Текст книги "Застава «Турий Рог»"

Автор книги: Юрий Ильинский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 31 страниц)

– Не принимайте близко к сердцу, доктор. Я пошутил.

– Скверные шуточки, Петухов!

– Извините, доктор. А лекарство все же дайте.

Король сунул Косте какие-то порошки, сотрясаясь от негодования. Вечером фельдшер пришел к Ржевскому, передал разговор в лицах, удивляясь, что замполит не разделяет его возмущения, вдобавок посмеивается. Фельдшер растерянно умолк.

– Не похож Петухов на других. Верно? Но значит ли это, что он плохой пограничник?

Король заморгал: вопрос серьезный, не подумав, отвечать нельзя. Помолчав, фельдшер высказался в том смысле, что Петухов, конечно, боец хороший, плохих не награждают. Но уж больно недисциплинированный, разболтанный.

– В этом ты, пожалуй, прав, – согласился Ржевский. – Я с ним побеседую.

«Поможет твоя беседа», – сердился Король. Он осуждал замполита: мягок, интеллигентен, офицеру таким быть нельзя. Проницательный Ржевский догадался, о чем думал фельдшер.

– Вижу, ты не удовлетворен. Напрасно. Недооцениваешь роль политической работы в армии, ее кпд^[48].

Это заявление Король выслушал с удовлетворением; научная терминология!

Но все же замполит упрощает.

– Не совсем так, товарищ старший лейтенант. Пословицу я вспомнил: сладок будешь – разлижут…

– А горек – расплюют? Вот то-то и оно, дорогой эскулап.

Ржевский говорил с Костей, постепенно накаляясь; Петухов держался вызывающе, отвечал нехотя, словно оказывал любезность. Ржевский едва не вспылил. Но недаром он до армии работал учителем, в школе не такие сорванцы попадались. Превозмогая себя, замполит сдерживался, и чем агрессивнее становился Петухов, тем спокойнее был Ржевский. Это удивляло и злило бойца.

Неожиданно Ржевский заговорил как-то просто, по-домашнему и уж совсем не по уставу, Петухов даже немного растерялся от такого обращения:

– Слушай, Костик, неужели ты и на фронте вел себя так? Друзья тебя не одергивали, командиры были эдакие всепрощенцы?.. Поглядели бы они сейчас на тебя!

Удар попал в цель, Костя начал было оправдываться, но умолк. Что же это в самом деле такое происходит? С ним возятся, его уговаривают, стыдят, а он и в ус не дует, озорничает, как мальчишка. Товарищи правы, характер у него несносный. Нужно срочно перестраиваться, дальше так продолжаться не может. Костя искренне, хотя и сумбурно, поведал замполиту о своих сомнениях, Ржевский слушал молча, кивал, Косте казалось, что офицер ему не верит, это было отвратительно, и Костя решил, что отныне все пойдет по-другому.

Вечером он задумчиво сидел на скамейке у волейбольной площадки, не обращая внимания на возбужденных игроков и крики болельщиков. Думал о тихом московском переулке, где жил, о школе, родителях. Отец воевал где-то на Севере, мать и сестренка посылали бодрые письма, но Костя понимал, что живется им трудно. Мать упрекала: получает письма редко, – а что писать? Как этот лоб старшина наряды подкидывает?

На душе было муторно…

– Булкин – на выход! – позвал дежурный по заставе, войдя в столовую.

Ефрейтор поспешно допил чай, пошел к двери. На крыльце встретил знакомого шофера из отряда.

– Принимай картину, дружок.

– Привез?!

– Как обещано.

Булкин обрадовался: удачный сегодня день. Утром получил долгожданное письмо от брата-фронтовика, взял в библиотечке «Приключения капитана Гаттераса». Книг на заставе немного, а за Жюлем Верном охотился весь личный состав, включая командиров. Перед Булкиным о подвигах славного капитана читал Седых – долго, никак не мог закончить. Булкин упрекал его в эгоизме, Седых оправдывался:

– Читать художественную литературу нужно вдумчиво. С толком, расстановкой. Ни в коем случае не спешить, иначе что-нибудь пропустишь или не так поймешь.

– Совесть имей, шахтер! А может, ты малограмотный?

