадабра^[149]. Какой-то жаргон… Да вы не огорчайтесь, зато я подслушал, о чем говорил этот разбойник Хо с субъектом, чья физиономия отмечена самим богом.

– С Безносым? О чем дельном могут беседовать два люмпена^[150]!

– Ошибаетесь, Сергей Александрович. Вас, возможно, это не интересует, а я, например, скажу откровенно, был несколько ошарашен. Но если намерения подчиненных вам безразличны, я готов умолкнуть.

– Ладно, выкладывайте, что же вы слышали?

– Нечто любопытное. Личность, волей провидения лишенная носа, предложила двуликому Янусу^[151] отправить нас всех к праотцам и без проволочек возвращаться обратно.

– Ах, вот как! Каким же способом эти милые люди хотят от нас избавиться?

– Обыкновенным: когда заснем, нам перережут горло.

– Так, так… Примитив. И что ответил Господин Хо?

– Сказал, что сам знает, когда и что нужно делать. Удовлетворены информацией?

– Вполне. Спасибо, юноша бледный со взором горящим^[152].

– Что вы собираетесь делать, Сергей Александрович? Нужно предотвратить преступление.

– Ничего.

– То есть?

– Ничего предпринимать не будем. Будем выполнять свой долг. Вот так, юноша бледный.

– Но нас убьют!

– Весьма вероятно. И что же? Вы приехали на воскресный пикник? Зачем тогда пугаться? Все под богом ходим, особенно сейчас. Не нужно было выпускать из рук мамочкину юбку.

– Пользоваться своей властью, чтобы оскорблять подчиненного, который в силу своего положения не может вам ответить, недостойно дворянина.

– Все мы в одном ранге – шпионы и диверсанты! Ладно, господин переводчик, не ершитесь. Напрасно вы думаете, что ваш покорный слуга так прост и наивен, что ничего вокруг не видит, не замечает, не знает, с кем имеет дело. Заблуждаетесь, юноша! Я насквозь вижу всю эту гнусную камарилью^[153], с которой свела нас судьба в лице полковника Кудзуки. Не верю никому ни на грош. Сплю вполглаза. Постоянно контролирую и проверяю всех: в противном случае я не прожил бы в Китае столько лет. Я прошел хорошую школу, многому научился. Хунхузы что-то замышляют? Что ж, за Господином Хо есть кому присмотреть… За предупреждение, однако, спасибо, береженого бог бережет.

Сообщение переводчика не слишком опечалило Горчакова, он с самого начала никому не доверял, хунхузам в особенности, хорошо зная их подлую натуру. Старый служака Лахно тоже заподозрил недоброе и еще вчера предупредил Горчакова о грозящей опасности. Лахно немного понимал по-китайски и каким-то образом уловил смысл коротких фраз, которыми обменивались Господин Хо и Безносый.

Не рассказать ли обо всем Маеда Сигеру? Он более других заинтересован в благополучном исходе акции. Впрочем, торопиться не следует: двоедушный толстяк коварен.

Нарушители расположились на короткий привал. Горчаков, отдав необходимые распоряжения, прилег, с головой накрылся плащом. Дождь шелестел по волглому^[154] брезенту, убаюкивал, но сон не приходил, Горчаков сознавал, что окружен подлецами и мерзавцами, для которых нет ничего святого; сообщение переводчика вывело его из равновесия. Повсюду мерещилось предательство, Господину Хо, да и остальным ничего не стоит воткнуть ему ночью нож в сердце. Зачем? Чтобы обобрать – хунхузы грабят даже нищих. Впрочем, чепуха. Попался бы он им раньше…