Текст книги "Застава «Турий Рог»"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 31 страниц)

Шли долго; Петухов толкнул Говорухина локтем:

– Что с этим делать? Может…

– Нет, Кинстинтин! Было б в бою… Да и нашумим.

– Обойдусь без пальбы…

– Что ты, что ты?! Окстись!

– Убивать не имеет смысла, я не опасен, – выдавил Лещинский.

– У нас и в уме не было… – начал Говорухин.

Данченко остановился.

– Цыц! Суньте ему кляп.

Петухов похлопал по карманам – пусто, Говорухин хотел оторвать кусок гимнастерки, Лещинский запротестовал:

– Подождите. Если это диктуется необходимостью, возьмите носовой платок.

Шли долго, заметив прохожих, прятались в подъездах. К полуночи вышли на набережную, топкий берег реки был усеян лодками, на некоторых возвышались соломенные хижины, кое-где светились огоньки.

– Куда идти, старшина?

– Компаса черт ма, звезды за хмарою^[202], не определишься.

– Надо из города выбраться…

– Верно, Кинстинтин, до леса дойдем, деревья укажут, в какую сторону топать.

– Так и сделаем, – резюмировал Данченко, Лещинский замычал, жестами показывая, что хочет что-то сказать.

Данченко вытащил платок, Лещинский сплюнул.

– Простите, что вмешиваюсь, но здесь не лучшее место для дискуссий, рядом полицейский участок. Вон в той стороне.

– Врет! – сказал Петухов. – Как сивый мерин.

– Я не лгу. Этот район мне хорошо известен.

– Нечего его слушать. Дай платок, Петро.

– Зажди. Руки ему свяжи, а кляп отставить.

– Свяжи! А чем?

– Очевидно, моим ремнем, – вздохнул Лещинский. – Ничего не поделаешь, экспроприируйте.

– Помалкивай. – Петухов выдернул брючный ремень, скрутил переводчика. – Штаны не потеряй, шляпа!

– Упадут – вы поднимете.

– Шагай, шагай, белая гнида. Да язык придави!

Из-за угла показались люди, метнулся вдоль набережной луч фонаря.

– Полиция!

Пограничники подтолкнули Лещинского к ближайшей барже, залезли в нее, затаились.

Грязные закопченные стены, продымленный потолок, топчаны, крытые рваными циновками, стоят впритык. У камелька косматая личность без возраста отрешенно смотрит на огонь.

– За эту комфортабельную обитель придется платить, – Лещинский шевельнул связанными руками. – И не дешево. Надеюсь, вы платежеспособны, господа?

– Мы на все способны, – многозначительно буркнул Петухов. – Даже вынуть из некоторых душу с потрохами, посмотреть, какая она, белогвардейская душа…

– Стоило для этого тащить меня с собой! Быть может, вы рассчитываете получить выкуп? Ошибаетесь, господа, за меня платить не станут.

– Значит, японцы своих прихвостней не ценят? И тридцать сребреников не дадут? В таком случае подставляй карманы, белая сопля. Будем расплачиваться за ночлежку.

– Это не ночлежка… И прошу оградить меня от оскорблений. Господин унтер-офицер советской пограничной стражи. Потрудитесь призвать нижнего чина к порядку.

Бледный от потери крови и голода, Данченко – он едва держался на ногах, голова гудела, тонко звенело в ушах – повернулся к Петухову:

– Уймись. Много говоришь…

Послышались шаги, из-за бамбуковой занавески вышел мумиеобразный китаец, Данченко весь напрягся, ничуть не удивившись незваным гостям, китаец оскалил гнилые зубы, жестом указал на топчаны и вышел. Говорухин кинулся за ним, Данченко задержал его.

– Неувязочка, хлопцы. Пленный правду сказал: за цей готель з нас гроши стрибують.^[203]

– Это же сарай! – возмутился Петухов. – Хлев!

– Верно. Но платить придется.

– Шкилет^[204] случаем не в полицию побег? – встревожился Говорухин.

– Ни. Зачем подрывать репутацию своего заведения?

– Заведения?! Куда мы попали, старшина? Не в хитрый ли домик, из-за которого меня на губу упекли? Если так, давайте быстрей смываться – эти домики до добра не доводят.

– Ни, Петухов. Це из другой оперы.