И вот сегодня утром Седых наконец отдал книгу. Булкин расплылся в улыбке.

– А я уж не надеялся. Вот спасибо!

– Спасибо – некрасиво, надо денежки платить. Но поскольку у нашего брата солдата деньжата не водятся, угости папироской. И не забудь Девушкина предупредить, чтобы в карточке отметил; подумает, что я этого Гаттераса зачитал.

Предвкушая, как перед сном раскроет пухлый том, Булкин зазевался в строю и получил замечание от старшины, что, впрочем, не отразилось на его настроении. И вот еще радость – вечером будет кино. Булкин хороший киномеханик, дома, в деревне, заранее узнавал содержание фильма и консультировал всех интересующихся, особенно ребятишек. Мальчишки за ним ходили гурьбой, охотно выполняли разные поручения. За это Булкин пропускал ребятню без билетов, мальчишки прокрадывались в зал, плюхались на «нулевой» ряд – садились на пол перед экраном. На заставе ефрейтору никогда не удавалось узнать заранее содержание фильма: кино пограничникам показывали редко.

Водитель выгрузил из кузова запыленной полуторки коробки с пленкой, Булкин прочитал наклеенную на крышке бумажку.

– Опять «Веселые ребята»?

– А что особенного? Другой картины не дали.

– Но мы эту семь раз смотрели!

– Ничего страшного, восьмой поглядите.

Булкин расстроился, что скажут пограничники, когда придут вечером в клуб? Комсорг опять станет упрекать, а что поделаешь, коли выбора нет: бери, что дают.

Но опасения оказались напрасными, бойцы дружно смеялись, с напряжением глядя за развитием событий на залатанном экране, и даже не свистели, когда рвалась старая лента. Булкин захотел взглянуть на зрителей, запустив аппарат, он вышел из кинобудки и остановился у последнего ряда, где сидели повар, Говорухин, замполит и начальник заставы Зимарёв; впереди виднелась массивная фигура старшины, остальных Булкин в темноте не узнал.

Внезапно зал разразился смехом, скамьи начальства заходили ходуном. Булкина поразил тонкий, заливистый хохот капитана – Зимарёв смеялся, как колхозный пастушонок Егорка, завсегдатай «нулевого» ряда.

Зажегся свет, пограничники выходили из клуба, смеялись. После фильма, как обычно, собирались в саду, курили, оживленно переговаривались, вспоминая забавные эпизоды. Зимарёв сказал Ржевскому:

– Сколько раз смотрю эту картину и всегда – с удовольствием. Почему?

– Разрядка. Снимает нервное напряжение. Пограничникам такие фильмы надо почаще показывать.

– Это верно. Но все же репертуар следует хоть изредка обновлять. Одно и то же надоедает.

– Не привередничай. Я, если хочешь знать, «Чапаева» шестнадцать раз смотрел и при случае еще погляжу с удовольствием.

– Шестнадцать! Ну и ну!

– А ты меньше?

– Только девять. Я в кино редко бываю. То на границе, то в отряде.

Бойцы окружили Ланку, девушка тоже была в кино. Данченко очень хотелось подойти к ней, но пограничники постараются тотчас же под любым предлогом исчезнуть, «создадут условия», черт их возьми. Этого допустить нельзя, неудобно получится, да и авторитет командира пострадать может. Старшина скрепя сердце простился с девушкой, сославшись на занятость. Ланка надулась и назло Данченко попросила бойцов проводить ее: одной идти по тайге боязно. Пограничники поглядывали на старшину, отнекивались, один Костя извлек из сложившейся ситуации выгоду.

По знакомой тропинке шагал не оглядываясь, ощущал укоризненные взгляды бойцов. Они, конечно, осуждают его все до единого, сочувствуют старшине. Ладно, пусть думают что хотят: с их мнением считаться не приходится. Костя понимал, что поступает не по-товарищески, но укоренившийся в нем дух противоречия не позволял уступать. Костя шел молча, Ланка тоже не пыталась завязать разговор. Потом ей наскучило молчание.

– О чем задумался, служивый?

– О тебе. О наших отношениях.

Девушка рассмеялась. Костя недоумевал: похоже, она водит его за нос – попался бык на веревочку. Как же теперь быть? Костя был слишком юн и неопытен, не знал, что предпринять. Куда только подевалась вся его самоуверенность!

– Понятно, – замогильным голосом произнес Костя. – Я кое-кому мешаю. Что ж, уступим дорогу начальству. Счастливого пути.

Круто повернувшись, он пошел обратно, надеясь, что девушка опомнится и окликнет его, но Ланка, удивленная неожиданной вспышкой веселого, разбитного паренька, обиделась.

– Обойдусь без провожатых!

Девушка пошла берегом Серебрянки, река журчала на перекатах, в кустарнике посвистывали ночные птицы. Все-таки Костя какой-то странный. Ни с того ни с сего сердится. В последнее время он сильно изменился, раньше был веселый, беззаботный. Похоже, у него серьезные намерения. Но Петя…

В этот вечер Ланка долго не могла уснуть. А Петухов, вернувшись на заставу, выклянчил у повара остатки ужина, накормил медвежонка, немного повозился с ним и пошел в казарму: скоро отбой. Пограничники стелили койки, Говорухин наспех дописывал письмо – около него стоял дневальный, поторапливал. Седых читал газету, Девушкин – пухлый журнал в потрепанной обложке. Все, кроме Девушкина, повернулись к Косте. Говорухин отложил ручку, Седых – газету. Бойцы молчали, и это молчание хорошего не сулило.

– Вы что уставились? Случилось что-нибудь?

– Случилось. – Девушкин захлопнул книгу. – Мы – комсомольцы и назовем вещи своими именами. Ты продолжаешь свою линию, Петухов, к мнению товарищей прислушиваться не желаешь.

Опять мораль читают! Сколько можно? Какое им дело до его отношений с Ланкой? Отношения дружеские, да и они дали трещину. А бойцам нужно обязательно вмешаться, экие заступники нашлись!

– Да, не желаю! – Петухов вызывающе подбоченился. – Прислушиваться к чепухе, какую вы мелете, не хочу. И хватит меня воспитывать – здесь не детский сад.

В наряд уходили втроем – Петухов, Говорухин и Наган. Овчарка повизгивала, прижимая острые уши, невыспавшийся Костя ворчал:

– Нервный у тебя пес, проводник. В бою не подведет?

Любую обиду сносил Говорухин, но хаять верного друга!..

– Да у него задержаний больше, чем у тебя пальцев. Дурак ты, Кинстинтин!

– Поговорили…

Брели витыми звериными тропами, продирались сквозь заросли дикого винограда. Колючки вцеплялись намертво, рвали одежду. В кустах послышался шорох, Костя сорвал с плеча карабин. Светло-коричневое размытое пятно мелькнуло в высокой траве, скрылось в рощице маньчжурского ореха.

– Коза, чтоб ей провалиться! – обозлился Костя. – Куда твоя псина смотрит, Пимен?

– На другого зверя учена. И не коза это, кабарожка^[49].

Пограничники спустились по склону сопки. Лес поредел, блеснула широкая лента реки. Костя осторожно раздвинул куст, всматривался с жадным любопытством: чужая земля – неведомая, таинственная, угрюмо-враждебная. Боец отыскивал доты, укрепления, казармы, но берег выглядел мирно. По реке скользили просмоленные широкозадые шаланды^[50], гребцы в соломенных шляпах лениво работали веслами.

– Рыбаки, китайские, – шепнул проводник. – А вон и заклятый соседушка.

Из-за заросшего красноталом^[51] острова выскочил серый бронекатер, вспенив седой бурун, стремительно пронесся, едва не опрокинув шаланду. Рыбаки испуганно загалдели, размахивая руками, японские матросы в белых шапочках захохотали. Бронекатер, описав дугу, развернулся и прошел вблизи берега. Матросы кривлялись, приземистый боцман приплясывал.

Костя поднял карабин. Говорухин нахмурился:

– Не балуй. Ну!

– Орудия расчехлены. Смотрят на нас.

– Выходит, не Наган, а ты нервный, Кинстинтин.

Катер скрылся за островом. Шаланды подошли к пристани, рыбаки привязали лодки к чугунным кнехтам^[52] и, сгибаясь под тяжелыми корзинами, побрели к поселку, на окраине которого темнело странное сооружение, обнесенное глинобитной стеной.

– Крепость Тун-Ян-Мо, – объяснил Говорухин. – Гнездо осиное, распроязви его. В поселке японский гарнизон стоит, а в крепости штаб.

Костя с любопытством рассматривал крепость. Толстые башенки с бойницами. На высокой мачте трепещется флаг. У ворот часовые в фуражках с красным околышем, солнце вспыхивает на плоских штыках. Неподалеку, в окружении саманных домиков, каменный особняк.

– Что там?

– Соромно сказать…

Говорухин брезгливо сплюнул.

Пограничники затаились в камышах. Тонко вызванивали комары, по лаковой воде шли круги, баловалась, гоняясь за мальками, размашисто била лопушистым хвостом крупная рыба. Над сопками всходила луна, заливались голосистые лягушки. На чужом берегу зверушечьим зрачком вспыхнул огонек.

– Хитрый домик себя обозначил, – сказал Говорухин. – Красный фонарь зажег.

– Китайцы любят красные фонарики. Красиво…

– Эх, дите мамкино!

Долетела пьяная песня. Возле особняка появилась подгулявшая компания, зазвенела гитара, Костя позевывал, проводник толкнул его локтем.

– Гарнизонное начальство гуляет. Японские офицеры. Есть и русские – беляки. На гитаре виртуозят.

Белых Костя видел только в кино. Какие они? Густел сумрак, наплывал унылый вой – шакалы или голодные псы в китайском поселке.

С треском распахнулась дверь. На высокое крыльцо особняка с визгом вылетела простоволосая женщина. Следом выскочил мужчина, схватил ее за волосы, втащил в дом.

– Понял, что за хибара, Кинстинтин? Любовь там покупают.

– Как?!

– Обнаковенно. За деньги.

Костя был потрясен.

– Я знаю, Петухов, ты меня ненавидишь, – уныло говорил Груша.

Костя слушал рассеянно, он недавно вернулся из наряда, плотно пообедал, вдосыт напился чая с маленьким кусочком сахара и поэтому настроен был довольно миролюбиво. Однако, поняв, что повар не шутит, оторопело заморгал.

– Ты что, поваришка, чокнулся? С чего ты взял?

– Точно, точно, не спорь. С тех пор как мне поручили за картой следить и флажки на ней переставлять, ты на меня волком смотришь. Ребята тоже косятся, будто я города сдаю.

Комсомольское поручение Груша выполнял ревностно, прочитав сводку Советского Информбюро, отмечал на карте флажками оставленные нашими войсками населенные пункты. На всех фронтах шли тяжелые бои; пограничники, собираясь у карты, подолгу простаивали в угрюмом молчании: гитлеровские полчища продолжали наступать, Красная Армия отходила.

Пограничники все острее ощущали свою отдаленность от фронта, бессилие помочь Родине в трудный час. Личный состав заставы был готов немедленно выступить на передовую, но все понимали, что такой приказ никогда не будет отдан.

– Наш фронт – здесь, – постоянно подчеркивал замполит Ржевский, и все, кроме Петухова, с ним соглашались.

Впрочем, Костя тоже так считал, но думы о роте, которая сейчас дерется с фашистами, терзали его неотступно.

Костя внимательно посмотрел на расстроенного Грушу, на секунду стало жаль простоватого повара.

– Не обижайся, дорогой кулинар. Просто я как гляну на твою карту, зверею – полстраны отхватили фашисты проклятые! Но мы их все равно погоним. Ох, погоним!

– Скорей бы…

Груша тяжело вздохнул.

К осени обмелела Турга. Обнажились острова, на песчаных косах грелись жирные утки, долгоносые цапли вылавливали лягушек. Подросшая рыбья молодь плескалась на мелководье, в прозрачной воде резвились черепашата.

Костя, бывая в «секрете»^[53], подолгу рассматривал чужой берег, прислушивался к птичьим голосам, размеренному журчанию ручья, вливавшегося в протоку. Вечером загорался красный фонарь у особняка, и окрестности оглашались пьяными воплями.

Костя люто ненавидел этот особняк. Его красный глаз рассеивал кровавый свет, а люди, возникавшие из мрака, казались призраками. Костя вырос в дружной семье, где к женщине относились с уважением. Не было случая, чтобы отец когда-либо прикрикнул на мать. Костя, конечно, знал, что существует продажная любовь: ее покупают и продают, как товар, а теперь увидел, пусть издали, мир, где это происходит.

На рассвете зашуршали камыши. Пограничники вскинули карабины, но Наган завилял хвостом, появился старшина. Выслушав рапорт, остался с бойцами.

– Понаблюдаем вместе.

– Вряд ли новенькое увидите, – сказал Костя. – Мы тут каждый куст изучили, сразу бы приметили. Ничего интересного, а дом этот поганый даже во сне снится, сгореть бы ему синим огнем!

– Лишний раз побачить не мешает. – Данченко вынул из футляра бинокль.

Лежали долго. Сменились часовые у крепости, заорали разносчики молока и вареной чумизы^[54], заревели ослики. Река под солнечными лучами розовела.

Данченко спрятал бинокль.

– Солнце нас демаскирует, стекла блестят.

– Стесняемся открыто наблюдать, – вздохнул Говорухин. – А враги таращатся и не краснеют. Во-он, правее причала…

По зеленому лугу брели мужики с косами. Рослый, плечистый дядька остановился, скинул рюкзак, второй принялся неторопливо отбивать косу, третий свертывал самокрутку.

– Крестьяне, – определил Костя.

– Э, Кинстинтин, – проводник собрал у глаз ехидные морщинки. – Одежку можно всякую надеть.

Мужики размеренно косили, высокий курил, опершись о держак, задумчиво глядя на противоположный берег. Отчетливо виднелась обожженная солнцем полоска крутого лба, оттененная козырьком картуза, вислые смоляные усы. Здоровенный мужик, ноги толстые, линялая сатиновая рубаха плотно облегает широкую грудь. Богатырь.

– Старшой. Сову видать по полету, – проговорил Говорухин и ахнул. – Ты чего, Петро?!

Старшина вскинул карабин, прижал приклад к плечу, выцеливая, повел стволом. Костя оторопело заморгал: пуля ляжет на сопредельную сторону, через несколько минут об этом узнают в Токио. Говорухин схватил Данченко за руку:

– Товарищ старшина, никак не возможно!

Данченко скосил замутненные ненавистью глаза:

– Хорошо стоит. С такого расстояния не промажешь. Эх, жаль, не судьба, я бы его…

Данченко положил карабин на траву, бойцы облегченно вздохнули.

– Знакомый, что ли? – спросил Говорухин.

– Крестный…

Данченко потер пухлый рубец на подбородке.

Давно это было. По весне в село нагрянула милиция. Черноусый начальник в кожанке, гарцуя на вороном жеребце, выпытывал у старух дорогу в дальний хутор. Бабки бестолково квохтали, начальник свирепел.

– Мокрохвостки! Где ваши мужики? Толком спросить некого.

– На рыбалке, сынок. В аккурат с вечера подались.

Милиционеры переглянулись.

Вскоре село огласилось плачем, причитаниями баб. Налетчики забрали у крестьян трех лошадей, а у престарелой горбатой Данченчихи – подсвинка. Низкорослый, плотный, как куль, милиционер, смахнув рукавом пот с исклеванного оспой лица, выволок из стайки кабанчика. Ловко вогнал штык под лопатку.

– Во как по-нашему: раз, раз – и на матрац!

Голоногий нескладный Петька выбежал во двор.

– Что вы делаете? Разве так можно?

Начальник прикусил вислый ус.

– Комсомолец? Понимать должен: советская власть с куркулями не цацкается. Благодари, что курей не похватали, спешим.

Милиционеры навьючили тушу на хуторскую лошадь; начальник взглянул на часы.

– Трогай!

– Подождите! Как ваша фамилия, товарищ?

Милиционеры расхохотались, подобие улыбки скользнуло по красивому лицу начальника. Дернув смоляной ус, он придержал узду.

– Жаловаться хочешь, ососок? Изволь. Я – Мохов, запиши.

– И так не забуду!

– А это – чтобы крепче помнил!

Свистнув, рассекла холодный воздух витая плеть, лопнула обожженная болью кожа, потекла кровь. Черная, убойная…

…Смерть и разрушения сеяли моховцы. Вихрем носилась банда по приграничным хуторам и селам, оставляя обезображенные трупы и пепелища. Гнев и возмездие шли по следам налетчиков. Но купеческий сын Арсешка Мохов был хитер и изворотлив, славился умением трезво и правильно оценить обстановку; при малейшей опасности банда исчезала. Однако сколь веревочке ни виться, а кончик когда-нибудь покажется; пограничники все-таки настигли банду и, прижав к реке, уничтожили. Мохову с тремя подручными удалось прорваться за кордон…

…Теперь атаман объявился снова.

Весть о начале фашистской агрессии против СССР прозвучала в ушах японских милитаристов волнующим призывом боевой трубы, ее встретили с ликованием, утроив, удесятерив подготовку к войне. Успехи стратегического союзника на Восточном фронте заставляли торопиться, подхлестывали, соответственно обстановка на дальневосточной границе обострилась еще больше.

Вскоре началась массовая эвакуация семей японских военнослужащих из Маньчжурии и Кореи, на железных дорогах в направлении Советской страны пассажирские поезда уступили место воинским эшелонам.

Советские торговые суда, оказавшиеся в зоне действия японских военно-морских сил, стали подвергаться досмотрам и облетам, а многие из них – пароходы «Перекоп», «Максим Горький» и другие – бомбардировкам с воздуха.^[55]

Советский народ вел смертельную схватку с фашистскими захватчиками, ожесточенные, кровопролитные бои шли по всему фронту от Балтики до Черного моря. Кульминации своей достигло Сталинградское сражение, а в это время на Дальнем Востоке, над границей, протянувшейся от Приморья до Среднеазиатских степей, нависал грозный меч, занесенный японской военщиной и ее прихвостнями.

Лозунг японских милитаристов был краток: «Все грабь, все жги, всех убивай!»

Громом лопнула тишина.

Из-за реки, захлебываясь, били станковые пулеметы, веером разлетались остроконечные пули. Свинцовый ливень сек камыш, рвались гранаты; в тумане чернели лодки нарушителей.

Застава вступила в бой.

Японцам не удалось скрытно высадиться на советский берег, не помог и густой туман. Пограничники отбросили противника; по реке плыли трупы. Другая группа нарушителей форсировала Тургу выше по течению, спустя несколько часов ее вышвырнули за кордон.

В помощь пограничникам командование перебросило стрелковую роту и артиллерийский взвод. Японские наблюдатели это зафиксировали; противник форсировать Тургу не пытался, ограничиваясь периодическим обстрелом заставы. Пограничники на огонь не отвечали.

Именно в эти дни и совершил Костя проступок, за который гауптвахта – по общему мнению – слишком мягкое наказание.

Петухов и Говорухин отправились в наряд, обошли свой участок и залегли в камышах. Стоял теплый, безветренный вечер, воздух был чист и прозрачен, японцы не подавали признаков жизни. Но вот с чужого берега донеслись крики. На крыльце особняка японские офицеры избивали девушку. Костя сжал кулаки:

– Плетками бьют!

– Палашами.

Девушка надрывно кричала, ее свалили на землю, пинали ногами…

– Сволочи! Ах, погань!

– Не нудись, Кинстинтин. Это у них обыкновенное дело.

Костя угрюмо молчал.

Он не понимал этот странный враждебный мир. С ненавистью глядел на притихший поселок, мрачную тушу крепости, часовых у ворот, нескладный особняк с красным фонарем – отвратительное порождение чуждого общественного строя. На чужом берегу, в чужом, недобром мире по ту сторону границы пакости предостаточно. Пограничники периодически сообщали командованию о профашистских белогвардейских организациях, группах, формированиях, шайках хунхузов-маньчжур и китайцев, готовых за японское золото на любое преступление. В мазанках, окружавших крепость Тун-Ян-Мо, гнездились шпионы, диверсанты, контрабандисты, но все они где-то прятались, а дрянной особнячок весь на виду. Косте этот каменный дом казался средоточием всех пороков империализма.

А скандал продолжался. Послышалась разудалая песня, из переулка показалась пьяная компания. Говорухин оживился.

– Братовья Зыковы гуляют, бандитье! Ефрем-старшой, вон стоит с бутылкой, тополина нерубленая. Толстомордый Савка^[56], торбохват^[57]. Меньшой – Венка^[58], с гармошкой, контрабандой промышляет. Шайка известная.

Савка что-то заорал, высоко подбросил бутылку и разнес ее вдребезги из пистолета. Бандиты восторженно завыли.

Савка сбежал к реке, вскинул пистолет. Над пограничниками засвистели пули.

– Ах, гад!

Костя метнулся в кусты, взбежал на сопку, где таилась замаскированная пушка, вынул из деревянного ящика снаряд, сунул в патронник.

– По бардаку – огонь!

Грохнул выстрел, со звоном ударился о камень снарядный стакан. Возле особняка вырос черный фонтан взрыва. Ошеломленные батарейцы с проклятиями кинулись к Петухову.

– Огонь!

Пьянь с воплями бросилась врассыпную. Третий выстрел Костя сделать не успел – его схватили подбежавшие артиллеристы.

V

НА ТОЙ СТОРОНЕ

Генерал Пашкевич достал массивные золотые часы-луковицу, сухо щелкнула крышка с затейливой, витой монограммой, раздраженно взглянул на дверь, плоские пальцы с аккуратно подстриженными ногтями отстучали по полированному полю стола первые такты «Турецкого марша» Моцарта. Кабак! Где хваленая армейская точность?

Скрипнула дверь, на пороге вырос прилизанный адъютант.

– Ваше превосходительство! Полковник Жихарев.

– Зовите!

Широкий в кости, большелобый, стремительно вошел Жихарев, прищурил ястребиные глаза. Старый песочник уже завелся, скривился, словно уксусу хлебнул. Щеки в склеротических жилках, трясутся. Геморроидальная шишка!

Генерал многозначительно поглядел на часы, Жихарев виновато развел руками.

– Прошу прощения, ваше превосходительство. Не стоит огорчаться из-за нескольких минут. Потеряно нечто большее…

Пашкевича в последние годы раздражали здоровые, физически крепкие люди. Жихарев моложе его всего на семь лет, а как выглядит!

– Займемся делом, полковник. Прошу!

Пашкевич вышел из-за стола, раздернул шторки на стене, нажал кнопку. Дубовая панель бесшумно отодвинулась, открыв крупномасштабную карту. Жихарев подошел ближе. Штаб Квантунской армии разрабатывал серию операций на границе СССР, желая нащупать уязвимые для предполагаемого удара точки. Германские танки рвутся в глубь России, наступит час Ямато, война вспыхнет и здесь. Однако, несмотря на серьезные неудачи и колоссальные потери большевиков, на легкую победу надеяться нечего. На Дальнем Востоке Советы держат значительные силы, граница основательно укреплена, преодолеть ее с разумными потерями – вот чего хотят японцы.

– Я в достаточной степени информирован о ситуации на границе, ваше превосходительство.

– Неужели ваш РФС^[59] столь хорошо осведомлен? – кольнул Пашкевич. – Насколько мне известно, организация эта сугубо политическая и достоверными оперативными сведениями не располагает.

– Вы недооцениваете наши возможности. У нас много друзей. «Союз» пользуется серьезными источниками, не верить которым нет основания.

– Японцы?

– Штаб Квантунской армии помогает нам, но есть и другие… дружественные организации.

– Группы белого движения?

– Китайские формирования. Эмигранты… Сейчас всех нужно использовать.

Вошел адъютант, что-то шепнул генералу, Пашкевич встрепенулся. Адъютант впустил низкорослого, круглого японца в роговых очках. Генерал стремительно вышел навстречу гостю, почтительно пожал детскую липкую ручку.

– Маеда-сан! Мы ждем вас…

Карлик оскалил редкозубый рот.

– Видит ваш русский бог и все китайские идоры, я очинно спешир. Но провидение разруширо мои праны: гвоздь на дороге, ропнура шина… Надеюсь, высокочтимые господа простят мне неворьное опоздание?

– Ничего, всякое случается. Знали бы вы, батенька, наши российские дороги… Господин капитан, я уже вкратце изложил полковнику Жихареву суть дела. Остается уточнить детали. Придется повторить, а уж вы, господа, ежели я что и запамятую по-стариковски, меня поправьте.

– Повторение маць учения, – произнес Маеда Сигеру. – Вы, ваше превосходитерьство, напрасно упоминаете о своем возрасте, вы выгрядите сегодня хорсё, очинно хорсё.

– Благодарю. Итак, господа, в недалеком будущем, бог даст, мы вступим на благословенную землю поруганной коммунистами России. Начнется освобождение нашей многострадальной отчизны. Но прежде чем начать великий освободительный поход, необходимо абсолютно точно знать, чем располагает противник на намеченных для прорыва участках границы, в частности в районе крепости Тун-Ян-Мо, на северном берегу Турги. По данным разведки, большевики не создали здесь серьезных укреплений, укрепрайоны расположены западнее и восточнее, что же касается пограничной заставы с экзотическим названием «Турий Рог», то это всего несколько десятков солдат.

– Пограничников, ваше превосходительство, – поправил Жихарев. – А это превосходные бойцы; сие обстоятельство следовало бы принять во внимание.

– Вы правы, полковник, но в данном случае это несущественно. На чем мы остановились, ах да, пограничники. Однако большевики нередко размещают вблизи границы регулярные части Красной Армии. О них мы должны иметь исчерпывающую информацию. Дислокация. Численность. Вооружение. Транспортные средства. Все это необходимо уточнить, в противном случае весьма вероятен внезапный контрудар.

– Советы мастера на такие фокусы, – сказал Жихарев. – Чертовски энергично умеют действовать. А главное – никакого штампа…

– Преувеличиваете.

– Ничуть. Просто скрупулезно изучаю историю боестолкновений на интересующем нас ТВД^[60]. Опыт прошлого нельзя сбрасывать со счетов, чтобы не допускать досадных промахов.

– Не будем отвлекаться, господа, – сердито проговорил Пашкевич.

– Господин порковник весьма своевременно напомнир о наших неудачах в Монгории. Не хорсё поручирось, очинно не хорсё. Виновата разведка, мы не учри возможностей русских, резурьтат известен… Весьма поучитерьно, господа, урок дорогой, престижу армии божественного Тэнно^[61] нанесен ущерб.

– А изнуряющий зной, открытая местность, слабость зенитных средств? Наконец, эти проклятые комары, – поспешил на помощь Пашкевич, – настоящий бич божий!

– Не стоит сграживать угры. Черное есть черное и берым не станет. Однако повторения ошибок прошрого нам не простят. Мы обязаны прирожить все усирия дря осуществрения намеченной цери.

– И все же мы отвлеклись, – заметил смущенный Пашкевич. – Позвольте, господа, конкретизировать. Итак, общая задача, повторяю, сводится к тому, чтобы «просветить» участок границы и равнозначную полосу в тылу на отрезке Ляо-Шань – Тонкий Мыс – Медвежье. Акция рекомендована и санкционирована штабом Квантунской армии, согласована со всеми заинтересованными организациями. Окончательный вариант оперативного плана отрабатывается третьим отделом штаба. Думаю, с этим ясно. Дальше анализировать операцию до получения штабных документов преждевременно, для этого созовем расширенное совещание. Сегодня же поговорим о непосредственных участниках операции. Если наш гость не возражает. – Пашкевич слегка наклонил голову в сторону японца. – Послушаем полковника Жихарева. Прошу, полковник.

Жихарев докладывал лаконично, четко; рубил ребром ладони воздух.

– Задача, в общих чертах сформулированная генералом Пашкевичем, осуществляется боевой группой в 40–50 человек, отобранных и тщательно проверенных в деле, имеющих опыт ведения боевых действий в Уссурийской тайге, прошедших специальную подготовку.

Боегруппа укомплектована, вооружена и экипирована полностью. Оружие и снаряжение получено со складов японской императорской армии. При отборе обращалось особое внимание на индивидуальную подготовку, умение вести боевые действия в одиночку. Личный состав боегруппы прошел курс диверсионно-террористической подготовки, люди владеют всеми видами стрелкового оружия, холодным оружием, приемами дзюдо и каратэ, неплохо ориентируются на местности. Семеро неоднократно перебрасывались за кордон и знают зону действия, четверо уроженцы тех мест.

В помощь боегруппе придаются хунхузы Господина Хо, проводники из контрабандистов-спиртоносов^[62], изучавшие местность и дислокацию пограничных постов. В качестве вспомогательной единицы боегруппе придается также отряд атамана Мохова…