Текст книги "«Иду на красный свет!»"
Автор книги: Йозеф Рыбак
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)
Речь идет лишь о том, как эту тему выразить.
Несомненно, наш так называемый производственный роман и романы о строительстве, созидании, например Седлачека{257}, рассказывающие о возведении гидроэлектростанций и плотин, имели свои недостатки. Однако решительный отказ от этого жанра, который как бы таил в себе одни лишь подводные камни, вряд ли пошел на пользу развитию нашей социалистической прозы. Здоровое ядро подобных попыток состояло в том, что этот роман искал героя, ничем не походившего на персонажи, демонстрирующие читателю лишь свой раздвоенный внутренний мир.
Каковы границы романа и каково его будущее? Этот вопрос крайне мало интересует нас в качестве абстрактной проблемы. Нас интересуют примеры, доказывающие, что залогом жизненности художественного произведения является его реалистическая форма. Только такое произведение может осмыслить действительность современной жизни и правдиво, с художественной убедительностью ее изобразить. Такие примеры можно найти не только в творчестве писателей социалистических стран, но и в произведениях других передовых авторов мира.
Мне хотелось бы тут привести в качестве одного из доказательств, коль скоро речь идет о нашем отечественном творчестве, роман Яна Козака «Гнездо аиста». Это волнующая хроника сложной, но победной борьбы за нашу кооперативную деревню. Книга, написанная правдиво и на высоком художественном уровне, населенная живыми людьми и истинными героями социалистического труда.
Реалистическому искусству принадлежит будущее. Только ему. Реализм, который мы имеем в виду, не повторение того, что уже было. Он обусловлен размахом и глубиной жизни, контуры и материал которой всякий раз могут приобретать новые формы, отличаться необычностью видения, мысли и жанра.
Мосты поэзии
В конце августа 1972 года в македонском городе Струга состоялся одиннадцатый фестиваль, посвященный поэзии, с традиционным названием Стружские поэтические вечера.
Струга – небольшой город на самой южной границе Югославии, в непосредственной близости от Албании и Греции. Он расположен на берегу Охридского озера, в нескольких километрах от Охрида. Озеро замечательное. Тридцать километров в длину, восемнадцать – в ширину и почти триста метров глубиной. Вода в нем прозрачная и синяя, как море. Даже когда озеро спокойно, гладь слегка волнуется и мягкие ласковые волны омывают берег. Противоположный берег его теряется в необозримой дали. Лишь далеко на горизонте вырисовываются горы. С югославской стороны над озером тоже поднимаются довольно высокие горы. На их склонах расположены виллы, отели, дачные поселки. В прежние времена Струга была рыбацкой деревней, славящейся своим культурным прошлым. Узнав, что вы из Чехословакии, местные жители с гордостью расскажут, что уже в десятом веке в расположенном неподалеку Охриде находился университет св. Климента{258}, первого ученика наших просветителей Кирилла и Мефодия. Расскажут вам они и то, что Струга – родина македонских патриотов братьев Миладиновых{259}, в честь которых были основаны Стружские вечера поэзии.
Македонцы необычайно гордятся своим краем и своей культурой. Они любят книги и уважают поэтов, которых немало. Их десятки, и я с трудом мог запомнить их имена.
Как и вся Македония, Струга расстается с прошлым, меняясь шаг за шагом, и в ее жилах пульсирует кровь социалистического государства. Струга, быть может, единственный город в мире, где существует Дом поэзии. Так прямо и написано на фасаде красивого современного здания с большим лекционным залом и большой сценой, с которой каждый год звучат стихи всех стран мира.
Первоначально фестиваль был посвящен только македонской поэзии. Позже тут стали собираться и поэты остальных республик Югославии. С 1966 года фестиваль стал международным.
В 1946 году вместе с художником Львом Шимаком эти края посетил наш Карел Конрад. Он посвятил Македонии одну главу из книжки своих путевых заметок «Югославское коло». Камерой своей поэтической души он запечатлел в этой книге все видимое и скрытое. Никто, как он, не сумел столь волнующими словами воссоздать очарование этого края и его характер. И местную историю, и прославленные памятники, и современность. Как это было свойственно только ему, он все потрогал собственными руками: древние памятники, деревья; все попробовал: аромат и вкус воздуха и воды; ничто не укрылось от глаз и слуха поэта – ни волшебные красоты природы, ни величественные монастыри, ни шум ветра и гул вод, ни народные песни, равно как ничто из того, что в пору его посещения составляло будни македонского народа.