Вошел Скелет с большим подносом, положил по трубке и кувшинчику на каждый топчан, поклонился: что еще угодно господам? «Господа», робея, жались в углу и укладываться на ложа не спешили. Скелет пожал плечами – город большой, случается, и белые господа балуются опиумом, среди них немало всяких подонков. Ничего удивительного китаец не усмотрел и в том, что один из гостей связан: клиенты сами разберутся в своих проблемах, лишь бы деньги платили. Скелет поклонился снова.

– Мани, мани. Гельд, доллар, франк, рубля, рубля…

«Гости» переглянулись, Скелет встревожился: неужто рассчитывают на дармовщинку? Что-то залопотав, он жестикулировал, быстро, быстро перебирая пальцами, словно считал деньги. Говорухин виновато развел руками:

– Нет у нас ни копейки, не обессудь…

Скелет визгливо заорал, тотчас ворвалась разъяренная толпа, пограничники отпрянули к стене, заслонив Лещинского.

Оборванные грязные китайцы в засаленных платках на нечесаных головах напирали, грозили кулаками, Петухов подвинулся, чтобы вернее нанести удар, Данченко высвободил подвязанную к груди руку, Говорухин придвинул ногой табурет.

– Держись, Кинстинтин. Сейчас начнут…

– Я сам первым начну! Подвинь табуретку.

Оборванцы истерически вопили, мерзкий чесночный дух, отвратительный запах немытых тел, липкого вонючего пота бил в лицо, Петухов схватил табурет за ножку, поднял над головой, толпа отхлынула, ощетинясь лезвиями ножей.

Конец, мелькнуло у Петухова. Лещинский что-то крикнул по-китайски, и шум утих.

– Возьмите у меня портмоне, – попросил Лещинский Данченко. – В кармане пиджака.

– Что взять?

– Бумажник.

– Сами возьмете. Говорухин, развяжи его.

– Это всегда пожалуйста. Развязывать лучше, чем связывать.

Лещинский растер затекшие кисти, отсчитал радужные бумажки. Скелет подобострастно кланялся, порывался целовать руку, переводчик отмахнулся.

– Больше нас не потревожат. Отдыхайте.

– Спасибо, – облегченно вздохнул Говорухин. – Выручили.

– Прежде всего я заботился о себе. Меня прикончили бы вместе с вами.

– Оно так…

– Уходить отсюда не рекомендую, полиция поднята на ноги, вас ищут. Здесь все-таки безопаснее.

– Безопаснее? – Брови Данченко полезли вверх. – Говорухин, стань у двери.

Лещинский усмехнулся.

– Вам повезло, господа, в трюме нет окон, иначе как бы вы меня караулили?

– Зубы не скаль, – нахмурился Петухов. – Чего оживился? Надеешься удрать? Не выйдет. Мы за тобой не побежим, тебя, беляк, пуля догонит.

– Платить за добро хамством – принято в СССР?

– Заткнись, белая шкура!

– Петухов! – одернул Данченко. – Держись в рамках.

– Не ершись, Кинстинтин, – неодобрительно проговорил проводник.

– А он пусть не подначивает!

Лещинский сел на пол, прислонился к стене.

– Следуйте моему примеру, господа. Ложем пользоваться не советую – фауна оного весьма разнообразна.

– По полу тоже… И полозиют и скачут, – заметил Говорухин.

– А что вы хотите от опиумокурильни последнего разбора?

Данченко отвел Петухова в сторону:

– Поглядывай за этим. Как бы не втик. Тогда нам конец.

– Не упущу, товарищ старшина.

Лещинский усмехнулся:

– Спите спокойно, господа. Бежать не собираюсь, слово дворянина.

Данченко многозначительно кивнул на дверь, Петухов сел у входа. Старшина нагнулся к Говорухину, что-то шептал, проводник согласно кивал, затем встал, подошел к двери.

– Утром уходим, Кинстинтин.

– Куда?

– Есть соображения…

Лещинский открыл глаза.

– Слушайте, господа конспираторы! Прежде чем что-либо предпринять, посоветовались бы с местными жителями, расспросите их хорошенько. Иначе угодите к японцам или, что еще хуже, попадете в лапы китайским полицейским. Эти разбираться не станут, расстреляют. С трупами, знаете ли, спокойнее. Меньше хлопот.

