Текст книги "Застава «Турий Рог»"
Автор книги: Юрий Ильинский
Жанры:
Военная проза
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)
– Пощадите! Смилуйтесь. Я не…
– Два!
– Матерью заклинаю! Если ваша матушка жива, вы поверите в мою искренность.
Ствол карабина дрогнул.
– Живая. Слепенькая она. – Петухов носком сапога старательно выковыривал из-под снега засохший стебелек неведомого цветка. – Вот что, Стас, катись-ка ты к трепаной бабушке! Человек из тебя – как из дерьма пуля, оставайся здесь, не нужен ты нам. У нас своего г…на хватает, зачем еще из Китая тащить? Уходи.
– Не стрелял я, уверяю вас!
– Пшел вон!
– Не стрелял…
– Уйдешь ты наконец, зануда хренова? Никаких нервов на тебя не хватает.
– Но я действительно не стрелял. Видит бог!
– Чего с тобой рассусоливать!
Подхватив оглобельки, Петухов развернул волокушу. Волокуша накренилась, пограничник, выравнивая санки, дернул их, Данченко бессильно откинул руку, выронив пистолет.
Старшина давно ждал этой минуты. Решение принял, когда понял, что болезнь не остановится. Не хотелось верить, надежда еще теплилась, догорая. Распухшая рука вытянулась вдоль туловища колодой. Данченко слабел, мутился разум, терзали непрекращающиеся боли. То и дело он проваливался в черную бездонную яму. И Данченко понял: пора ставить точку.
Не муки, не боль вынудили утвердиться в решении – старшина не хотел быть обузой другим. Покачиваясь в волокуше под мерный скрип шагов, Данченко обдумывал сложившуюся ситуацию. Темп движения по его вине резко замедлился, товарищи выбиваются из сил, задерживаются в пути. Каждый день, каждый час пребывания в нафаршированной воинскими частями и подразделениями, контролируемой японской пограничной стражей приграничной зоне смертельно опасен. Даже если удастся благополучно достичь границы, пересечь ее с таким грузом невозможно.
Еще и еще раз «проигрывал» Данченко различные варианты перехода границы, все больше убеждаясь в правомерности и целесообразности задуманного.
Он боролся с собой, утверждая и ниспровергая доводы в пользу того или иного исхода, взвешивал все «за» и «против» и все больше склонялся к выводу невеселому – надо кончать. Размышляя о жизни и смерти, Данченко вспоминал давно позабытое. Оно неожиданно всплывало из глубоких тайников памяти…
Босоногий Петька, лихо гарцуя на неошкуренной жердине, карьером ворвался на пустырь, круша красноталовой гибкой лозой колючий репейник, влетел в покосившийся сарай и заполошно завопил: под стрехой, на подгнившей балке, висел косорукий бобыль Микешка, вывалив синий, распухший язык.
Запенившейся, перебродившей бардой[248] потекли по селу слухи – что заставило безобидного, тихого мужика сигануть в петлю? Судили разно. Сельский батюшка отец Лев хоронить покойника отказался.
– Самоубивца отпевать не стану и молиться за него не велю. Грех великий – руки на себя накладывать, аще господь человецев жизнею наградил, он один волен оной распоряжаться. Возжелает – укоротит отмеренный каждому срок, похощщет – продлит аж до Страшного суда. И ежели кто по недомыслию, сиречь[249] скудоумию, задумает оставить сей грешный мир до времени, тому уготована геенна огненная!
Священник – саженного роста космач, плечистый, ряса на могутной груди трещит, свекольный нос обушком, медвежьи заплывшие глазки, бас дикий, звериный, за что наречен паствой Львом рыкающим, – на своем настоял: зарыли горюна за кладбищенской оградой, аки пса бездомного. Страшен был лик святого отца, когда, потрясая обросшими шерстью кулачищами, проклинал самоубийцу.
Комсомол воспитал Данченко жизнерадостным и смелым, партия научила жить по справедливости, армия закалила, сделала кадровым командиром – волевым, мужественным, думающим. Безвыходных положений не бывает, учил начальник заставы Зимарёв. Думайте хорошенько, и выход отыщется.
