Текст книги "«Иду на красный свет!»"

Автор книги: Йозеф Рыбак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

Вряд ли можно утаить, что существует несомненное различие между поэзией Волькера и сегодняшними произведениями. Было бы неверно полагать, что за несколько десятков лет поэзия, в своей лучшей части, не слишком продвинулась вперед в вопросах формы, смыслового значения слова, метафоричности и диапазона. Поэтический язык со времен Волькера достиг поистине несравнимых высот. Способность поэзии сделать свой инструмент более утонченным и проникать в душевные состояния человека, конечно, достойна уважения. Равно как ее необычайная образность. У нее более широкий размах. Она тоньше и сложней, как сложнее чувства нынешнего человека. Но какова ее общественная роль? Может ли она вообще по своей общественной ангажированности сравниться с Волькером?

Я имею в виду лучшую сегодняшнюю поэзию. Не ту, которая представляет собой лишь пеструю смесь из модного фантазирования и пассивного отражения болезненности чуждого мещанского мира. Не ту, для которой нет иного честолюбия, кроме как усложнение усложненной жизни эгоистичного и корыстолюбивого человека, неспособного вдохновиться какой-то истинно возвышенной мыслью и служить ей самоотверженно и бескорыстно. Не ту, которая заставила эмоциональность служить аморальности, вульгарности, сексу, анархизму и цинизму, которая кичится своей зашифрованностью, своим экспериментированием, доведенным до абсурда.

Иржи Волькер все это знал, потому что ничто не ново под луной. Он был против мещанства, прикрывшегося позой самого современного прогресса. Мещанство имеет множество особенностей, и так же, как от него можно избавиться, им можно и заразиться даже там, где для этого вроде бы и нет предпосылок. Стоять над обществом, считать себя лучше других людей, называть себя элитой духа, которой предопределено занимать высокие посты, – вот некоторые из особенностей этого мещанства.

Волькер актуален и потому, что подставляет зеркало даже тем представителям этого мещанства, которые носили в кармане такой же партийный билет. Он актуален той нравственной чистотой, с какой выступил за единственно прогрессивный мир и высказал его правду, увиденную с классовой точки зрения. И тем, что отобразил героев этого мира глубоко человечно и шел бок о бок с ними, неподкупно и верно.

1970 г.

3

…Редкостной была многосторонность Волькера, удивительным размах его творчества. От поэзии к прозе и драме, от литературной критики к теоретическим статьям, в которых он точно сформулировал задачи и позиции революционной литературы. Он был поэтом мужества, поэтом действия, который за пять лет своей творческой жизни словно хотел высказать все, что переполняло его сердце и душу.

Если мы будем изучать наследие Волькера, если прочитаем все его произведения, бережно изданные его ближайшим другом А. М. Пишей, перед нами, словно фильм, пройдет драматическая, стремительная художественная эволюция Волькера от ранних стихов до первого сборника «Гость на порог» и от «Часа рождения» до баллад и стихов, оставшихся после его смерти.

Иржи Волькер в июне 1921 года издает первую книгу своих лирических стихов, «Гость на порог», а за его плечами уже богатое поэтическое творчество. Вышел тоненький сборник, состоящий из тридцати двух строго отобранных стихотворений, имеющих четкую концепцию. Сам автор называл эти стихи юношеской поэзией, считая, что это – выражение поэтического юношеского сердца. Действительно, стихи полны нежности, смирения, чистоты души и чувств, поразительной образности, из которой возникает мир поэта, где вещи живут в содружестве с человеком, где господь бог ходит по улицам с сумой и посохом, как нищий, который спит где-нибудь на сене. Дни поэта идут один за другим, словно вагоны праздничного поезда. Поэт хотел бы, чтобы печи полнились хлебами и пирогами, чтобы во время жатвы солнце было гениальным поэтом, написавшим красивое стихотворение золотым пером по земле, где окно – стеклянный корабль, а смерть лишь белое распятие на развилке в поле, где зимой на площади туман и снег разыгрывают свои колядки.

Через год после первого поэтического сборника выходит «Час рождения» Волькера с такими стихами, как «Глаза», «Море», «Баллада о сне», «Баллада о неродившемся ребенке» и «Баллада о глазах кочегара». В этой книге поэт прощается со своей юностью, со своим юношеским сердцем, которое было «запевкой» и которое умирает в тот трудный час, когда у него рождается новое сердце, «непримиримое и храброе» сердце мужчины, сердце – горн, призывающий к борьбе.