На одном из перекрестков Охрида стоит могучий дуб, о котором люди говорят, что ему две тысячи лет. Кряжистый ствол его дуплист, и Карел Конрад видел, как в его дупле за столиком посиживают старые мусульмане. Они и сегодня тут посиживают. Столик, вероятно, уже другой, да и мусульмане другие. Но могучее дерево тут стоит и будет еще стоять сотни и сотни лет. Стройные белые минареты, домики и дачи также напоминают о былых временах. Узкие улочки, поднимающиеся в гору по каменным ступенькам, заполнены лавчонками сапожников, золотых дел мастеров, портных, жестянщиков, торговцев коврами. Но там, где удается, сегодняшний день уже вытесняет это прошлое. Прекрасные домики на одну семью и роскошные виллы, а вместо ревущих осликов в тени улочек отдыхают автомобили всевозможных марок, в том числе и наши «шкоды».
В витрине одного книжного магазина я увидел избранные стихотворения Витезслава Незвала, Назыма Хикмета и Пабло Неруды на македонском языке.
Но я пишу не путевые заметки.
Когда я снова взял в руки книжку Конрада, меня в той части, которая касается Македонии, заинтересовали его призывы, которыми он перемежает свои разнообразные зарисовки:
«Поэты, приезжайте сюда!»
Он не предполагал, что его призыв из сорок шестого года получит такой широкий отклик. Здесь побывали уже десятки и десятки поэтов. И Вилем Завада, и Мирослав Флориан{260}, и советские поэты Симонов, Окуджава, Рождественский и Евтушенко, поэты из других стран.
А на одиннадцатый стружский фестиваль поэзии из Белградского аэропорта отправлялось несколько дюжин других поэтов. Нас набралось два полных самолета.
«Поэты, приезжайте сюда!» – не раз повторял свой призыв Карел Конрад на страницах поэтических путевых заметок.
В этом году самой многочисленной была советская делегация во главе с поэтом Михаилом Лукониным. В нее входили поэты из РСФСР, Украины, Белоруссии, Эстонии, Литвы и Молдавии: Николай Нагнибеда, Максим Танк, Юстинас Марцинкявичюс и другие. В числе делегатов был и старейший представитель советских писателей, семидесятидевятилетний Виктор Шкловский. Я напомнил ему, что у нас был общий друг, ученый этнограф Петр Богатырев, который большую часть своих трудов посвятил нашему народному искусству, а Виктор Шкловский в свою очередь произнес теплые слова о Богумиле Матезиусе, одном из зачинателей чехословацко-советских культурных отношений и блестящем переводчике русской и советской поэзии. А поэт Луконин с большим уважением говорил о том, сколько сделал поэт Иржи Тауфер для знакомства Чехословакии с советской поэзией. Прибыли поэты из США, например У. С. Мервин, Амрита Притам{261} из Индии, поэты из Польши, Австралии, Австрии, Англии, Финляндии, Франции, Голландии, Венгрии, Италии, Норвегии, Румынии, Ирландии, ГДР, Чехословакии и Турции. А также из всех югославских республик и автономных областей: из Сербии, Хорватии, Словении, Боснии и Герцеговины, Черногории и т. д., среди них те, кто у нас больше всего известен, – Оскар Давичо, Иван Минати и Васко Попа{262}.
А кроме них, в фестивале приняло участие более ста сорока македонских поэтов, прозаиков и критиков.
Молодые поэты из всех стран большей частью были с бородами и усами, с длинными волосами, в очках и без очков, черноволосые, рыжие и светлые, как кони белой масти. У тех, кто постарше, волосы уже покороче, а у многих пробивалась седина.
Впрочем, это было неважно.
Главное в том, говоря словами Маяковского, чтобы в их поэзии не было ни одного седого волоса.
Отдельные вечера были посвящены македонской и словенской поэзии, молодые поэты читали свои стихи даже в винных погребках, посвящались вечера и отдельным литературам Югославии, состоялся свой вечер и у советских поэтов.
Кульминацией всех встреч стал международный митинг поэзии под названием «Мосты». На нем вместе с поэтами югославскими читали свои стихи и гости. Митинг проходил под открытым небом, вечером, после захода солнца. На мосту через реку Дрим, вытекающую по широкому руслу прямо из озера, была сооружена эстрада, на которой в шесть рядов сидели гости и хозяева. Густые толпы слушателей расположились по обоим берегам реки. Прожектора ярко освещали место празднества, а перед началом программы вспыхнул фейерверк. Приехавшие читали стихи на родном языке, а македонские актеры из Скопье или македонские поэты, кто мог, декламировали их на своем языке.
Публика составляла с поэтами одну большую семью и награждала исполнителей бурными аплодисментами.
Это было красиво, торжественно и возвышенно. Такого количества увлеченных слушателей не было доселе, вероятно, ни у кого из присутствующих. За исключением тех, кто здесь уже побывал.
Были тут и удивительные случайности, по следам которых написана эта статья. Так же как мне представляется чудесной поэтической случайностью замечательное претворение в жизнь призыва Конрада «Поэты, приезжайте сюда!», не менее поразительным кажется мне и само название международного поэтического вечера, который как бы взял не только свое название, но и идейное содержание из прекрасной мысли Виктора Шкловского, которую я в подтверждение своих слов отыскал в его размышлениях. Он писал, что из всех прекрасных достижений – в прыжках, беге или поднятии тяжестей – путь к слову, то есть к стремлению создать мост от человека к человеку, несомненно, самый великолепный из успехов.
Стало быть, название для Стружских поэтических вечеров и в самом деле подходящее не только потому, что мы действительно выступали на мосту, но и потому, что мостом от сердца к сердцу и от народа к народу является идейно богатая поэзия, делающая акцент на активном участии в жизни. Такая поэзия и впрямь перекидывает мосты от народа к народу, несмотря на различие языков, на которых она написана. Общественное значение такой поэзии объединяет поэтов всего мира в их благороднейшем труде.
Следовательно, мосты – во имя человечности, интернационального братства, взаимоуважения к национальным культурам и общей решимости в деле защиты мира во всем мире.
Для митинга под открытым небом была характерна еще одна, не менее удивительная особенность. Я имею в виду саму форму современной поэзии.
Благодаря тому что поэзия здесь, по сути, вырвалась из камерных залов и салончиков на широкий простор, подвергалось испытанию и качество ее звучания, которым ныне в большинстве случаев просто пренебрегают. Исключение составляет Советский Союз с его лучшими поэтическими традициями, берущими начало со времен поэтического трибуна революции, «главаря агитаторов» Владимира Маяковского.
В отличие от Советского Союза, к сожалению, у нас нынешняя современная поэзия, как правило, поэзия визуальная. Стихи пишутся для восприятия их глазами, для тихого чтения под лампой, для одного читателя, который с книжкой в руках скрывается от людей, как бы стыдясь своего увлечения поэзией, считая это слабостью. Кроме того, большинство поэтов пишут теперь стихи, пренебрегая рифмой и ритмом, такая поэзия стремится быть как можно прозаичнее, пишущие считают мелодичность чем-то старомодным и полагают, что чтение стихов – самое интимнейшее занятие и что их будут разгадывать, как кроссворд.
У западноевропейских культур мы заимствовали много хорошего, что явно обогатило нашу поэзию и указало ей путь к новому, более эмоциональному поэтическому самовыражению. Многое из того, что мы взяли у Рембо, Аполлинера, Верлена и Верхарна, явилось ценными, вдохновляющими импульсами, которые помогли созданию наших собственных ценностей. Но в последние годы мы переняли у Запада и многое преходящее, весь этот, с позволения сказать, рафинированный изоляционизм, превращающий поэтическое творчество в дело сугубо личное и достаточно далекое от народного читателя. Нормальный культурный человек не принимает подобную поэзию, потому что она ему ничего не дает. Перестает он читать и хорошие стихи. И не дай ему бог читать их в поезде, в трамвае или в кафе и быть при этом пойманным с поличным! Он провалился бы от стыда. Телевидение в большинстве своих программ, где главное слово остается за режиссером, а вовсе не за поэтическими строфами, также способствует тому, что поэтическое творчество считают стоящим как бы в стороне от жизни, чем-то вроде украшения. И поэты к этому привыкают, не принимают в расчет массовую публику, им и в голову не приходит, что их стихи надо бы читать и вслух. И вот качества звучания стиха чахнут и сходят на нет, а способность поэзии воздействовать на массы людей уменьшается чем дальше, тем больше.
И при этом вне сомнения тот факт, что у поэзии, не пренебрегающей качеством звучания, стихами, написанными для исполнения и для чуткого уха слушателя, гораздо больше предпосылок для того, чтобы выполнить общественную задачу, воздействовать на читателя и увлечь его ярким и живым словом.
«Слово в соединении с жестом имеет громадное значение», – говорил Виктор Шкловский. Ведь он прошел школу бурных двадцатых годов, когда поэзия гремела с трибун и на площадях революционной России, когда она сотрясала заводы и лекционные залы, вызывала бурный отклик, приводила к дискуссиям.
Это было время, когда поэты забрасывали слушателей словами «нечесаными» и «немытыми», наполненными новым ритмом и новыми образами, добытыми из самой современной современности.
В такие эпохи нет места для поэзии, копающейся в мелких чувствах, для позерства нытиков, для семинаристской прилизанности, не выходящей за рамки пристойности.
И здесь, в Струге, на поэтическом мосту, перед моими глазами вновь повторялось то, что уже когда-то было. И оно проходило испытание. После каждого выступления того или иного поэта я чувствовал, что Струга вновь возвращает нас куда-то, где поэзия некогда чувствовала себя хорошо, во времена русских революционных поэтов, во времена С. К. Неймана, Иржи Волькера и пролетарской поэзии двадцатых годов, когда благодаря своему неподражаемому исполнению огромную популярность снискал человек по имени Йозеф Зора, один из самых известных наших чтецов.
Меня удивило, сколько поэтов, считающих себя тем не менее создателями современной поэзии, придерживаются этой традиции. И понял, чего смогли бы добиться эстрады, если б поэты пожелали использовать их для своего искусства и если б руководители эстрад не довольствовались лишь заурядной и весьма пустой развлекательной программой.
Ведущее место здесь вновь занимали советские поэты во главе с Михаилом Лукониным.
Для участников фестиваля проводились симпозиумы на темы: «Возвращение к прошлому – возвращение к поэзии?», «Будущее мира – отрицание или упрочение поэзии» и «Угроза поэзии и ее безотлагательная потребность».
На первом симпозиуме председательствовал старейший участник фестиваля в Струге, член советской делегации Виктор Шкловский. Он невысокого роста и для своего возраста был поразительно живым и полным энергии. Шкловский – выдающийся советский литературовед и один из основных представителей знаменитого советского художественного авангарда двадцатых годов. Человек с творческим размахом и смелостью, сумевший разойтись с созданной им же теорией, когда понял ее несостоятельность.
Сколько порой в людях, внешне неприметных, взрывчатой энергии и силы!
Виктор Шкловский сидел за столом празднично одетый, он походил на какого-нибудь господина советника, не хватало только сигары во рту. Но когда он встал, чтобы сказать слово, он преобразился, как будто в нем пробудилось все то, что дал ему громадный опыт зачинателя всего поистине нового, всего того, что должно завоевывать все новые и новые области искусства и жизни, потому что остановиться и застыть на одном месте – означает конец любого творчества.
Ему не понадобился даже микрофон. Громким голосом он попросил слова и прочитал свое вступление к симпозиуму. И вдруг он показался всем присутствующим моложе их. И голос его гремел, когда он цитировал Маяковского:
«Где глаз людей обрывается куцый,
главой голодных орд
в терновом венце революций
грядет шестнадцатый год».
Своим вступлением – вместе с этими стихами – он внес наиболее весомую лепту в дело симпозиума.
Сколько раз именно в связи с этими стихами Владимира Маяковского размышляли мы о поэтическом ясновидении могучего пролетарского поэта, чья взрывчатая фантазия, поэтическая сила воображения и умение увидеть, обострившиеся в пламени бурной и мятежной юности и революционной, агитационной работы, возвестили Октябрь – не с опозданием, а за год до того, как в Петрограде выстрел «Авроры» дал сигнал к атаке на Зимний дворец.
Виктор Шкловский по праву ссылался тут на стихи Маяковского, определяя смысл и значение поэзии и объясняя, каким образом она может участвовать в преобразовании мира.
Следующие выступления я мало понял. Я слушал их довольно невнимательно. Зарубежные гости выступали на родном языке, а наушники, через которые давался перевод, сжимали уши. И кроме того, все время приходилось раздавать автографы. Выступления были разные, одни длинные, другие лаконичные. Михаил Луконин и Владимир Огнев говорили коротко, как и многие последующие ораторы. Самые длинные выступления – написанные в форме докладов – принадлежали румынской писательнице Жоржете Городинке и французскому поэту Деги{263}. Молодым поэтам тоже нравились выступления короткие.
Я не хочу каким-то образом принизить значение симпозиума. Я верил всем выступавшим, каждому их слову, и, если бы мне пришлось говорить, я, вероятно, тоже говорил бы что-нибудь похожее. Поэты, наделенные интеллектуальной силой, мне ближе тех, кто полагается на свою чуть слышно звучащую песню, которую не трогает ничто из того, что мобилизует и настроение и умственные способности человека.
Выступавшие на симпозиуме говорили уверенно, умно – они выражали то же, что вложено в их поэзию, только иными словами. Впрочем, вопросы, поставленные в Струге, были не новыми. Каждый художник ощущает, что они в высшей степени актуальны, и отвечает на них своим подходом к этим вопросам и своим творчеством. Пытались найти на них ответ и наши предшественники.
Беспокойство за искусство, вера в его высокое предназначение свойственны любому поколению. Это вечные вопросы и каждое поколение, размышляя над ними, уясняет для себя свои собственные позиции, собственные пути и характер собственного творчества.
Еще в годы моей молодости мы дискутировали по поводу того, не переживает ли искусство, поэтическое творчество кризис, не иссякнет ли все это с появлением кино или радио, каким образом возможно предотвратить создавшуюся ситуацию. И мы пришли к выводу, что без трудностей невозможно развитие, движение вперед, что и в искусстве постоянно что-то отмирает и уходит, уступая свое место чему-то новому; что один из основных законов искусства – постоянное обновление, искусство неустанно ищет новые жанровые формы, новый язык. Искусство должно идти в ногу с жизнью…
Настоящее искусство не желает довольствоваться прошлыми изобретениями, заимствовать уже устоявшиеся формы, окаменелые приемы, использовать бездушный эксперимент. Искусственность, пускай сколько угодно «модерная», «современная», убивает искусство.
Смысл искусства в том и состоит, что оно борется во имя чего-то и против чего-то, что оно является частью борьбы за новые социальные идеалы, оружием в борьбе против сил зла и бездуховности, за подлинный прогресс и такое общественное устройство, при котором человеку не угрожают никакие формы насилия, столь унизительные для него.
Без сомнения, ответом на вопрос о смысле, нужности и форме поэзии были и тысячи слушателей стругских вечеров, простые люди, которые своим участием торжественно показали, что им нужна красота и радость, получаемая от художественного произведения.
Присутствие огромного количества людей убедило нас, что поэзия важна для жизни, а жизнь важна для поэзии. Не играет роли, что такую поэзию создают люди, отличающиеся друг от друга внешним видом. Важно не то, кто как выглядит, молод он или стар. Важно то, что́ есть у поэтов общего, чему стремится служить их творчество.
Большинство поэтов мира это понимает, и лишь немногие пишут стихи, чтобы выразить свое чувство неудовлетворенности и отчуждения, проблемы своего изломанного душевного мира и шаткость своих гражданских позиций. Большинство поэтов – разных и хороших – хочет общими усилиями сделать мир лучше, где не будет места ужасам войны и человеческим слезам, боли, отчаянию, горю, порожденными поджигателями войны.
Капиталистическая цивилизация бесплодна, если речь идет о создании истинной красоты и истинных ценностей, потому что она бездуховна, превратилась в уродство. Она изобретает машины массового уничтожения. Она придумала вредоносный дождь, на долгие годы уничтожающий плодородность земли, она финансирует исследования, как с помощью зараженных насекомых распространять пагубные эпидемии; она изобретает машины, чтобы писать стихи вместо человека. Но покуда человек будет жить на этой земле, ни одной преступной силе не убить его гуманности, а также поэзии.
В стороне от борьбы останутся лишь маловеры, отшельники да люди запуганные, не способные объединиться с человеком труда и создавать вместе с ним будущий мир. В стороне от борьбы останутся люди эгоистичные, с высохшей душой и окаменевшим сердцем, отказывающиеся идти с теми, кто, говоря словами Ромена Роллана, выступил в поход.
В Струге не читали стихи «отшельников». Ни надрывные, слезливые вирши, ни самодовольная высокомерная поэзия, презирающая простого человека. Здесь демонстрировалась вера в добрые силы поэзии и в ее способность преобразовать человека и мир. Это было самым приятным и это звучало во весь голос. Вера в силу поэзии нашла свое выражение и в том, что премия, ежегодно присуждаемая за лучшую поэзию, Золотой венок стругских вечеров, была присуждена великому чилийскому поэту Пабло Неруде за его боевое поэтическое творчество, кое-что из которого, как, например, поэма «Пусть проснется лесоруб», у нас хорошо известно.
Сам этот факт и весь ход поэтического фестиваля в Струге, думаю, убедительно опровергают некоторые высказывания о беспомощности поэзии. Волькер когда-то отмечал, что с помощью поэзии экономическую революцию не свершишь. Но о том, что он полностью оценил значение поэзии, свидетельствует его творчество.
Старая ветошь кое-где еще распродается, и кое-где, даже во многих стихах молодых поэтов, читатель встречается с остатками мелкобуржуазного нонконформизма. Это нужно выметать метлой, равно как и поэтическое пустословие, в котором сегодня тонет даже малейший проблеск мысли, которое чуждо материалистической колоритности Неймана, Волькера и Незвала и которая напоминает бесцветные и допотопные времена Арношта Прохазки и его «Модерни ревю»{264}.
Один из вопросов, поставленных в Струге, касался также возврата поэзии. К чему и куда? К каким ценностям?
Если бы я выступил на симпозиуме, я бы сказал так:
Поэт может вернуться только к тем, кто был до него и кто придет после него. Только к людям будущего. Его честолюбие должно сводиться к тому, чтоб его понимали и будущие поколения. Как понимаем мы сегодня Пушкина, Маху, Яна Неруду. Как будут их понимать и наши потомки.
Век гуманизма
В природе все развивается от низшей ступени к высшей. Этот закон касается как человеческого общества, так и самого сознания человека. В прошлом столетии простые люди верили еще в чертей, приведения, волшебников и сверхъестественные силы. Известный английский писатель Д. Б. Шоу пишет в предисловии к роману «Незрелость» о своем дяде, на которого красочные библейские картины произвели такое сильное впечатление, что он начал снимать ботинки, предчувствуя, что с минуты на минуту будет взят на небо, а ботинки могут помешать его чудесному вознесению. У нас черти, привидения и чудовища перекочевали в сказки и пьесы для детей.
Наше столетие было свидетелем первых опытов братьев Райт, построивших самолет тяжелее воздуха. Видело комету. На наших глазах взлетели на своих машинах наши первые летчики Кашпар и Чигак{265}. Француз Блерио перелетел на аэроплане пролив Ла-Манш. Мы стояли у колыбели первых кинокартин. Наблюдали за первым автомобилем, двигавшимся по улицам со скоростью двадцать километров в час. Видели мы также австрийских пехотинцев, отъезжавших в Боснию. Помним гибель «Титаника». И убийство в Сараеве. Мы пережили первую мировую войну и распад Австро-Венгрии. Иллюстрированные журналы задолго до этого опубликовали снимки, на которых германский император Вильгельм II прогуливается по Конопиште с эрцгерцогом Францем Фердинандом. О чем они говорили, мы не имели ни малейшего понятия. Для многих людей первая мировая война разразилась как неожиданная, стихийная катастрофа. Как наводнение или землетрясение. Люди набожные повторяли услышанное от священников с амвона, что война – кара господня. Воспользовавшись этой карой, оружейные фирмы «Шнейдер-Крёзо», «Виккерс» и «Крупп», невзирая на враждебные отношения, играли друг другу на руку и солидно приумножали свои прибыли, торгуя между собой при посредничестве нейтральных стран.
Перед первой мировой войной на нашем дворе появлялось много нищих, точильщиков, цыган и всяких бродяг. Однажды пришел какой-то странник и объявил, что в тысяча девятьсот семнадцатом году наступит конец света. Этот конец света действительно наступил в 1917 году в царской России для тамошних капиталистов и помещиков. Пламя Октябрьской революции выжгло из сознания широких масс представление о сверхъестественности вещей. Имея за плечами богатый и горький жизненный опыт, они вступили в новую школу жизни, которая избавляла от предрассудков и учила разбираться в сложностях истории и объясняла причины и следствия явлений. Люди нашли ключ к правде. Доискались ответа на вопросы, почему потонул «Титаник», почему вспыхнула первая мировая война, почему рухнула царская империя и распалась Австро-Венгрия. Нашли они и ответы на вопросы, почему была сброшена атомная бомба на Хиросиму, почему главы Соединенных Штатов Америки молятся за «освобождение» восточноевропейских стран, почему нужно скрывать правду о том, как был убит Кеннеди, почему те, кто превозносит американскую демократию и свободы, помогали уничтожить демократию и свободы в Чили и установить там кровавый фашистский режим.
Тысяча девятьсот семнадцатый год ознаменовал собой зарю современной истории человечества. Начало эпохи истинного гуманизма. Сотни миллионов людей избавились от суеверия, поднялись на высшую ступень образованности, возникла новая общественная система. Человек, который перестал верить старым, «подлым правдам» мира эксплуатации, начал жить и думать по-своему. Он создал новое в области техники, экономики, общественных наук и искусства. Показал отсталость старого общественного устройства. Установил новые, лучшие законы, отвечающие интересам человека. Искусство получило новый размах, новые крылья, стало компасом миллионов людей. «Мать» Горького, «Как закалялась сталь» Островского, «Репортаж с петлей на шее» Фучика, «Судьба человека» Шолохова, «Всеобщая песнь» Пабло Неруды с помощью ярких средств художественной выразительности показывают революцию в мышлении людей.
Враги социализма и коммунизма в течение десятилетий плели и по сей час плетут интриги с целью задушить социалистический мир. Они наивно надеялись, что усилия масс в строительстве социализма потерпят крах из-за трудности и сложности задач и немыслимых препятствий, которые им чинил старый мир. Они насмехались над непонятным героизмом до тех пор, пока на их глазах эти люди чуть ли не голыми руками преобразовали отсталую Россию в промышленно развитую страну. Построили электростанции и каналы, провели электричество в самые отдаленные и самые отсталые части страны, уничтожили вековую нищету деревни, создали новые города, покорили природу, завоевали Арктику, возвели мощные плотины, овладели воздушным океаном, первыми послали человека в космос, а наука и культура вошли в каждый дом. Эти люди доказали, что наука охраняет человека, что она впервые в истории человечества служит ему, работает во имя его счастливого будущего.
Героев социалистического труда сформировала и наша страна. Мы тоже уничтожили нищету и отсталость во всех уголках республики. Наш человек, ранее униженный, притесняемый, живущий в нужде, ныне управляет государством, совершенствует методы работы и шаг за шагом повышает свой материальный и культурный уровень.
Понятно, что, строя новую жизнь и свободно решая небывалые общественные задачи, мы порой ошибаемся, встречаем на пути препятствия и трудности, пережитки прошлого и паразитов, живущих за счет других и пользующихся достижениями социализма, хотя честная работа им не по нутру.
На эти обломки старого общества и на людей, которые пытаются жить в противоречии с законом и совершают преступления, направлены все надежды наших врагов в капиталистических странах.
В этих странах не раз находили убежище и защиту не только преступники, преследуемые за такие тягчайшие преступления, как угон гражданских самолетов и убийство. Достаточно им было просто заявить о своем несогласии с нашим общественным строем.
Но честные и добросовестные люди всех стран, глаза которых не застилает злоба, видят, в чем наше превосходство над капитализмом и в чем преимущество нашего мира. Видят, что в нашем обществе нет ни капиталистов, ни жаждущих войны генералов, ни монополий и что ведущая сила нашей страны – трудовой народ, который желает договориться с людьми других стран, имеющими иной общественный строй, жить с ними в дружбе и общими усилиями завоевать и обеспечить прочный мир. Социалистические страны во главе с Советским Союзом с неослабевающим усилием демонстрируют это желание миллионов и миллионов людей на любых переговорах с иностранными государственными деятелями и добиваются поддержки всех прогрессивных сил планеты в том, чтобы вопросам обеспечения прочного мира и постепенного разоружения уделялось такое внимание, какого они заслуживают.
Незачем напоминать, что передовые художники всех стран мира в первую очередь заинтересованы в решении этих вопросов.