…В поповские сказки Данченко не верил. А вспомнилось…
В последний день судьба благоволила старшине, он не слышал перестрелки, не знал, что товарищи выдержали неравный бой с японскими пограничниками, – лежал без сознания. Очнувшись, узнал о гибели Говорухина и китайских бойцов.
Остались Петухов и Лещинский. Они везут его вдвоем. Данченко напрягся, но ничего не увидел – сдавало зрение. Уши, однако, продолжали служить, и Данченко слышал тревожные вопросы Петухова. «Как я себя чувствую? Почти нормально». Данченко не ответил, не смог…
Разговор Петухова с Лещинским старшина кое-как расслышал. Это не обескуражило. Данченко знал, что делать, – пистолет, к счастью, при нем. Пистолеты пограничники в китайской воинской части сменили на карабины, Данченко тоже взял карабин, а браунинг не отдал. Он заряжен, это хорошо. Но как достать оружие, чтобы не видели хлопцы?
Закружилась голова, затошнило, обычно за этим следовал обморок. Последним усилием воли Данченко вырвался из липких тенет небытия. Страх приближающегося беспамятства подхлестывал, торопил…
Старшине повезло: идущий позади Лещинский отвлекся, снимая карабин. Здоровой рукой Данченко расстегнул ватник, вытащил из кобуры пистолет и, ткнув стволом в сердце, нажал спуск.
«Зачем ты это сделал, Петр? Зачем?»
Петухов понуро стоял над трупом старшины. Безответный вопрос отдавался в ушах воплем отчаяния; скорбь и бессилие, боль и гнев слышались в нем. «Зачем ты это сделал, Петр, зачем?! Столько мы вытерпели, столько километров проделали, и теперь, когда близок финиш, ты бросаешь своего солдата. Зачем ты это сделал, Петр?! Тебя бы довезли, перетащили на сопредельную сторону, или погибли бы вместе, в схватке с врагом. Зачем ты это сделал, Петр?!»
Петухов закрыл товарищу глаза, застегнул телогрейку, нахлобучил ему упавшую шапку, поднял оглобельки и устало побрел вперед. Лещинский обомлел – тащить труп с собой?! Хотел указать на бессмысленность затеи, но одумался – оглушенный горем пограничник его застрелит, этот мальчик на все способен.
Пожалуй, самое время бежать. Отстать потихоньку, вроде бы по естественным надобностям, и затеряться в степи. Но Лещинский остался, подчинился не страху – покидать человека в таком состоянии подло. А Петухов, похоже, забыл о спутнике, шел, налегая всем телом на шлейку[250], рывками тащил волокушу по снежной целине.
Рассвет застал путников у подошвы горбатой сопки. Петухов отыскал пещеру – узкую, тесную, низко нависшие своды не позволяли выпрямиться. Не снимая труп с волокуши, пограничник обложил его камнями; посередине пещеры вырос продолговатый холмик.
– Место надо запомнить, – Петухов вынул нож.
Безжалостно искрошив сточенное лезвие, вырубил в самородном, замшелом камне неровные линии. Закончив работу, отошел; на бурой, потрескавшейся скале светлела красноармейская звезда.
– Прощай, Петр.
Выйдя из пещеры, Петухов пошел не оглядываясь, Лещинский догнал его.
– Не туда, Костя. Держитесь вдоль берега ручья.
– Ты еще здесь?
– Я иду с вами.
– Зачем?
– Возьмите правее, иначе собьемся с пути. Я определился по звездам.
– Ишь ты! А скажи, господин звездочет, отчего, когда Петр застрелился, у тебя в руках оказался карабин? Он ведь был на ремне!
– Я собирался вас убить…
– Наконец-то! Пыхтел, пыхтел и разродился. Я думал, не признаешься.
– Постойте, Костя… Выходит, вы догадывались?
– Точно знал!
– Но почему… Почему вы меня не… нейтрализовали?
– Слова-то какие! – проворчал Петухов и добавил со злостью: – Не хотел! На кой хрен ты мне сдался! А если честно, когда услыхал, как ты пыхтишь, сообразил, что к чему, – противно стало. Если ты такая курва, черт с тобой, стреляй…
Вдали послышался лай собак.
– Овчарки, – определил Петухов. – Японцы их тоже используют для несения службы. Граница близко…
– Вы уверены? Может, это жýчки крестьянские?