В этой второй поэтической книжке мужественная и активная поэзия Волькера зазвучала с новых позиций. Это новое сильное слово поэта. Вот как, например, звучит оно в одном из самых ярких стихотворений – «Море»:

Играй! Ты мне всех милее, шарманка – хриплая птица!

Мир – те, кто дает ему пищу, чтоб жить и самим кормиться,

а море – это мы сами, чьи мускулы ходя, волнами.

И явственней нету, чем явь, творимая нами!^[32]

После «Часа рождения» осталось еще много значительных стихов. Большую часть их составляют стихотворения, написанные во время болезни поэта и в последние дни его жизни. Эти стихи, когда поэт уже стоит лицом к лицу со смертью, поражают своим мужеством, и в этом мужественном прощании с жизнью мы находим те же черты пролетарского героизма, с какими позднее встретимся у Юлиуса Фучика, осужденного на смерть:

На койку немощного свет упал,

он под бинты проник, тревожа боль мою.

Товарищи идут за справедливость в бой,

товарищи идут – все, как один, в строю.

На койку немощного свет упал,

и дышит на нее из мрака ночи смерть.

Но почему идти я с вами не могу?

Я пасть хотел в бою, а должен умереть^[33].

Это стихотворение, наряду с «Эпитафией», является финалом поэтического и драматургического творчества Волькера, завершившегося с кончиной поэта в начале 1924 года.

После смерти Волькера творчество его товарищей пошло иными путями. Словно волькеровская революционная этика связывала им крылья. И после периода культа поэта, в котором он не был повинен, когда к поэту пролетариев и коммунистов начало проявлять свою благосклонность и мелкобуржуазное общество, пытавшееся притупить острие его поэзии и приспособить ее для своих нужд, настали времена, когда лишь рабочие остались верны его завету. Творчество Волькера подверглось критике с мелкобуржуазных позиций. Волькер вдруг сделался поэтом, стоящим на сентиментально-социальных позициях, за его творчеством не признавали революционности, он был объявлен посредственным поэтом, его «Часу рождения» противопоставили книжку «Гость на порог», раздавались даже некоторые голоса, вообще высказывающие сомнения в ценности творчества Волькера, признающие отдельные поэтические достоинства лишь за некоторыми стихотворениями, написанными в последние минуты его жизни.

И именно С. К. Нейман, Витезслав Незвал, Юлиус Фучик и Зденек Неедлы подняли свой голос в защиту творчества Волькера и не позволили принизить значение поэта.

В истории нашей литературы хватает подобных конфликтов. Вспомним кампанию против Галека, Врхлицкого, споры о Махе, Ирасеке или в музыкальном мире – о наследии Сметаны и т. д. Но время проверяет жизнеспособность художественного творчества, с годами всегда становится ясно, каким ценностям нечего сказать жизни, а какие и на новых этапах общественного развития остаются нужными и живыми. Такую проверку временем в течение последнего полувека прошло и творчество Волькера.

Сегодня уже нет сомнений в том, что творчество Иржи Волькера – это одно из основных звеньев нашей социалистической литературы. Оно проверено историей, закалено в борьбе за социальную свободу трудящихся, за победу социализма в нашей стране. Творчество Волькера является значительным вкладом в нашу культуру. В нем правдиво, с художественной силой выражены основные черты нашего мира после первой мировой войны, рост революционного сознания трудящихся Чехословакии и их вступление в борьбу за конечную победу. В поэзии Волькера и в его программных статьях – история нашей коммунистической партии на этапе кульминационных боев. Наиболее ценным и решающим является то, что поэзия Волькера, впитавшая эту действительность, осталась поэзией, что она запечатлела во всей глубине подлинные чувства трудового человека, его любовь и ненависть, равно как и значение классовой борьбы рабочих и трудящихся. Этим она доказала, что искусство, осененное ленинской партийностью, не только ничего не теряет, наоборот, оно становится более сильным, и благодаря этому сохраняет свою актуальность и на будущее.