– Мы по-китайски не кумекаем, – сказал Говорухин.

– Я «кумекаю», как вы изволили выразиться. И попытаюсь быть вам полезным.

– Вам-то какая корысть?

– Никакой. Более того, помогая вам, я предаю… э… коллег, изменяю своим идеалам, становлюсь преступником. Но положение безвыходное, я в тупике, в критической ситуации.

– Выходит, руководствуетесь шкурными соображениями? – поддел Петухов.

Лещинский ответил подчеркнуто спокойно:

– Скажем – эгоистическими. Вам, конечно, этого не понять. Советские люди всегда ставят общественные интересы выше личных.

– Советских ты оставь, – свирепо глядя на переводчика, процедил Петухов. – Начитался буржуазных газет и повторяешь, как попка, чужие слова, а собственного мнения не имеешь! Что ты знаешь о нашей жизни?

– Очень мало. В эмигрантской прессе о сталинских порядках пишут хлестко. Однако собственное мнение у меня есть, и его не изменит ни ваша печать, ни ваш хваленый социализм со всеми его догмами.

– Ты, мил человек, советские порядки хаять не моги, – вмещался Говорухин. – Нечего над нашим государством насмешки строить. Миллионы людей за него жизнь кладут. А ты…

– А он у меня сейчас схлопочет!

– Рядовой Петухов! Не время выяснять отношения. Пререкания прекратить! Мы это мы, а они – они. Точка!

– Но он же нарывается…

Послышался шум, вошел Скелет в сопровождении четырех оборванцев. Скелет что-то проговорил, все четверо легли на топчаны.

– Сыладкая дыма, – Скелет поклонился Лещинскому. – Мало-мало покури. Тихо лежи. Мешай нету.

Китаец ушел, Говорухин покрутил головой:

– С нас получил и этих небось не задаром привел. Жулик!

– Капиталист, – поправил Петухов. – Обдирала.

– Отнюдь. Просто трезво мыслящий коммерсант, – вступился Лещинский. – Трубками мы не пользовались, значит, их можно отдать настоящим клиентам.

«Клиенты» жадно посасывали трубки, в кувшинчиках булькала бурая жидкость, расширенные глаза быстро мутнели; вскоре все четверо застыли на замызганных циновках, бессмысленно уставившись в закопченный потолок. По худым землистым лицам катились крупные капли пота, пограничники с брезгливым удивлением и отвращением наблюдали за курильщиками.

– Им сейчас хорошо, они испытывают райское блаженство, – пояснил Лещинский. – На смену земным горестям пришли непередаваемые ощущения.

Лещинский пространно рассказал, что чувствует в забытьи курильщик опиума; когда он умолк, Говорухин полюбопытствовал, откуда это переводчику известно. Лещинский смутился:

– Попробовал однажды. В гимназии.

– Вот-вот, – зачастил Петухов. – Буржуазное общество насквозь прогнило: опиум, наркотики…

Беглецы задремали под невнятное бормотание одурманенных курильщиков. И вдруг – дикий вопль, тощий китаец грохнулся с топчана, вскочил, выхватил нож, заметался по подвалу, неистово кроша невидимых врагов. Спотыкаясь, падая и вскакивая вновь, китаец вел бешеный бой с тенью. Вихрем помчался он на Лещинского, переводчик отпрянул в сторону, китаец кинулся на Говорухина и упал ничком. Говорухин поднял его, уложил на топчан.

– Нечаянно вышло. И ширнул-то чуток, а он сомлел.

– Ты, что ли, Пишка, его приземлил?

– Однако, я, Кинстинтин. Я летом в кузне работал, промышлял зимой…

– Спасибо, вы правильно поступили, – сказал Лещинский. – Иногда в курильщиков опиума вселяется сам дьявол, они становятся крайне опасными для окружающих, в человека вступает бешеная сила, с ним трудно справиться; кто-нибудь из нас мог серьезно пострадать.

– Я читал об этом, – заметил Данченко. – Автора не помню, иностранец, но пишет здорово. На заставе очередь была за его книгой.

– Стефан Цвейг. «Амок». Неужели читали?

– Во-во, Степан. Он самый.

На рассвете Данченко разбудил Лещинского.

– Вы говорили, что у вас з нами одна стежка-дорожка. Не передумали? Коли так, давайте смекнем, как жить дальше. Только без фокусов. Ежели что, кончу самолично.

– А вам не кажется, что недоверием можно жестоко оскорбить?

– Пожалуй. Но предупредить обязан.

– Я готов помочь. О причинах не спрашивайте, считайте, что у меня доброе сердце. Выкладывайте скорее ваш план, времени мало, светает.

– Замысел прост, – неуверенно начал старшина. – Придет хозяин цей ведмячей хаты, я его… – Данченко сжал пудовый кулак. – И ходу…

– Не годится ваш план, не выдерживает критики. Расчет на грубую физическую силу. Содержателя притона вы, безусловно, нейтрализуете, его и так ветром шатает. А дружки? Эта банда вооружена, а вы, хоть и выглядите эдаким Гераклом, ранены…

– Я в форме, – возразил Данченко. – Почти. И потом, нас трое…

– Нас четверо. Тем не менее нам перережут глотки. Ясно как шоколад.

– Может, взять хозяина заложником?

– Абсурд! Поступим иначе. Я сделаю притоновладельцу некое предложение, которое он наверняка примет. От денег в подлунном мире еще никто не отказывался. Только вы в своем коммунистическом раю собираетесь деньги отменить, а из золота построить общественные ватерклозеты…

– А чем плохо?

– Не будем дискутировать. Мой план принимаете?

– Попробуем… Действуйте.

Лещинский был прав. Скелет оказался сговорчивым и даже притащил пограничникам одежду – старые куртки, платки…

Петухов возмутился:

– Рванье! Что я – чучело огородное?! Форму не сниму.

– Форма! Гимнастерка – сито, брюки – решето. Живо переодевайся! – прикрикнул Данченко.

Но Петухов нарочно медлил, и ему ничего не досталось. Беглецы вышли из подвала и, никем не замеченные, направились в порт, Скелет обрисовал дорогу довольно точно, Лещинский, хотя и не бывал раньше в этом районе, уверенно шагал впереди и вдруг, свернув за угол, шарахнулся назад:

– Патруль!

Беглецы юркнули в ближайший подъезд, черным ходом выскочили во двор и прошли мимо каких-то развалюх на другую улицу, свернули в переулок и вновь оказались на топком, заваленном мусором берегу. Джонок здесь было поменьше. Лещинский взбежал по хлипкому дощатому трапу на лодку

– Сюда! В трюм…

Выждав время, Данченко выглянул из люка. На палубе навалены мешки с зерном, рубка пуста. Старшина вылез наверх, обошел утлое суденышко и спустился вниз.

– Экипаж отсутствует.

– Отлично, – обрадовался Петухов. – Одолжим лодочку без отдачи, и полный вперед на всех парусах!

– Отставить! Чужого не возьмем.

– Обстоятельства требуют действий, – улыбнулся Лещинский. – Давайте превратимся в пиратов, возьмем на абордаж джонку и поплывем, отбиваясь от многочисленных недругов. Увы, в никуда.

– Гражданин задержанный прав. Сплывать по течению ни к чему. Нам треба на север, к границе, а река течет на юг, в океан, – сказал Данченко.

– Не сочтите за дерзость, но мне не импонирует ваш лексикон. Слово «задержанный» звучит не слишком обнадеживающе и, строго говоря, не соответствует истине. Лучше сказать добровольно присоединившийся, хоть сия формулировка от реальной действительности еще дальше…

– Дело не в словах. У нас на Вкраине кажуть: хоть горшком назовы, тильки в пичь не ставь. Давайте решать, не век же здесь куковать. Да и хозяин может нагрянуть, тогда придется идти на крайние меры, а это нежелательно.

– Свяжем, как овцу, и побрыкаться не дадим, – сказал Говорухин.

– Не годится…

– Да, насилие лучше исключить, – сказал Лещинский.

Послышались легкие шаги, Петухов метнулся в угол, Говорухин стал у люка. Заскрипел трап, в трюм спустился старый китаец, казалось, он не удивился, увидев чужих, почтительно склонив голову, выслушал объяснения Лещинского. Петухов, прислушиваясь к незнакомой речи, недоверчиво разглядывал старика. Китаец, прижав руки к груди, что-то прокричал, в трюм спустилась девушка с корзинкой и с поклоном протянула ее Лещинскому.

– Нам предлагают позавтракать. Деликатесов не сулят, но заморить червячка можно. Не знаю, как вы, господа, а я зверски голоден.

– Не потравит нас дедуля? – недоверчиво спросил Петухов. – Не нравится мне его рожа.

– Прекрати, Кинстинтин. Люди к нам с добром, а ты… – Говорухин вынул из корзины вареную брюкву^[205], луковку. – Налетай!

– Спасибо, товарищ! – Петухов с чувством пожал куриную лапу старца. – И тебе, сестренка, спасибо. Вы рабочие, да?

Девушка зарделась, закрыла лицо.

– Товалися… – кланялся старик, – товалися…

– Пролетарское единение. Интернационализм в действии. Очень трогательно. Но лучше бы нам уйти – сюда может нагрянуть полиция, – предостерег Лещинский.

– И я так считаю, – согласился Данченко. – Вечером попробуем вырваться из города.

– А потом? – спросил Говорухин.

– Будем пробиваться к границе.

Лещинский удивленно присвистнул:

– Вы отдаете отчет своим словам, Петр…

– Аверьянович.

– Петр Аверьянович. До границы более тысячи километров враждебной вам территории. Как вы намерены их преодолеть? Угоните автомобиль?

– Будем действовать по обстоятельствам. На худой конец пеши пойдем.

– Поразительное безрассудство! Вы же кадровый военный, пограничник, неужели вы всерьез полагаете, что сумеете преодолеть все препятствия на пути, а их будет множество. Если хотите выжить, останьтесь в Китае, попытайтесь приспособиться к окружающей среде. Документы в конце концов можно достать, тут все продается и все покупается…

– Предлагаешь пойти в иуды? – Петухов сжал кулаки, Данченко поспешил заслонить Лещинского, но переводчик не оробел.

– Вы меня неправильно поняли, юноша. За время нашего вынужденного знакомства я имел возможность составить о вас и ваших друзьях определенное представление. И уж коль скоро полковник Кудзуки обломал о вас зубы, а полковник большой мастер своего дела, мне совершенно ясно, что на роль христопродавцев вы не годитесь. Я имел в виду другое. Вы находитесь в стране, раздираемой внутренними противоречиями, здесь кипит ожесточенная борьба за власть. Китайцы дерутся между собой, огромные районы контролирует китайская Красная армия. Она сражается с националистами Чан Кайши, с различными полуфеодальными формированиями, с хунхузами, которых в Китае видимо-невидимо. Но главный ее противник – оккупировавшие страну японцы. Часть Китая японцы называют Маньчжоу-Го, там властвует император Генри Пу-И, личность бесцветная и жестокая, как всякая марионетка. Маньчжурский император имеет в своем распоряжении войска, жандармерию, полицию; в Китае немало русских эмигрантских организаций различного толка – от либералов до ярых монархистов и фашистов.

– А вы из каких будете? – спросил Говорухин.

– Если б я знал! Однако лгать не стану: последнее время служил правым. Крайне правым.

– Служил?! Как прикажете вас понимать? – в упор спросил Данченко.

Лещинский помолчал, тасуя мысли.

– Теперь все в прошлом. Но дело не во мне, я искренне хочу вас понять, по крайней мере, стараюсь. Понять – значит простить. Я хочу знать, что представляют собой советские люди, коммунисты. До сих пор я пользовался односторонней информацией, к тому же весьма тенденциозной. Теперь надеюсь получить ее из первых рук. Мною движет не праздное любопытство, возможно, я смогу вам чем-то помочь. Нужно поскорее покинуть Харбин и уехать на север, каким-то образом проникнуть в освобожденные районы Китая. Красные китайцы, надо полагать, встретят своих единомышленников с распростертыми объятиями: ворон ворону глаз не выклюет.

– Полегче, полегче!

– Простите. Постарайтесь попасть к Чжу Дэ или к другому коммунистическому фошу. Красные сумеют переправить вас в Россию. Это все-таки легче, чем добираться туда самостоятельно.

– Резонно, – согласился Данченко. – Но как выбраться отсюда?

– Вопрос сложный. Харбин – город большой, появляться на улицах небезопасно, на вас наверняка объявлен розыск. Полиция и армейские патрули прочесывают квартал за кварталом, поднята на ноги вся агентура. Ваше платье вызовет подозрение, вас схватят. Очевидно, идти в разведку придется мне, хотя и мой костюм тоже весьма непрезентабелен. К тому же, возможно, и меня ищут.

– Черт с ней, с разведкой, обойдемся, – горячился Петухов. – Пойдем напролом.

– И нарвемся на пулю, – рассердился Данченко. – Нужно что-то придумать.

Думали так, что мозги скрипели, ничего путного в голову не лезло: Петухов выдвигал планы один другого рискованней, Данченко последовательно их браковал. Его поддерживал Лещинский, что особенно раздражало Костю. Но доводы переводчика звучали убедительно, недаром старшина с ними соглашался.

Обозленный Петухов обрушился на Говорухина:

– А ты чего молчишь? Расселся с постной физией, как на поминках! Что предлагаешь?

– Я-то?!

– Ты-то. Выкладывай!

– Влипли мы, Кинстинтин, как муха в мед, в этом проклятом Харбине. Ничего не соображаю, голова дурная, мысли враскоряку.

– Эх, ты, тютя! По тайге ходил, а в городе растерялся. Следопыт, называется!

– Ну, ты даешь, Кинстинтин! Лес – друг наипервейший. Он и укроет, и обогреет, и накормит. В тайге я тебя куда хошь выведу с завязанными глазами.

– Брось трепаться, Пишка! Ври, да знай меру.

– А вот и нет. По звукам, по току воздуха, по запахам разным верную дорогу завсегда определю.

– Отсюда по запахам не выберешься, – вздохнул Данченко. – Тут смертью пахнет.

– Ну, вот что, милостивые государи, – решительно сказал Лещинский. – Хватит переливать из пустого в порожнее. Я вас выслушал, извольте меня послушать. Злоупотреблять вашим вниманием не стану, скажу одно: вечером мы покинем сей гостеприимный приют. Вашим гидом буду я.

– А куда вы нас поведете? – насторожился Данченко.

– Есть один приятный уголок…

– Ясненько, – насмешливо протянул Петухов. – Вернемся туда, откуда ушли. Там нас ждут не дождутся. А за находчивость и героизм их благородию пожалуют орден Восходящего Солнца.

– Скверный у вас характер, юноша. Впрочем, я не настаиваю – думайте. Возможно, найдете более выгодные варианты.

– Повременим, – согласился Данченко. – Це дило треба разжуваты.

XVIII

ПРИЯТНЫЙ УГОЛОК

Петухов и Данченко лежали на охапке гаоляна. Говорухин, пристроившись на верхней ступеньке трапа, следил за набережной. Лещинский считал эту предосторожность излишней: владельцу джонки уплачено с лихвой, пусть отрабатывает полученные деньги. Заметит полицейского – предупредит. Пограничники тем не менее решили перестраховаться и установили наблюдательный пункт.

Петухов, устав приставать к Лещинскому, зарылся в пахнущую прелью солому и задремал. Данченко, внешне спокойный, терзался сомнениями относительно новоявленного гида. Многолетняя служба на границе и немалый жизненный опыт убеждали старшину, что верить переводчику нельзя, – японский прислужник, люто ненавидящий Страну Советов, только прикидывается либералом, эдаким сторонним наблюдателем. Надеется заманить пограничников в ловушку, чтобы ценой их жизни вымолить себе прощение. Разглагольствования о недовольстве судьбой, сетования на неудовлетворенность существования вдали от Родины не что иное, как камуфляж. Став поневоле заложником, этот человек настойчиво навязывает свою помощь, опасаясь, что рано или поздно от него постараются отделаться, и тогда его ничто не спасет. Каждый шаг Лещинского необходимо анализировать, ни на секунду не упускать переводчика из вида, следить за каждым его движением, жестом, словом и при малейшем сомнении уничтожить. Правда, он человек полезный, умеет с китайцами договариваться, а главное – знает, как из города выбраться, однако это лишняя обуза. Исподволь Данченко разглядывал тонкий профиль Лещинского – хладнокровный господин, держится независимо, посмеивается – расчет на простаков. Остается, как говорят стрелки, сделать поправку на ветер, поиграть в его игру – иного выхода нет: без провожатого по городу не пройти. Объявлена тревога, полиция, жандармерия, военные патрули рыщут волками.

– Подъем, Петухов. Смени Пимена. – Данченко скосил глаза на Лещинского: – В случае чего…

– Ясно! Не первый день замужем. Пиша, устал? Иди отдохни. На соломке мягко. А блох игнорируй.

– Твоя правда, притомился я. Вон за тем домиком приглядывай, Кинстинтин, туда какой-то чин вошел, кажись, офицер.

– Ну, зашел, что особенного? Возможно, у него там любовница.

– Может, и так. А дом на заметку возьми. И тот, угловой, где киоск. Там недавно солдаты крутились. Кажись, все, пост сдан.

– Пост принят. Привет блошкам.

Петухов сел на ступеньку, устроился поудобнее, перед ним в тусклой хмари зимнего дня лежала гранитная набережная. Теперь она не выглядела безлюдной, издали наплывал многоголосый шум. Кричали разносчики с корзинами на плече, ветер доносил вкусные запахи: на дымящихся таганках^[206] кипело варево. Торопились куда-то прохожие, подгоняемые легким морозцем. Полицейских в разношерстной толпе не видно, впрочем, они могли переодеться. Вскоре Петухову стало скучно: товарищи спали, Лещинский лежал, отвернувшись к стенке, Петухов сердито высморкался – дрыхнет, паразит!

Но Лещинский бодрствовал, настроение было ужасным. Он словно увидел себя со стороны, критически оценил случившееся, похожее на дурной сон. Высокообразованный специалист, занимающий достойное положение в обществе, уважаемый и любимый друзьями, довольный жизнью, скрупулезно выполняющий служебные обязанности, благодарный приютившей его стране, разом лишился всего. Даже если каким-то чудом удастся выпутаться из скверной истории, ему незамедлительно предъявят счет, который, возможно, придется оплачивать жизнью. Полковник Кудзуки объяснений не примет, никто за него не заступится, друзья ссориться с властями не захотят. А если вдобавок его заподозрят в симпатиях к СССР, возникших, допустим, на почве застарелой ностальгии…

Что же делать? Как себя реабилитировать? Ведь он не перевертыш, в марксистскую веру его не обратят даже под страхом смерти. В отличие от подавляющего большинства эмигрантов, он не тоскует по шелестящим колосьям российских полей, тихой деревушке, где светлой дымкой проплыло детство. Жизнь в Китае его вполне устраивает; в эмигрантских кругах частенько поговаривали о возвращении в родные палестины. Кое-кто уехал, не выдержав разлуки с родиной, его же это не волновало – на возвращенцев он смотрел с сожалением: глупцы. Локти кусать будете. На студенческих пирушках товарищи пространно толковали о России, в голосах некоторых отчетливо сквозила тоска по утраченному. Эмигранты предавались тягучим воспоминаниям, ругали китайцев, потихоньку поругивали хитроумных, надменных японцев. Лещинский о своих настроениях предпочитал не высказываться, особенно с тех пор, как поступил на службу в ведомство полковника Кудзуки.

Но что же все-таки делать? Бежать? Остановить первого встречного полисмена? Способствовать поимке пограничников и этим, хоть в малой степени, оправдаться перед японскими властями и белым движением? Ускользнуть от «товарищей» чертовски трудно; предположим, он все-таки сумеет бежать и приведет полицию – что это даст? Доверия Кудзуки не восстановишь, на карьере можно ставить крест. Впрочем, бог с ней, служба у полковника – печальная необходимость, время военное, выбирать не приходится. Когда война кончится, надо устроиться в солидную фирму, получать хорошее жалованье, жениться… Вздор, у Кудзуки хорошая память и длинные руки. А если бежать? Добраться до полицейского участка, рассказать все как на духу, покаяться. Повинную голову меч не сечет…

Измученный сомнениями, Лещинский так ничего и не придумал. «Отдамся на волю волн, будь что будет. Бывших соотечественников вывести из города все же придется, никуда от них не денешься. Связал нас черт одной веревочкой, остается тянуть лямку до конца, иначе прикончат».

Подморозило. Небо очистилось от туч, замерцали крупные зеленоватые звезды. Данченко поднялся по трапу, выглянул из люка – набережная тонула во мраке, редкая цепочка фонарей убегала вдаль.

– Электричество здесь экономят, – одобрил Данченко. – Это нам на руку.

– Вы правы, – согласился Лещинский. – Будем собираться, господа?

– Опять ты за свое, – заворчал Петухов. – Горбатого могила исправит. Какие мы господа?

– Простите… Итак, вы согласны довериться мне?

Пограничники переглянулись – выбирать не приходится. Данченко достал пистолет Лещинского, осмотрел, поморщился.

– Плохо доглядаете за личным оружием, господин офицер. Будь вы моим подчиненным…

– Какой я офицер!

Старшина сунул пистолет за пояс.

– Мы готовы!

– Тогда – с богом! Я взберусь по трапу, посмотрю…

– Отставить! Первым пойдет Петухов.

– Как говаривали государи российские – быть по сему. Будьте внимательны, сердитый юноша.

– Не учи ученого…

– Разговорчики, Петухов! Вперед и гляди в оба, а зри в три. Марш!

Ступали как по раскаленному железу, готовые ежесекундно нырнуть в ближайший подъезд, юркнуть в подворотню, растаять в ночи, но редкие встречные проходили мимо не оглядываясь. Говорухин шепнул Данченко:

– Может, повезет, доберемся до нужного места. Жителям, похоже, не до нас, а полиция не узрит – ночью все кошки серы.

– Как бы луна не вышла, небо очистилось.

– Раньше полуночи не взойдет, – убежденно сказал Говорухин.

– Попрошу всех молчать, – одернул Лещинский, которому вдруг стало страшно.

– Учтем, – негромко отозвался Данченко. – Далеко еще?

– Порядочно. Но такси нанимать нежелательно, шоферы наушничают в полицию. Кроме того, автомобиль могут задержать для проверки документов.

– Чего встали?

Это вернулся обеспокоенный Петухов. Пистолет, отобранный у унтера, он держал в руке.

Чем ближе подходили к знакомому дому, тем тревожнее становилось Лещинскому. Он жестоко казнился. Ввалиться на ночь глядя к порядочным людям в компании беглых арестантов, разыскиваемых полицией! Хорошо, если им сразу не укажут на дверь, позволят войти, позднее это произойдет обязательно. Таня – существо экзальтированное, ее еще можно уговорить, а что скажут родители?! Лещинского бросило в пот, неизвестно даже, кто они. Отцу ничего не стоит позвонить в полицию, та внезапно нагрянет, завяжется схватка, красные будут драться до конца, им терять нечего. А его они просто убьют, подумают, что нарочно заманил в ловушку.

В темном, сыром, провонявшем прелью и мышами трюме джонки Лещинский рисовал встречу с Таней радужными красками. В глазах девушки он будет выглядеть настоящим героем – благородным, великодушно помогающим людям, оказавшимся в безвыходном положении. Зная отношение Тани к японским властям, реакционным эмигрантам, улавливая в ее иронических репликах неприятие всего того, чему сам он ревностно служил, Лещинский не придавал этому серьезного значения: экспансивная, взбалмошная девица бездумно жонглирует красивыми словами о свободе, равенстве, братстве, понятия не имея о том, что творится благодаря этой самой свободе в попранной большевиками России. На самом деле русские интеллигенты всегда любили порассуждать о несчастном народе, поплакать над его горькой судьбиной. Подобные разговоры не раз звучали на хмельных студенческих вечеринках. Прекраснодушие, пустопорожняя, ни к чему не обязывающая болтовня! Теперь Танечке придется занять совершенно определенную позицию, четко выразить свое отношение к происходящему. Скорее всего, незваных гостей она не обрадует. Значит, затея обречена на провал, рассчитывать на какую-либо помощь не приходится. Единственно, в чем можно быть уверенным, – Таня не побежит доносить и не позволит это сделать своим близким.

– Юноша, как вас? Остановитесь.

Петухов подождал остальных, затем все четверо укрылись за рекламной тумбой.

– Мы у цели, – сказал Лещинский. – Вон тот серый дом, второй подъезд, четвертый этаж. Нужно предупредить хозяев, а заодно и проверить, нет ли в квартире посторонних. Я поднимусь, а вы подождите под лестницей.

– За дурачков нас держишь, белая моль? Захлопнешь дверь и к телефону? Или черным ходом драпанешь. Не выйдет! – разозлился Петухов.