– Овчарки басят. У нас на заставе Наган, Пишкин воспитанник…
Утро подтвердило предположение, Петухов уловил характерные признаки, определить расстояние до линии, разделяющей два мира, Костя не мог, но близость ее ощущалась явственно. Нужно подобраться поближе, понаблюдать, выяснить систему охраны, выбрать подходящий для перехода участок. Японские пограничники службу несут ревностно, границу стерегут бдительно, ошибаться нельзя.
Шли медленно, осторожно, Петухов часто останавливался, внимательно изучал местность. Рельеф ее изменился, холмистая равнина сменилась лесным массивом – это облегчало задачу: густой хвойник – надежное укрытие.
Петухов облюбовал отдельно стоящую сопку, с ее вершины открывался вид на змеившуюся вдали широкую заснеженную полосу.
– Граница!
– Неужели?! Не ошибаетесь, Костя? Что за река?
– Амур, Уссури, Турга – не все ли равно? За рекой наша Родина! Понимаешь, черт не нашего бога?
– Дошли! Наконец-то.
– Рано радоваться. Речку еще форсировать нужно, это тебе не баран начхал. Самураи здесь вышколенные, службу знают. И все-таки мы их облапошим. Вот увидишь, – уверенно и весело тараторил Петухов: план действий продуман давно – четкий, простой, дерзкий. – Японцы – служаки, этого у них не отнимешь. Солдат – живой автомат, офицер для него – маленький микадо[251], что угодно с ним волен сделать. Боится солдатня своих офицериков, копытами землю будет рыть, рогами упираться, лишь бы выслужиться. Отбор в пограничную стражу строгий. Опять же идеология оголтелая – самураи те же фашисты.
– Добавьте сюда густопсовый[252] национализм, амбициозность военщины, непомерный аппетит алчного японского империализма, мечтающего половину глобуса выкрасить в желтый цвет. Китай – Го, Корея – Го, Россия до Урала – Го…
– Не выйдет у них ниче-Го! Куку-маку[253] им, понял?!
За рекой наблюдали весь день, слезились и болели глаза, прорвавшееся из-за туч солнце слепило, сверкали в лучах ледяные торосы.
– Закрой глаза, Стас, пусть отдохнут. Красные, как у кролика.
– Ничего, я еще посмотрю…
– Жмурься, жмурься. И не бойся – не пристрелю, не такой, как некоторые…
– Опять вы за свое? Это, наконец, жестоко, безнравственно…
– А стрелять в спину?
– Безжалостный вы, Костя…
– Вот уж нет. Мне обидно – возились с тобой, доверяли, а ты…
– Вы правы, мне нет оправданья. Я сгораю от стыда.
– Брось свистеть! Лучше послушай о моем плане. Японцы прекрасно знают, что советские пограничники границу не нарушают, на чужую территорию не вступят, их занюханный микадо может спать спокойно, за всю историю нашего государства такого не было и быть не могло. Значит, опасаться нарушения границы со стороны СССР самураям не приходится. Дальше. Днем, думаю, японские пограничники менее бдительны – все на виду. Ночью у них и патрулирование, и «секреты», и дополнительные посты, и всякое другое, а днем проще. Поэтому мы пойдем днем.
– Нас заметят и схватят.
– Постараемся не бросаться в глаза. Если… если твое бельишко не слишком грязное, в чем я далеко не уверен: наверняка в последние дни ты частенько в штаны накладывал. Признавайся, замарал исподнее?
– Ваш лексикон… К нему невозможно привыкнуть. Казарма!
– Не поднимай хвост, Стас! Ишь, какой обидчивый. Бельишко, значит, скинем, натянем поверх одежды. Не налезет – порвем, я нательную рубашку давно изорвал, одни лоскуты остались… Напялим лохмотья, хоть немного прикроемся, нам по заснеженной реке среди бела дня пилить.
– Импозантно будет выглядеть в нижнем белье вернувшийся блудный сын! Не находите?
– Чепуха! Одежка – не основное, чихать на нее с присвистом! Главное – содержание, то есть содержимое… – засмеялся Петухов, хорошее настроение не покидало его с тех пор, как путники вышли к границе. – Серый ты, Стас, наших вождей не читал.
– Сугубо ошибаетесь, Костя. С отдельными работами теоретиков и практиков марксизма я немного знаком. Разумеется, мои познания в этой области ничтожны в сравнении с вашими, однако позвольте вам возразить: думается, проблему единства содержания и формы вы трактуете несколько своеобразно, слишком уж приземленно.
– Спустись на землю, теоретик! Перейдем к делам прозаическим. Что ты насчет внешнего вида вякал? Неудобно в кальсонах? Перебьешься. Не к чужим бежим, свои все поймут и простят.
– Все ли?!
– Боишься, старые грехи припомнят? Если напаскудил, не помилуют, я тебя предупреждал. А коли кровью не запачкан, иди смело. Впрочем, еще не поздно перерешить. Лично мне ты все же подозрителен, ни с того, ни с сего к нам прилепился. То, что рожа у тебя кислая, что болтаешь всякую ересь, мечешься туда-сюда, понятно: перелом – штука болезненная, ногу сломаешь – больно. Я однажды на катке… А каково жизнь ломать?! Тут ты мне ясен. Под занавес ужалить захотел, как скорпион лягушку. Байку про скорпиона слыхал? Попросил скорпион лягушку: «Перевези через ручей, я плавать не умею». – «Так ведь укусишь!» – «Что ты, что ты! Никогда! Сделай милость, перевези». Лягуха сдуру согласилась. На середине ручья скорпион, подлюга, ее ужалил. «Братец, ты же обещал!» – «Ничего не могу поделать, такой характер». Ты, Стас, тоже из скорпионьего племени.
– Я был в ужасном состоянии. Не ведал, что творю…
– Все-то ты ведал, Скорпион Леонидович!
– Клянусь…
– Ладно, кончили. И все же последний шанс не упускай – такой возможности больше не будет.
– Я иду с вами.
– Ну, как знаешь.
Они замолчали; вдоль берега реки навстречу друг другу шли японские солдаты, поравнявшись, остановились.
– Парный патруль. Постоят, потреплются, пока офицеры далеко. Откуда они вышли, Стас? Где-то поблизости замаскированный блиндаж. Нужно проследить маршрут пограничников, засеки время.
– Часы испортились, пришлось с ними расстаться.
– Штамповка. У меня на фронте тоже были такие – с дохлого фрица снял. В госпитале одному танкисту подарил. Без ног парень…
– Штамповка?! «Павел Буре», известная российская фирма. Японцы не отобрали, я их в носок сунул. Потом уронил и разбил.
– У бабушки журналы старинные были «Нива», я любил картинки рассматривать. На последней странице реклама: «Павел Буре, поставщик двора Его Императорского Величества».
– В нашей фамильной библиотеке хранились комплекты «Нивы» за многие годы. Роскошный переплет, тиснение золотом, прекрасные иллюстрации. Помню чудесную литографию – «Гибель крейсера „Варяг“».
– Надо же! И у бабки этот журнал был.
– Еще я любил журнал «Вокруг света». Читал ночи напролет. Матушка сердилась, гасила лампу, а когда уходила, я снова зажигал.
– Серьезно?! И я этим журналом увлекался.
– Как?! Неужели он издавался после Октябрьского переворота?
– Ты имеешь в виду революцию? Конечно. Я собирал «Всемирный следопыт», «Мир приключений». Рассказы там потрясающие: «Тайна горы Кастель», «Заживо погребенный». А фантастика?! «Человек-амфибия», «Голова профессора Доуэля», все беляевские вещи необычайно интересны.
– Беляев? Не читал.
– Беляева не знаешь? Ну, дикарь!
Не прерывая наблюдения, они проговорили до вечера. Спали по очереди, дрожа от холода. Утром Лещинский, стуча зубами, разбудил Петухова.
– Пора!
– Рано. – Петухов зевнул, потянулся. – Еще понаблюдаем, действовать будем наверняка.
– Хорошо. Знаете, Костя, давайте на «ты».
– Чудо морское! Мне твое выканье давно остобрыдло.
Они уже собирались идти, когда на берегу разыгралась тяжелая сцена: откуда-то появился старик, продолбил короткой пешней лунку и, забросив удочку, уселся на прикрытый снеговой подушкой обломок льдины. Это было совсем некстати.
– Сей персонаж испортит нам всю обедню, – забеспокоился Лещинский. – Рыбаки народ увлекающийся. Просидит до темноты.
– Этого рыбки не интересуют, рыбачок липовый. За нашим берегом наблюдает, знакомые дела…
– Полагаете, камуфляж? Не похоже…
Петухов ошибся, рыбак был настоящий, в этом путников убедили японские пограничники. Проходя берегом, вдоль ледяной кромки, они заметили склонившуюся над прорубью фигуру и сбежали на лед, снимая на ходу винтовки. Расправа продолжалась недолго, двое солдат поволокли полумертвого китайца в деревню, остальные вернулись на тропинку, продолжая прерванный обход.
– Бандитье! – с ненавистью сказал Петухов. – Ногами… Прикладами…
– Жестокостью в Китае никого не удивишь, – заметил Лещинский. – Ею отличаются не только военнослужащие микадо, но и маньчжурские отряды Генри Пу-И. Император человек просвещенный, покровительствует животным, тратит баснословные суммы, покупая различных птиц, затем выпускает их на волю, прогуливаясь, он внимательно смотрит под ноги, чтобы нечаянно не раздавить муравья, и тут же может насмерть забить слугу за пустячную оплошность. Все это идет из глубокой древности. Полководец княжества Вэй, министр Цао Цао[254], прославился бесчеловечным обращением с приближенными на всю страну, имя его стало синонимом жестокости и коварства. Кажется, он жил во втором веке нашей эры…
– Доскажешь потом, Стас. Пока драконы тащат рыбачка к своему Цао Цао, мы проберемся на берег. Пошли!
Обдирая руки об острые грани битого льда, они ползли между торосами, река, издали узкая, оказалась гораздо шире. Ползти было тяжело, Петухов угодил в полынью, промок, одежда тотчас смерзлась и мешала ползти. Лещинский двигался медленно, неуклюже, переваливался с боку на бок. Петухову стало смешно.
– Веселей, Морж Моржович! Осталось немножко.
Путь преградила разлившаяся по льду вода, Лещинский замер в нерешительности, Петухов пополз вперед, поднимая брызги, Лещинскому ничего не оставалось, как последовать его примеру. Они преодолели треть пути, когда из-за торосов полыхнул залп, пули со звоном крошили лед, Лещинский уцелел, Петухову пуля пробила колено.
Вскрикнув, он повернулся, навстречу, стреляя на ходу, бежали японские солдаты. От волнения и острой боли Петухов промахнулся, но вторая пуля попала в цель, японец упал. Двумя выстрелами Петухов свалил второго солдата, остальных заставил залечь.
– Стас, где ты?
– Здесь, – перехваченным от волнения голосом отозвался Лещинский. – Карабин отказал, затвор заледенел, не открывается.
– Так его перетак! Уходи!
Из-за тороса упала тень, Петухов выстрелил, тень исчезла. – Уходи, Стас! Беги к нашим!
– Я тебя не оставлю.
– Беги, говорю! Ты безоружный, мне все равно не поможешь.
– Нет, не могу…
– Ступай, черт! Убьют. Беги, я их задержу.
– Нет! Тебя не брошу.
Из-за торосов вывалилась кучка солдат, завизжали пули. Петухов стрелял беспрерывно. Японцы не выдержали, залегли.
«Приземлились, – злобно подумал Петухов. – Вы у меня померзнете». Но японцы вскочили и бросились вперед. Пограничник нажал спусковой крючок – раз, другой, третий. Когда японцы укрылись за торосами, Петухов набросился на Лещинского.
– Ты еще здесь? Немедленно уходи. Приказываю!
– Ты не имеешь права мне приказывать.
– Уходи. Как друга прошу – уходи. Я продержусь до темноты, их помурыжу и приползу. А ты должен дойти, должен. Скажешь нашим…
– Конечно, я расскажу о вас. О Петре, Пимене…
– Не о нас, дурак! Про озеро расскажи. Павлинье озеро! Это – главное, Стас. Главное!
Снова вывернулись из-за торосов японцы, и снова Петухов уложил их на лед.
– Уйдешь ты, наконец, мать твою разэтак?! Беги! Беги, Стас, уже смеркается. Сейчас опять полезут. Беги!
Лещинский с тоской взглянул на яркое полуденное солнце и пополз к противоположному берегу; он не преодолел и полусотни метров по скользкому, отполированному ветрами льду, когда пуля попала Петухову в живот. Костя охнул от боли.
– Ста-ас! Стас! Про озеро! Скажи про озеро!
Кусая губы от нестерпимой боли, пограничник вогнал в патронник новую обойму, расстрелял ее, перезарядил карабин и оглянулся: Лещинский был уже далеко. Советский берег выглядел безлюдным, но Петухов знал: за боем напряженно следят десятки глаз. Почувствовав, что слабеет, Петухов выстрелил. И тут его пометила третья пуля – разорвала икру.
– Опять в ногу засадили! – выругался пограничник. – В ту же, пробитую, сволочи.
Он пополз, оставляя кровавый след, каждое движение причиняло мучительную боль. Болело простреленное колено, другие раны только кровоточили. Укрывшись за льдиной, Петухов положил на нее ствол карабина – стрелять с упора проще, руки не дрожат. Послышались крики, японцам подоспела помощь. Офицер поднял солдат и, размахивая сверкающим в солнечных лучах мечом, побежал вперед. Петухов хладнокровно, как на стрельбище, уложил двоих, японцы залегли.
Добрался ли Стас? Вряд ли, ползун никудышный, выдохся небось, лежит где-нибудь, отдышаться не может. Надо держаться, держаться… И Петухов стрелял. Ствол карабина раскалился, ствольная накладка дымилась, но пограничник продолжал стрелять. Стрелял до последнего патрона, а когда карабин стал не нужен, отцепил с пояса гранату.
Японцы некоторое время продолжали обстрел, потом, подгоняемые офицером, бросились в атаку. Опьяненные успехом, они обступили распростертого на исклеванном пулями льду человека, занесли над ним плоские штыки. Торжествующий офицер наставил пистолет.
– Сдавайся!
– А хрена не хочешь? – Петухов с силой рванул кольцо-предохранитель…
Лещинский полз, обдирая окровавленные ладони, перчатки давно разорвались, ныла ушибленная коленка, саднил расцарапанный лоб.
Оборванный, мокрый и грязный, он перепрыгнул узкую полоску желтой воды и, упав на землю, прижался небритой щекой к холодному острому галечнику.
– Прости меня, Родина! Прости!
На реке громыхнул взрыв.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Тем же морозным зимним днем на берегу другой русской реки завершилось событие иного масштаба – советские войска, стянув железную петлю, задушили окруженную армию фельдмаршала фон Паулюса под Сталинградом. Погребальный колокольный звон доплыл из фашистской Германии до Токио, прозвучал грозным предупреждением японским агрессорам, охладил их воинственный пыл, сковал далеко идущие замыслы, удержал от преступных авантюр: план внезапного нападения на СССР император Хирохито положил под сукно, лавры Гитлера его не прельщали. Отточенный самурайский меч, занесенный над нашей страной, не опустился, но миллионная Квантунская армия все так же стояла у советской границы, готовая к броску.
Тысячепушечным реквиемом по немецкому фашизму отгремел салют Победы. А вскоре заревела уральская сталь и на Дальнем Востоке – верный союзническому долгу Советский Союз вступил в войну с милитаристской Японией.
Недолгой была эта война. Вражеские укрепления, возводившиеся десятилетиями на всем протяжении границы, под напором наших дивизий и полков затрещали и рассыпались в прах, разбитая наголову Квантунская армия бежала вспять, затем сложила оружие; сильнейшая в Азии империалистическая держава безоговорочно капитулировала.
Сотни тысяч японских солдат, офицеров и генералов попали в плен, однако подчиненных генерал-лейтенанта Исии Сиро среди них оказались единицы, да и те сделали все возможное, чтобы себя не афишировать. Генерал Исии, будучи человеком весьма и весьма дальновидным и благоразумным, заблаговременно распустил «Отряд 731» и его подразделения, приказав всем своим однополчанам «залечь на дно» и затаиться до лучших времен.
Все лаборатории и оборудование, разнообразное имущество и склады отряда были уничтожены, а архивы сожжены. Тем не менее особо ценная сверхсекретная документация путями неисповедимыми оказалась в чужих руках. Известный японский писатель Сэйити Моримура[255], проведя частное расследование таинственных обстоятельств, связанных с судьбой документов «Отряда 731», процитировал шифрованную телеграмму, посланную американскими разведчиками из Токио в Вашингтон:
«Ценность японских данных по бактериологическому оружию настолько высока, что намного превосходит пользу преследования генерала Исии за военные преступления. Эти данные касаются выработки бактериологических средств, наиболее подходящих к условиям Дальнего Востока и сибирских районов с холодным климатом»[256].
Итак, человеконенавистническое оружие массового уничтожения сменило хозяев. Новые владельцы, использовав собственные достижения в данной области, не замедлили апробировать дар генерала Исии.
28 января 1952 года американская армия применила в Корее бактериологические средства ведения войны. Советский журналист, много лет проработавший в Японии, Владимир Цветов, беседуя с видным японским специалистом в области Международного права, исследователем истории войны на Корейском полуострове, профессором Синдзиро Хатада, приводит следующее высказывание ученого[257]:
«До сих пор в Корее время от времени отмечаются вспышки лихорадки, точно такой же, какую распространял в Китае „Отряд 731“ в годы второй мировой войны. В войне на Корейском полуострове использовались фарфоровые бомбы, сконструированные в „Отряде 731“. В бомбе с металлической оболочкой бактерии погибали, прежде чем бомба достигала земли, „фарфоровая бомба“ падала вниз не нагреваясь, легко раскалывалась от удара о землю, и зараженные бактериями насекомые распространялись на больших площадях»[258]…
Прогрессивный японский писатель, расследуя деятельность некоторых своих соотечественников в годы второй мировой войны, замечает, что и в настоящее время в Японии находятся люди, благосклонно воспринимающие идею создания новых видов бактериологического оружия, мало того, определенные – и довольно влиятельные силы действуют в данном направлении небезуспешно и высказываются об этом весьма и весьма определенно. «Мы должны выпускать бактериологическое оружие», – заявил депутат парламента от правящей либерально-демократической партии Масааки Накаяма[259].
Должны!
К счастью, далеко не все коллеги депутата и его земляки разделяют эти бесчеловечные убеждения. Далеко не все!
Свежие ветры дуют над планетой, повсюду идет борьба за разоружение, против военной угрозы, борьба за мир – он должен восторжествовать везде и повсюду, должен!
45 лет тому назад отгремел последний выстрел второй мировой войны; мы обязаны сделать все, чтобы не грянул гром третьей…
Информация об издании
ББК 84 Р7
И 46
Художник
Анатолий МЕШКОВ
ISBN 5-265-01113-7
© Издательство
«Советский писатель», 1990
Юрий Ильинский
(Юрий Борисович Деницкий)
ЗАСТАВА «ТУРИЙ РОГ»
Редактор
Е. А. Мартынова
Художественный редактор
М. К. Гуров
Технический редактор
Г. В. Климушкина
Корректор
Л. И. Жиронкина
ИБ № 7413
Сдано в набор 23.01.90. Подписано к печати 18.06.90. А 03116. Формат 84×1081/32. Бумага тип. № 1 Обыкновенная гарнитура. Печать высокая. Усл. печ. л. 23,52. Уч.-изд. л. 26,39. Тираж 100 000 экз. Заказ № 52. Цена 2 руб. Ордена Дружбы народов издательство «Советский писатель». 121069, Москва, ул. Воровского, 11. Тульская типография при Госкомпечати СССР, 300600, г. Тула, проспект Ленина, 109
Ильинский Ю. Б.
И 46 Застава «Турий Рог»: Повесть, – М.: Советский писатель, 1990. – 448 с.
ISBN 5-265-01113-7
Остросюжетная военно-приключенческая повесть рассказывает о событиях осени – зимы 1942 года на дальневосточной границе, борьбе советских пограничников с японской разведкой.
ББК 84 Р7
notes
Примечания
1
Турга – на современных картах обозначена как река Тур, в устье которой, на берегу озера Ханка, в 1859 году был основан пограничный военный пост. В 1863 году рядом с военным постом крестьяне основали и гражданское селение Воронежское, позднее переименованное в Турий Рог. Момент переименования реки установить не удалось, но на картах 1941 года она обозначена именно как Турга, впадающая в реку Тур близ ее впадения в озеро Ханка. – прим. Гриня
2
Бои у озера Хасан – серия столкновений в июле-августе 1938 года между Японской императорской армией и Красной Армией из-за территориального конфликта. Бой за сопку Заозёрную являлся одним из этих столкновений. Бои на Халхин-Голе (река в Монголии) – локальный вооружённый конфликт между советско-монгольскими войсками и Вооружёнными силами Японии в 1939 году также из-за территориальных претензий японской стороны. – прим. Гриня
3
Зáраз – теперь, сейчас, немедленно. – прим. Гриня
4
Пишка – здесь – уменьшительная форма от имени Пимен (также – Пима, Пиманя, Пимаша, Пимаха). – прим. Гриня
5
Паут – овод. – прим. Гриня
6
Ничтоже сумняшеся – нисколько не сомневаясь. Шутливо-иронически: без долгих размышлений, попросту. – прим. Гриня
7
Здесь и далее слово «кордон» используется в значениях 1) «граница», когда речь идет о действиях пограничников и их противников и 2) «пост лесной охраны», когда речь идет о месте жительства лесника. – прим. Гриня
8
Хунхузы – члены организованных банд, действовавших в Маньчжурии, а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока во 2-й половине XIX – 1-й половине XX веков. В широком смысле – вооруженные китайские грабители и бандиты. – прим. Гриня
9
Копалуха – самка глухаря, глухарка. Косач – тетерев. – прим. Гриня
10
Ронжа – здесь – разновидность сойки. – прим. Гриня
11
Выкуниться – здесь – покрыться шерстью. – прим. Гриня
12
Глечик – здесь – глиняный горшок для молока; кринка. Обливной – покрытый обливкой, глазурью. – прим. Гриня
13
Ражий – крепкий, здоровый. – прим. Гриня
14
Чиряк – фурункул, чирей. – прим. Гриня
15
Пипин Короткий (714–768) – первый король франков из династии Каролингов, отец Карла Великого. По легенде получил своё прозвище за очень маленький рост. – прим. Гриня
16
Векша – здесь – другое название белки обыкновенной. – прим. Гриня
17
Заимка – в Сибири однодворное поселение с прилегающим земельным участком вдали от освоенных территорий. Чаще всего слово употребляется для обозначения охотничьей или рыбачьей избушки. – прим. Гриня
18
Камелёк – здесь – небольшой очаг, печка. – прим. Гриня
19
Черемша (дикий чеснок, колба, лук медвежий) – дикорастущий лук, по вкусу и запаху напоминающий чеснок. – прим. Гриня
20
Куржак – иней, изморозь. Т. е. герой рассказа – покрылся слоем инея, заиндевел. – прим. Гриня
21
Сидор – здесь – заплечный вещмешок, рюкзак. – прим. Гриня
22
Округоветь – обалдеть, устать. – прим. Гриня
23
Зевло – зев, устье; здесь в значении «жерло» – входное отверстие в печи. – прим. Гриня
24
Варнак – преступник, каторжник, злодей. – прим. Гриня
25
Заколеть – замёрзнуть, закоченеть от холода. – прим. Гриня
26
Култыхать – хромать, ковылять. – прим. Гриня
27
Шебаршить – шуршать, возиться, суетиться, шуметь. – прим. Гриня
28
Лушпайки – здесь – очистки овощей и фруктов, кожура, чешуя. – прим. Гриня
29
Румпель – морской термин: рычаг, служащий для управления рулем. В разговорной речи слово используется как иронично-издевательское наименование крупного носа. – прим. Гриня
30
Гаолян – разновидность сорго, внешне напоминает кукурузу, распространен в Китае, Манчжурии и Корее. Листья и побеги идут на корм лошадям; из семян делают муку, водку и употребляют в пищу; стебель идет для заборов, плетней и покрышку домов, а высохшие остатки – как топливо. – прим. Гриня
31
Годували – кормили (укр.). – прим. Гриня
32
Мясоед – время, в которое православная церковь разрешает принимать мясную пищу. Осенний мясоед – период между Успенским и Рождественским постами (с 28 августа по 27 ноября). – прим. Гриня
33
Ну что с ним сделаешь? (укр.) – прим. Гриня
34
Вёдро – тёплая, ясная, солнечная, сухая погода. – прим. Гриня