Наследие Волькера и поныне свидетельствует о том, что поэт, который стал поэтом и певцом народных масс, более поэт, чем тот, кто придает поэзии какое-то иное значение. В годы после первой мировой войны одновременно с Иржи Волькером заявила о себе плеяда молодых поэтов, но большинство из них уже поглотила история. Живыми остались те, чье творчество глубоко уходит своими корнями в почву, которую перепахала и взрыхлила пролетарская Октябрьская революция. Живым осталось творчество, ставшее частью борьбы нашей коммунистической партии, которая явилась исторической силой, способной создать новую культуру. Поэтому жива и будет жить поэзия Йозефа Горы, Индржиха Горжейши, Витезслава Незвала, Константина Библа, Иржи Тауфера, Ф. Бранислава, Л. Новомеского и идущих по их стопам других молодых поэтов; потому останется живым творчество таких прозаиков, как Мария Майерова, Иван Ольбрахт, Владислав Ванчура, Мария Пуйманова, Петр Илемницкий и другие.

История нашей коммунистической партии – это не только история классовых боев, но также история борьбы с буржуазной идеологией, история борьбы за новую, народную культуру и новое, социалистическое искусство.

Благодаря своей исторической миссии наша коммунистическая партия, как партия совершенно нового типа, сделалась притягательной силой для большей части лучших художников. Уже в период предмюнхенской республики вместе с партией верно шли поэты, архитекторы, музыканты, художники, скульпторы, большинство учителей, то есть передовая интеллигенция, даже если это означало впасть в немилость у буржуазии и подвергнуться преследованиям и произволу со стороны аппарата властей.

Сотрудничество с творческой интеллигенцией, во главе которой стояли такие художники, как С. К. Нейман, Иржи Волькер, Юлиус Фучик, Бедржих Вацлавек, – это одна из самых значительных страниц нашей партии. Почему так было, почему так происходит и сейчас? Потому что мастера культуры поняли: партия борется за высокие и возвышенные жизненные идеалы, партия проповедует правду, идет на жертвы во имя осуществления своих целей.

Верная ленинскому пониманию культуры и искусства, коммунистическая партия сразу после освобождения{290} восстановила эти свои традиции и содействовала включению творческих работников в борьбу за широкую демократизацию культуры, достижение новых целей нашей освобожденной страны.

Несмотря на попытки буржуазии отвлечь культурный фронт от этих целей, истинно честные художники остались верны партии, а тем самым и самим себе. Эта верность помогла им создать простор для собственного творчества, как создал его для себя в начале двадцатых годов Иржи Волькер. Партия никогда не стремилась к тому, чтобы художники походили друг на друга, чтобы поэты излагали в стихах политические тезисы. Она требовала от каждого мастера, чтобы он был самим собой, чтобы в рамках партийности находил применение своим индивидуальным творческим особенностям, чтобы творчество его отличалось образностью, чтобы он полностью отдал свой талант своему народу, создавая произведения искусства, которые воздействуют на человека и воспитывают его в духе нашего социалистического мира.

Творчество Иржи Волькера представляет собой один из краеугольных камней нашей социалистической культуры. Оно вечно живо и поучительно в том смысле, что связь художника с народом, с его культурными интересами и запросами определяет его идейный масштаб, без которого художественное произведение – мертвый цветок.

Позвольте мне здесь процитировать мысли Иржи Волькера, которые для социалистического поэта и писателя по сей день являются мобилизующими.

«Пролетариат – это труженики нового мира. Художники хотят быть в нем творцами новой красоты».

В заключение я хотел бы сказать еще следующее: из этой статьи у некоторых читателей может сложиться ошибочное впечатление, будто поэт Иржи Волькер был каким-то гением, который за пять лет своей творческой жизни создал произведения, не имеющие себе равных, что, учась в университете, он каким-то чудом сделался поэтом трудящихся, хотя происходил из состоятельной семьи.

Мы познакомились с основными обстоятельствами, сформировавшими талант Волькера. Его поэтическое созревание происходило в годы первой мировой войны. Сильно притягивала действительность новой России, рожденной Октябрьской революцией. Оставило след влияние поэта С. К. Неймана и профессора Зденека Неедлы. Все это оказало глубокое воздействие и на поэтические жанры Волькера. В идейном отношении, по своему мировоззрению он является зрелым, а в поэтическом творчестве – абсолютно самостоятельным, отличающимся мастерством, образностью, направленностью от поэтов своего поколения. Как это сложилось?

Разумеется, многое дала ему семья. Его свободомыслящая мать Здена Волькерова направляла способности и интересы сына на музыку и литературу. Сказалось и влияние классного руководителя в гимназии Докоупила, который сумел разглядеть незаурядный талант Волькера. Сыграл тут свою роль и родной город Простеев, где было сильное рабочее движение, имевшее опыт стачек, классовых боев и демонстраций, которые не прекратились даже во время первой мировой войны. Иржи Волькер еще мальчиком, став скаутом, узнал, что такое коллективизм, он имел близких друзей среди рабочих. Отсюда его интерес к жизни трудящихся, любовь к природе, которые, начиная с первых литературных опытов, сопровождали его поэзию до самого конца.

Неповторимость его поэзии не упала с неба. В ранних стихах еще отчетливо видно влияние, оказываемое на Волькера поэтом Антонином Совой, а главное, Франей Шрамеком, чья чувственная лирика, сильная и покоряющая, оказала воздействие на все послевоенное поколение поэтов. Некоторые элементы Волькер перенимал и у современной французской поэзии, особенно у Аполлинера. Но когда он понял опасность этого влияния, обратился к Эрбену{291}. Эта связь с народной традицией видна в его балладах.

Чтобы проследить, что направляет поэтический талант, требуется более глубокое выяснение взаимоотношений и взаимосвязей. Тут важны и дружба, и характер поэта, и его человеческая сущность. Нельзя забывать, что решающими для каждого таланта являются не только внешние обстоятельства, но и то, как сам поэт по своей доброй воле намечает цели и пути творческой работы в соответствии с тем, как он сформулировал свое отношение к жизни, к действительности, к обществу.

Иржи Волькер поставил перед собой высокие цели. Его талант был из ряда вон выходящим. Волькер сердцем и умом устремился к жизни трудящихся, к их классовой борьбе, понял, кому принадлежит будущее. В этом его вдохновение черпало свою силу и нашло ту почву, на которой вырастали самые прекрасные цветы его поэзии.

Когда в 1946 году С. К. Нейман издал книгу избранных произведений Волькера, он заключил свое предисловие к ней словами:

«Это был ваш поэт, товарищи, о котором вы не можете и не имеете права забывать».

Эти слова сохраняют свою силу и поныне!

1980 г.

Перевод И. С. Граковой.

Эгон Эрвин Киш

29 апреля 1982 года исполнилось 85 лет со дня рождения Эгона Эрвина Киша. Прежде чем начать писать об этом, я решил пойти посмотреть на дом под вывеской «У трех золотых медведей», в котором родился писатель и который находится на перекрестье двух улиц – Мелантриховой и Коженой, в той части Праги, которая именуется Старым городом. Этот дом сейчас ремонтируют. О Кише здесь напоминает мемориальная доска. Но мне пришла в голову мысль, что если бы все зависело от моей воли – я, право, не знаю, какие планы на этот счет имеются у наших городских властей, – то я открыл бы в доме под вывеской «У трех золотых медведей» музей Киша. Для этого совсем не требуется занимать весь дом. Вполне хватило бы одной комнаты. Той, в которой находился рабочий кабинет Э. Э. Киша (минуло почти пятьдесят лет с той поры, когда он впервые принял меня, совсем незнакомого ему молодого человека, в этом своем кабинете). Я разместил бы в нем все то, что касается его жизни и творчества, все, что напоминает о нем. Разместил бы книги и вещи, которые пылятся сейчас в хранилищах Музея национальной письменности и будут еще, наверное, долго пылиться, потому что едва ли когда-нибудь для них найдется более подходящее место, чем здесь. Эти книги и вещи, как и то, что удалось бы разыскать дополнительно и что пока находится бог весть где, я и собрал бы в бывшей рабочей комнате Эгона Эрвина Киша.

С какой целью?

Во-первых, Киш был уроженцем Праги, прекрасным писателем, зачинателем современного репортажа. Во-вторых, его имя всецело принадлежит чешской литературе: несмотря на то, что он писал по-немецки, его произведения выходили в переводе на чешский язык одновременно с оригиналами, благодаря заслугам переводчицы Ярмилы Гаасовой-Нечасовой, долгие годы сотрудничавшей с писателем. В-третьих, среди пражских немецкоязычных писателей Э. Э. Киш был, пожалуй, единственным, кто, несмотря на склонность к странствиям, наперекор вынужденным скитаниям по свету неизменно хранил верность родному городу, непременно возвращался в него. Прага всегда оставалась для него ничем не заменимым отчим домом. И если для таких художников, как Франц Верфель, Райнер Мария Рильке, Макс Брод и другие, пребывание в Праге воспринималось лишь как прекрасный эпизод, то сердцу Киша она была дорога на протяжении всей его жизни. Прага вскормила его, выпестовала его характер. Его шутки, остроты, юмор восходят к тому же источнику, из которого черпали Гашек, Лонген и веселая пражская богема начала XX столетия. И наконец, творчество Эгона Эрвина Киша буквально пропитано атмосферой, духом чешского окружения, в его произведениях события, судьбы людей, их образы несут на себе печать неповторимого пражского колорита.

После Яна Неруды у нас не было другого писателя, который бы так проникновенно знал старую Прагу, так человечно, страстно воссоздал ее облик. Достаточно обратиться к героям Киша – многочисленным фигуркам тех, кто населял старопражские кварталы: к образу уличного певца, к образу слепого Мефодия из «Ярмарки сенсаций». Или взять хотя бы его полицейских, детективов, завсегдатаев ночных заведений, жителей пражских предместий и трущоб, старомодных журналистов. Или все те же скандальные, незначительные или шумные аферы, возмущавшие спокойствие Праги. Разве не подобен весь этот мир обыкновенных, маленьких людишек тому, который был создан Нерудой? А эта столь превосходно прослеженная цепь мелких трагедий, растекающихся и расползающихся по непохожим одна на другую старопражским улочкам, кафешантанам, полицейским участкам, больницам, тюрьмам и судам? А эта мелкая суета людей, по большей части родившихся под несчастливой звездой и понапрасну мечтающих о лучшей доле? А этот мир, угасающий под напором хищного современного буржуа?

Киш высоко ценил Яна Неруду. Он восхищался тем, как тот отображал «внутренний мир», и ставил своего любимого писателя в один ряд с Диккенсом. Вполне очевидно, что на него оказали влияние «Малостранские повести» Неруды. Однако у этих писателей были еще и другие сходные черты, благодаря которым Неруда стал Нерудой, а Киш – Кишем.

Что касается Яна Неруды, то Юлиус Фучик в «Репортаже с петлей на шее» говорит об этом:

«На него налепили ярлык любителя малостранской идиллии и не видели, что для этой «идиллической» старосветской Малой Страны он был «шарлатаном», что родился он на окраине Смихова, в рабочем центре и что на малостранское кладбище за своими «Кладбищенскими цветами» он ходил через Рингхоферовку»{292}.

Киш родился в пражском Старом Месте. С детских лет его окружала та же среда, что и Неруду. Это была чешская Прага девяностых годов, Прага рабочих, пролетариев, ремесленников, бродячего люда, заполнявшего старинные улочки и дворики вокруг Староместской площади. Непоседливый и любознательный мальчик из старинной немецко-еврейской семьи встречался с ними на каждом шагу. Киш был дитя улицы, и этот мир народных низов во всей его красочности, ядрености, а иногда какой-то франтоватости, мир озорства и бунтарства против существующих порядков навсегда покорил его. Возможно, в этом кроется одна из главных причин, почему Киш сумел подняться над големовской романтикой, почему осталось чуждым для него еврейское гетто и почему он не попал в сети эстетского круга немецких писателей-сверстников. Почему Ярослав Гашек был для него гораздо ближе, чем Рильке или Макс Брод.

Другим чешским писателем, к которому с большим уважением относился Эгон Киш, был Петр Безруч. Он виделся с ним лишь однажды, и то уже в конце своей жизни, вскоре после освобождения, когда по возвращении из Мексики задумал написать книгу о новой Чехословакии и, собирая материал, посетил также и город Злин. После встречи с Безручем Киш, в частности, писал в своих «Заметках»:

«Это был Петр Безруч, который некогда широко распахнул для меня двери в мир социальной литературы и помог мне понять, в каком рабстве пребывает чешский народ. Он пробивал для меня в искусстве дорогу к знаниям, следуя которым я легко пришел к скульптуре Константина Менье и стихам Поля Верлена, а затем – к мировоззрению, которому остался верным навсегда».

Свой путь журналиста Эгон Эрвин Киш начал в редакции пражской газеты, выходившей на немецком языке, куда был принят на должность репортера. Он должен был следить за полицейской хроникой, криминальными и всякими другими событиями и происшествиями. Примерно в это время и формируется будущий прославленный журналист. Уже здесь, в редакции, проявилась его способность быть повсюду, где происходит что-то интересное, заслуживающее внимания. Уже тогда зарождается его вошедшее в пословицу стремление во что бы то ни стало добраться до истины, что Киш считал делом своей чести. В погоне за фактами он сам зачастую перевоплощался в криминалиста и детектива: мелочи, казалось бы на первый взгляд незначительные, нередко открывали для него завесу на вещи очень серьезные. Возможно, даже незаметно для самого себя Киш шел от конкретного к общему, от судеб отдельных людей к судьбам общества. С помощью шутки, юмора, иронии он начинает обличать общественное зло. Началась война. Эгон Эрвин Киш призван в армию. Потом известие о первой в мире социалистической революции, а затем революционные события в Вене. И Киш становится коммунистом. Это произошло абсолютно органично, потому что он научился познавать правду, потому что научился отличать белое от черного, а Маркс и Ленин по-научному обосновали для него то, что постигалось им на собственном опыте. Глубина и широта их знаний захватили писателя, стали для него образцом, он учился у них точности, обстоятельности, уважению к фактам, статистике и реальной жизни.

Эгон Эрвин Киш.

Книги Киша являются образцовыми учебниками, воспитывающими подрастающую молодежь в социалистическом духе. Я отнюдь не против того, чтобы она увлекалась песнями наших популярных эстрадных певцов. Я – за это. Но если бы в душах молодых людей не нашлось места ни для чего другого, то этого было бы невероятно, до отчаяния мало. Нашей молодежи следовало бы побольше читать такие книги, как «Цари, попы, большевики», «Американский рай», «Высадка в Австралии», «Открытия в Мексике». Все эти произведения Киша, взятые вместе, несут правдивую информацию о современном мире. О том, чего достиг человек, о том, как он сам сумел осложнить свою жизнь, о бедах, которые принесли людям эгоизм, золото, милитаризм, шовинизм, жажда денег, наживы, бешеное накопительство, погоня за рынками. О судьбе человека, который рассчитывает только на собственные руки. О том, что надо делать, как бороться против социального зла.

Киша интересует подъем производства, современная техника, наука, трущобы, в которых ютится беднота, «собачьи» кладбища, на которых богатеи хоронят своих четвероногих любимцев, кинематограф, «звезды», спекуляции земельными наделами, негры и индейцы, налоги, убийцы и долларовые короли. Он вглядывается в то, что происходит там, в глубине, за сверкающими, ослепляющими своим блеском витринами. И куда бы Киш ни кинул свой взгляд, он видит не только преуспеяние капитализма, но его неустранимые недуги. С той поры, когда Киш писал свои книги, этих недугов стало еще больше. Как писатель Эгон Киш конкретен, умеет позабавить, заинтересовать читателя, ему чужда скука. Он изображает жестокость и лицемерие капиталистического мира, говорит о неизбывной человеческой мечте об освобождении от пут рабства, о борьбе человека за свое счастье. С каким блеском написаны его репортажи о Стране Советов! Репортажи, в которых он рассказывает о героических усилиях советского народа в первые годы после революции.

Читая Киша, никогда не испытываешь сомнений, на чьей он стороне. Он всегда по левую сторону фронта! Эгон Киш ненавидит войну – он сам пережил эту бессмысленную бойню. Он – заклятый враг фашизма: писателю ведомо его истинное лицо еще со времени гражданской войны в Испании, он был в числе первых узников гитлеровской Германии. Его призвание журналиста – огромный риск. Когда американские власти отказались выдать ему визу на въезд в Соединенные Штаты, он едет туда под вымышленным именем. Когда он спешит в Австралию на Всемирный конгресс против войны и фашизма и ему запрещают сойти с трапа корабля, он не задумываясь прыгает с палубы, с десятиметровой высоты, на прибрежную дамбу, чтобы добраться до берега. Часто он не колеблясь ставит на карту жизнь, только бы добыть правдивые сведения и донести их до читателя. Только бы написать правду, ибо правда – самое действенное оружие.

«Нет ничего более ошеломляющего, чем подлинная правда, нет ничего более экзотичного, чем окружающий нас мир, нет ничего более фантастичного, чем самые конкретные факты. И нет на свете ничего более сенсационного, чем эпоха, в которую мы живем».

Возможно, именно потому, что книги Эгона Эрвина Киша обладают способностью открывать людям глаза, избавляя их от иллюзий и ложных представлений, сотрудник одного из пражских издательств, узнав о выходе в свет очередного тома сочинений писателя, – а это было в 1968 году, – недовольно заметил: «Опять Киш? Пора бы оставить его в покое!»

Киш, этот неистовый правдолюбец, едва ли мог импонировать тем, кто восставал против правды, поднимал волну лжи и клеветы, прославляя оргии впавшего в фанатизм мещанства, которое ненавидело коммунистов и социализм, строящийся на базе учения Маркса и Ленина.

Действительно, как мог он импонировать им?

Мелкобуржуазный снобизм презрительно отвергает воспитательную роль литературы, ибо испытывает страх перед такой литературой. Однако только писатель, не изменивший правде, может создать произведение, которое остается жить и способно помочь изменить мир к лучшему. Таким был Бальзак, мастер художественного реализма. В «Человеческой комедии» Бальзака Маркс увидел «самую замечательную реалистическую историю французского „общества“»{293}, из которой в смысле экономических деталей он узнал больше, чем из книг специалистов-историков, экономистов, статистиков этого периода, вместе взятых. Точно так же Лев Николаевич Толстой сумел создать произведения, которые несут правду эпохи и которые переросли его исходные мировоззренческие идеалы, в силу чего Ленин смог назвать его зеркалом русской революции.

Эгон Эрвин Киш не был ни Толстым, ни Бальзаком, хотя в молодые годы тоже пробовал писать романы. Киш стал создателем современного репортажа. И все-таки у него есть что-то общее с Бальзаком и Толстым. Его творчеству свойственна та же способность высвечивать мир во всех его деталях и реалиях. Однако Бальзак изобразил, как писал Маркс, только Францию своей эпохи, а Толстой, по словам Ленина, только часть Европы времени Наполеона. У Эрвина Киша же читатель найдет поучительные свидетельства о жизни всех пяти континентов. И он освещает ее гораздо лучше, чем многие профессиональные экономисты и историки, вместе взятые.

Удивительно, как умел Киш отыскать необходимые сведения, в том числе и в старых книгах и архивах. В заграничных библиотеках он чувствовал себя как дома. У него самого была самая большая в мире библиотека криминальной литературы, которую разграбили немцы. И все-таки Киш всегда отдавал предпочтение тому, что лично видел и пережил. И всегда он стремился увидеть и пережить как можно больше.

«Я жался среди тех, кто, окоченев от холода, набивался до отказа в теплушки, стоял в очереди с голодающими в ожидании тарелки супа для бедных, спал в ночлежках с обездоленными, вместе с безработными рубил лед на Влтаве, в качестве помощника плотогонов плавал до Гамбурга, исполнял роли статистов в театре, с завербовавшимися люмпен-пролетариями участвовал в уборке хмеля в окрестностях Жатеца, работал подсобным рабочим на живодерне. И если на моем пути возникали препятствия, то я писал и о препятствиях – зачастую это было даже гораздо интереснее, чем сам сюжет».

Подобному раскрытию правды Эгон Киш оставался верным до последних лет своей жизни.

Эгон Эрвин Киш был известным художником, он в совершенстве владел пером. Если бы его искусство заключалось лишь в сухой регистрации фактов и наблюдений, то едва ли бы оно приобрело столь огромную воздействующую силу на читателя и едва ли бы он стал репортером с мировым именем. И поскольку книги Киша – это волнующие приключения, поскольку они написаны живо и красочно, их с интересом читают и недруги писателя.

Киш всегда был там, где что-то происходило. И его интеллект, его популярность всегда действовали в мире прогресса как великая объединяющая сила. Говоря словами Маркса, он хотел не только изображать мир, но и участвовать в его изменении. Только сам он оставался прежним. Убежденным коммунистом, каким стал однажды и навсегда.

Прав был Эмиль Утиц, автор интересной книги о Кише{294}, когда назвал его фанатиком разума. Однако сердце этого фанатика было ласковым, страстным, полным любви к людям, как сердце Максима Горького.

1970 г.

Перевод Р. Л. Филипчиковой.

Зденек Неедлы

Умер Зденек Неедлы.

Завершилось творчество, необычайное по своей широте и богатству мыслей. Окончилась жизнь могучего древа, посвященного в тайны грозовых туч, выросшего из прошлого и устремленного в грядущее, на коре которого оставили свои следы борьба за жизнь, удары ураганов и бурь, о котором писал Верхарн: