Текст книги "«Иду на красный свет!»"

Автор книги: Йозеф Рыбак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

О традициях, любви и ненависти

Меня пригласили на литературную беседу в Турнов. Я не был там десятки лет и радовался, что вновь увижу этот прекрасный город в сердце Чешского рая, с богатым культурным прошлым, отличающийся трудолюбием и работоспособностью городов, которые горды не только своими прекрасными окрестностями, но и тем, что могут создать руки живущих в них людей и чем можно похвастать миру.

Некогда тут выходил журнал «Север и восток»{266}, в котором я тоже публиковал свои первые стихи. Здесь находилась одна из тех сельских типографий, которые имели превосходную репутацию и в которых печатали свои книги и пражские издательские фирмы. В тот раз я посетил также ювелирную школу, Седмигорки, а оттуда направился в Железный Брод со знакомыми специалистами стекольного производства, инженером Метелаком и профессором Брихтой{267}: там, кажется, как раз открылась выставка железнобродского стекла. Воспоминания о Турнове вернули меня в дни моей молодости, когда я разбрасывался, не представляя еще, каким путем пойдет моя жизнь, когда меня, помимо литературы, интересовало все – от живописи, скульптуры, театра вплоть до архитектуры, современной фотографии, типографского дела и графики, а кроме того, прикладное искусство, где уже недостаточно было одних рассуждений и статей, а хотелось проверить свои идеи непосредственно на практике – в текстиле, металле, дереве, керамике и бог знает где еще. В то время возникало что-то прекрасное, в чем я тоже принимал участие и что принесло свои плоды. Сегодня вопросы вкуса, целесообразности и красоты изделий, использования материалов более высокого качества, с учетом эстетического вкуса при выпуске товаров широкого потребления стоят уже на повестке дня любого нашего предприятия, и большой успех наших зарубежных выставок свидетельствует о том, что в этом направлении мы заняли одно из ведущих мест в мире.

Турнов, куда я спустя годы приехал вновь, отмечал необычайную годовщину: семьсот лет со дня своего основания. Он изменился, как изменилось все вокруг нас, как изменился Писек, мой родной город, как изменились все областные и районные города в чешских землях, и в Словакии.

Куда девались нищета, нужда, убогая жизнь, прозябание трудящихся и спесивость богачей, высокомерие чинуш, барская пренебрежительность и политика «барачников» и лавочников, роскошь и богатство избранных и тяжелая участь неимущих семей, истощенные от недоедания дети и измученные, безработные рабочие, которым обещали или угрожали – в зависимости от того, как они себя вели. От этих времен ни в Турнове, ни в других местах не осталось и следа.

Турновские друзья приветствовали меня с открытым сердцем, и среди учащихся тамошней гимназии мне тоже было хорошо. На всех встречах меня засыпали вопросами, и я рассказывал им о литературе и о том, над какими книгами работают наши писатели.

Интерес к литературе у нас огромный. Вероятно, только в Советском Союзе он больше. Люди радуются хорошим книгам, и писателям крайне необходимо знать об этом. Можно ли сидеть дома на печи и не интересоваться тем, что людям хочется читать, как они живут и мыслят. Литература должна влиять на жизнь и вмешиваться в нее. Но откуда она должна брать идейную направленность? Из своих собственных источников? И какие это должны быть источники? Только наша жизнь, из которой искусство всегда вырастало, в которой находило вдохновение и которой в свою очередь возвращало то, что оставалось ей должно. Настоящее искусство всегда отображало жизнь общества, оттуда черпало характеры и героев, воплощало идеи своего времени. Эту материальную действительность в ее движении искусство переносило в сферу человеческих понятий через художественные произведения. Стало быть, никому из писателей связь с жизнью и с людьми не только не мешает, но в высшей степени необходима для их работы. Даже если это не выявляется мгновенно. Общение с читателями заставляет писателя больше всех других задуматься над книгой и ее смыслом. И дает возможность контролировать себя – тесно ли он связан с жизнью, необходимость чего писатель полностью признает; не следует ли проверить – а не увеличивается ли расстояние между его кабинетом и тем, что происходит за его окнами. У литературы должны быть традиции, которым она преданна, а у писателя – та или иная почва, в которую он врос корнями и чувствует себя там как дома. И чем полнее и ощутимее это чувство его родного дома, не исчерпывающееся лишь местом его рождения, тем лучше для него и для его творчества.

И наконец, находиться в контакте с людьми необходимо и для того, чтобы писатель не переставал говорить простым и ясным языком народа, чтобы избавлялся от литературщины, которой у него порой набита голова, от той ученой фразеологии и словесной шелухи, которую чем дальше, тем больше усваивают люди, занимающие различные общественные должности, мало-помалу уже отвыкающие говорить по-человечески, просто и ясно. Их речи наполнены выражениями и кошмарными словами, вошедшими в обиход, в которых иные наши языковеды видят обогащение живого языка и его словарного запаса. А это величайшая ошибка.

В Турнове меня смутили вопросом, как я отношусь к их городу. Такого вопроса я не ожидал и больше всего раздумывал над ним в те короткие секунды, которые даются на то, чтобы решить, что отвечать. К счастью, передо мной положили карту Чешского рая, я посмотрел на нее и почувствовал себя как дома. Перед моим взором словно бы прошла целая вереница людей, товарищей, друзей, с которыми я встречался и жизнь которых была связана с Турновом и его окрестностями. Многие тут родились, навеки прикипели сердцем к этому краю, всей душой полюбили его, сроднились с ним, а иные отправлялись отсюда в большой мир, взяв с собой и частицу своей родины, этой живописной сокровищницы нашей страны.

В Мнихово Градиште, неподалеку от Турнова, родился Ян Шверма и прожил там свои детские и студенческие годы. Отсюда он вынес любовь к народу и его истории, здесь научился уважать и любить простых людей. Смыслом его жизни стала борьба за их счастье. В Мале Скале возле Турнова родился будущий академик и литературовед Ладислав Штолл, который в любых сложных ситуациях всегда знал, на чьей он стороне. С ним мы тоже прожили вместе немало бурных лет, полных восторга от всего нового, что шло из Страны Советов и что мы поставили целью осуществить и у нас. Семили – место, связанное с Иваном Ольбрахтом и его отцом Анталом Сташеком, двумя писателями, творчество которых прочно вошло в нашу литературу. Они каждый по-своему отдали нашим современникам все лучшее, что было создано их духом и их творческими усилиями. А потом тут существует Ровенско! Стоит произнести это название, и я вижу перед собой красивое юношеское лицо Вратислава Шантроха, родившегося здесь. Лицо ученика немецкобродской гимназии, выгнанного из всех средних школ предмюнхенской республики за то, что он со своими товарищами в знак протеста против враждебной политики по отношению к Советскому Союзу исписал стены тамошней церкви антицерковными лозунгами. Он стал в нашей редакции газеты «Руде право» самым молодым и полезным членом коллектива. Любознательный, серьезный, самоотверженный, талантливый красный журналист, расстрелянный в Кобылисы во время репрессий в связи с убийством Гейдриха. Во главе этих моих боевых товарищей вижу выразительную фигуру Зденека Неедлы, уроженца Литомишля, но больше чем кто-либо полюбившего Турнов и его окрестности.

Эта молодая культурная традиция турновского края, обосновавшаяся здесь на вечные времена, тесно связана не только со своими знаменитыми предшественниками, но и с жителями этих мест, с их творческой деятельностью, существующей и сегодня, в которую каждый из тех, кого я называю, внес свой личный вклад.

Я никогда не считал искусство и литературу чем-то, что рождается лишь в своем собственном мирке. Художественное творчество для меня прежде всего это то, что не отрекается от своей родственной принадлежности, связано прочными отношениями и узами со своей землей, краем, родной почвой, узами, освободить от которых себя могут лишь люди, готовые в любой момент продаться за тридцать сребреников.

Я не делаю также различий между работой художника и какой-либо другой, словно работа художника – нечто такое, что само по себе требует большего уважения и признания. Уважения и признания требуют результаты работы. И тем большего уважения и признания, чем ощутимее и глубже участвуют они в жизни. Литературные ценности имеют свои критерии, но писатели работают в том же мире, что и рабочие, ученые, крестьяне, инженеры, техники, врачи, учителя и политики.

К мысли о том, что цель труда, разнообразного и необходимого для человека и его счастья, и труда созидательного и творческого в истинном смысле этого слова, едина, меня подводят и воспоминания о моей новой встрече в Турнове. Я мог бы начать и с другого города, скажем, Кладно, Братиславы, Остравы – не хочу далее перечислять, – чтобы подчеркнуть, что пришел бы к точно таким же выводам.

Писатель и художник, ученый и техник, летчик и обыкновенный человек, работающий на металлургическом заводе, на шахте, на фабрике или в поле, должны иметь прочные традиции, связывающие их с историей, с краем, с близкими людьми, а также со всем современным обществом и с его борьбой. Эти традиции включают их в широкое человеческое сообщество и помогают идти по дорогам, по которым в противном случае ему пришлось бы пробираться ощупью и плутать. В этом его прочность, это его компас, который помогает ориентироваться, чтобы понять, зачем он живет, работает и творит, на чьей он стороне, что он будет любить, а что всегда будет ненавидеть.

Любая литература, мировая и наша, издавна задававшая вопросы, как включиться в общественные процессы и как на них воздействовать, желавшая служить правде во имя человека, никогда не была литературой об абстрактном мире и об абстрактных людях. Это всегда была литература о конкретной стране, о конкретной местности и о конкретных людях. Только потому, что она исходила из конкретного, она могла служить правде и жизни. Такая литература высвечивает мгновения и одновременно как бы останавливает время, освобождается от его неумолимого течения. Что-то замедляет, а что-то ускоряет, мысленно воспроизводит прошлое, но показывает многое и из будущего; то, что еще только грядет, она уже превращает в настоящее. Словно маяк, бросающий свет на бушующие волны, высится она над повседневной суматохой и надежно освещает путь.

Те, кто создают такую литературу – а это тем более относится к писателям социалистического мира, – не могут оставаться равнодушными к происходящему вокруг. Они не могут иметь каменные сердца и холодный ум. Истинный творец, будь то поэт, романист или драматург, – это всегда человек, увлеченный красотой жизни, человек благородных страстей и чувств, со всей своей убежденностью борющийся за освобождение человечества, за счастливую жизнь людей. Это всегда человек большой любви, но и человек большой ненависти ко всему, что стоит на пути к достижению этих гуманных целей.

Таким был поэт Иржи Волькер!

Вспомните его стихотворение «В рентгеновском кабинете», одно из самых прекрасных из числа написанных им, и о полемике вокруг него. В этом стихотворении больной рабочий разговаривает с врачом, который просвечивает рентгеновскими лучами его тело; рабочий спрашивает врача, что он видит, и тот ему отвечает:

«Вижу я сердце твое человечье,

которому умереть много легче,

чем жить без любви».

«И это бремя, доктор, я знаю,

но глубже, до дна просмотрите меня,

там тяжесть, что я лишь едва поднимаю,

там горькая накипь, железо и мрак,

который лишь вынь – покачнется земля».

«Глубже – я  н е н а в и с т ь  вижу, бедняк»^[23].

Противники социалистической литературы выступили тогда против Волькера с демагогическим утверждением, будто чувство ненависти нельзя рассматривать как некую положительную ценность, что ненависть, а особенно классовая ненависть, – порок, единственная же положительная ценность – любовь. Стало быть, рабочим следовало обожать своих эксплуататоров, выкачивавших из них все силы и наживавшихся на их труде, виновников их нищеты, болезней и преждевременной смерти.

Слов о любви сказано более чем достаточно, более чем достаточно о ней читалось нравоучений и писалось. Проповедовала любовь и католическая церковь, и из любви сжигала еретиков. Требовали от трудящихся любви и те, кто их закабалял.

Двадцатитрехлетний поэт Иржи Волькер ответил тогда на все эти советы:

«Пока будут антагонистические классы – будет и классовая ненависть между ними… Сначала необходимо уничтожить  к л а с с ы, а потом исчезнет остальное. Долой проповеди о том, что классовая ненависть могла бы быть устранена при существовании классов. Ничто не принесло бы пролетариату большего вреда. Он стал бы рабочим скотом с вечным ярмом, ибо именно ненависть позволяет ему сохранить свое человеческое достоинство. Классовая ненависть – сила, которая однажды сама уничтожит классы».

С помощью этой силы рабочие под руководством Ленина в 1917 году низвергли царский режим и русскую буржуазию. Они первые в мире уничтожили неравенство и эксплуатацию. А как на это ответил и по сей день отвечает капиталистический мир?

Уже десятки лет он изрыгает на Советский Союз ожесточенную ненависть, грязью и клеветой поливает систему социализма, бешено осуществляет гонку вооружений; ведомый слепой злобой, не имеющей границ, неукротимой жаждой мести, он накинулся бы на первую истинно свободную часть света и на другие страны, идущие с ней, чтобы уничтожить, сжечь, сровнять с землей. И наверное, капиталистический мир пошел бы на это, если б не боялся, что тем самым уничтожит и себя.

Пока будут антагонистические классы – будет и классовая ненависть, заявил еще в 1923 году Иржи Волькер. С той поры не опровергнута истинность его слов.

Есть наша ненависть ко всему тому, что убивает и закабаляет человека, и есть ненависть класса, который беспокоится за свои привилегии, за свою власть над людьми и свои мешки с золотом. С этим миром идут солженицыны.

С нами идут художники, для которых важно, чтобы совесть искусства и литературы оставалась незапятнанной. И их честь. И все, что происходит вокруг и что их мобилизует на то, чтобы идти вместе с народом.

О Главной книге писателя{268}

…У каждого читателя есть свой любимый автор, которого он отличает от всех других писателей, которые ему тоже близки, но иначе. К такому автору он возвращается и ищет в его книгах ответ на беспокоящие его вопросы. Особенно ему дорога какая-то конкретная его книга, героев которой он полюбил. А иногда читатель открывает эту книгу лишь ради конкретной сцены, ради конкретного поэтического образа, ради какой-то ситуации, напоминающей ему о чем-то, что пережил сам, или просто для того, чтобы погрузиться в глубины языка и мысли писателя, которые ему чрезвычайно близки.

С такой книгой человек чувствует себя хорошо, он хочет, чтобы она постоянно находилась у него, чтобы ее можно было почитать, когда захочется. Он бережет ее как зеницу ока и огорчается, если почему-либо лишится ее. Поэтому он неохотно дает свою любимую книгу даже друзьям. Дело в том, что ему известна отвратительная привычка не возвращать книги.

У меня тоже есть несколько любимых книг, которые я время от времени открываю на любой странице. Они мне близки и милы тем, что их авторы вложили в них все – свое сердце, свою собственную борьбу за себя самого, свой богатый жизненный опыт, поражения и непреклонность в поисках понимания правды жизни и искусства и их смысла.

Одна из таких книг – «Дневные звезды», написанная ленинградской поэтессой Ольгой Берггольц.

Пережившая страшную блокаду осажденного немцами Ленинграда, она запечатлела в этой книге всю свою жизнь, похожую на жизнь тысяч и тысяч советских людей. Она рассказывает в ней о своем счастливом детстве в семье ученого, о первых годах Октябрьской революции, о своей комсомольской юности, о жизни перед самым нападением гитлеровских орд на Советский Союз. Сегодня тот, кто не сталкивался с гитлеровской машиной, не может себе представить, что это было за чудовище и с какой хладнокровной жестокостью истребляли фашисты миллионы и миллионы людей в оккупированной Европе, что такое гитлеровская армия, подразделения СС, что такое гестапо и гитлеровские прислужники в концентрационных лагерях, нацистская элита, в том числе судьи и врачи. Берггольц пишет о суровых днях войны в блокадном, голодном Ленинграде, имевшем одну-единственную дорогу, через которую он мог поддерживать связь с воюющим фронтом. Она вела через замерзшее Ладожское озеро, и ее называли «Дорогой жизни». По ней приходила единственная помощь, чтобы город мог устоять в своем сопротивлении.

«Дневные звезды» – прекрасная, глубокая книга, полная потрясающих сцен, книга о страшных страданиях и нечеловеческом героизме ленинградцев, об их решимости не сдаться и выстоять, не уступить ни пяди и не потерпеть поражения в неравном бою. Это книга о мужестве и большой любви к жизни, которая показывает, что человек может все выдержать, если он сохранил нравственную силу и чувство товарищества. Эту книгу могла написать только писательница-коммунистка. Поэтесса ее написала от лица сотен тысяч жертв, похороненных на Пискаревском кладбище, подобно тому как Юлиус Фучик писал свой «Репортаж с петлей на шее» от лица сотен тысяч людей, уничтоженных в нацистских концентрационных лагерях.

В книге есть страницы, исполненные горячего чувства и человеческого тепла, мир, увиденный сердцем истинной поэтессы, и есть в ней мысли и рассуждения, в которых она высказала все, что должна была сказать во имя любви к жизни и во имя ненависти ко всему, что этой жизни всегда угрожало и угрожает по сей день.

В строках этой книги – прекрасное кредо поэтессы, которое и поныне не утратило своей силы, и есть много интересного о писательской работе.

«Я уверена, – пишет в «Дневных звездах» Ольга Берггольц, – что если не у каждого, то у большинства писателей есть Главная книга, которая всегда впереди… Писатель может не знать заранее, в какой форме она воплотится – в поэме ли, в стихах ли, в романе, в воспоминаниях ли, но твердо знает, чем она будет по главной сути своей: знает, что стержнем ее будет он сам, его жизнь, и в первую очередь жизнь его души, путь его совести, становление его сознания, – и все это неотделимое от жизни народа… Как на фундаменте, Главная книга покоится на едином всеобъемлющем и ясном чувстве, то есть на фундаменте нашей великой идеи, которая стала всеми пятью чувствами человека и объединяющим их особым, художественным чувством писателя. В Главной книге совершается открытый и правдивый показ становления, мужания и созревания этой идеи-чувства, иначе – коммунистического мировоззрения и мироощущения человека, раскрывается борьба за него – с обстоятельствами, с самим собой, с пережитками прошлого в себе и вокруг себя, с врагами, недругами, а иногда и с друзьями».

И поэтесса продолжает:

«Главная книга… не чуждается ни собирательных героев, ни домысла, ни вымысла, не отказывается ни от одного из чудес искусства и прежде всего – ни на минуту не отказывается от великих задач коммунистической пропаганды. Но коммунистическая пропаганда-проповедь в таких книгах – это прежде всего действенная передача личного душевного и жизненного опыта, приобретенного в общенародной борьбе за создание нового, справедливого общества, а потому она нужна согражданам; это – настойчивое внушение читателю той большой правды жизни, которую лично постиг писатель».

Была ли такой Главной книгой «Бабушка» Божены Немцовой? Или «Сирена» Марии Майеровой? А «Репортаж с петлей на шее» Юлиуса Фучика? Стали ли Главными книгами «Соната земных горизонтов» С. К. Неймана, сборник «Васильки и города» или воспоминания «Из моей жизни» Витезслава Незвала? Создал ли ее Библ стихами, вошедшими в сборник «Без опасений»? Напишут ли такую книгу те, кто по сей день трудится или кто только начинает? Готовят ли они себя к ней тем, что пишут сейчас, тем, что звучит в их сердце и что ведет их на ту единственную в жизни дорогу, которая служит гарантией, что в один прекрасный день они станут настоящими писателями своего народа?

Я хотел бы сказать о Петре Илемницком, последним трудом которого, завершившим его творческий путь, был роман «Хроника», посвященный Словацкому национальному восстанию. В чешском переводе он получил название «Ветер возвращается». Это Главная книга Илемницкого. Он взялся за нее, вернувшись из гитлеровских тюрем и концентрационных лагерей, когда у него еще были силы завершить свое творчество, начатое романом «Победное падение» и продолженное книгами «Поле невспаханное» и «Компас – в нас». «Хроника» – заключительная картина, являющая собой итог десятилетней борьбы его народных героев – от их отчаянных бунтов к сознательно организованной борьбе вплоть до победы, великого нравственного выпрямления словака, поднявшегося с оружием в руках на неравную борьбу с самым злейшим из врагов. Илемницкий мог написать все, что лично пережил в немецких застенках, но он должен был прежде всего написать «Хронику». В ней он стилизовал себя в роли простого хрониста, словно желая подчеркнуть, что писал о том, чего сам не пережил. Но не достиг ли он этой книгой того, к чему стремился всю жизнь? В конце «Хроники» автор вложил в уста рассказчика о повстанческих боях с фашистами основную идею и смысл своего произведения:

«Когда будете писать свою хронику, следите, чтобы прежде всего было слышно тех, кто знает, за что они бьются. Не те, кто приспосабливались к событиям, а те, кто сами их создавали, – вот кто должен быть на первом месте».

Те, кто знал, почему они сражаются! Те, кто создавал историю! Те, кто решал, каким путем должна идти жизнь! Те, кто сознательно вступал да и теперь вступают в каждодневные сражения и в великую борьбу за высокие жизненные идеалы! Те, чья борьба является частью борьбы народа! А не те, кто лишь приспосабливался к ситуации.

И нашей высоко идейной социалистической литературе следовало бы руководствоваться словами Илемницкого. И ей следовало бы обращать внимание на то, чтобы прежде всего было слышно тех, кто знает, почему они сражаются!

Перевод И. С. Граковой.

ИЗ КНИГИ «С ПЯТОГО НА ДЕСЯТОЕ»{269}

Истинный творец, поэт, романист или драматург – это всегда человек, увлеченный красотой жизни, человек больших, благородных страстей и чувств, со всей силой своей убежденности борющийся за освобождение человечества и его счастливую жизнь. Это всегда человек большой любви и большой ненависти ко всему, что стоит на пути этих гуманных целей.

Из Введения

В эту книжку входят заметки и статьи об известных и выдающихся людях, которых я любил и о которых по тому или иному подходящему поводу писал. Некоторые из них были моими учителями, большинство – друзьями. И они многое для меня значили. Читатель поймет, что их имена я выбирал не случайно и не потому, что это входило в круг моих обязанностей публициста или журналиста. Работать столь систематично я предоставлял другим. О чем бы я ни писал, я никогда не делал этого с холодным умом, бесстрастно, всего-навсего как объективист, а всегда писал потому, что определенная тема, сюжет или жизненный факт глубоко интересовали меня. То же относилось и к людям, о которых я писал. Хотя речь шла о художниках и людях творческих, живущих и работающих в различных исторических условиях, я сосредоточил свой интерес как на их общественной и политической позиции, так и на общественном значении их творчества, на нераздельном единстве личности и творчества, на правдивости и художественном мастерстве этой личности, которое благодаря внутренней правде и вытекающей из нее силе выражения оказалось способно преодолеть границы своего времени и сохранить свою жизненность и актуальность и для последующих эпох. Из всех человеческих занятий это прежде всего относится к литературе, музыке, изобразительному искусству и т. д. – к искусству, наделенному вышеупомянутыми чертами, что свидетельствует о пути, пройденном человечеством, и о его высоких нравственных ценностях со времен Гомера и до наших дней.

Искусство неодолимо и непобедимо и всегда торжествует над низменностью человеческой злобы, над темными силами войны – величайшего из человеческих несчастий.

Искусство никогда нельзя использовать во зло человеку.

Подготавливая эту книжку к печати, я больше всего был озабочен тем, как ее построить, в каком ключе.

Разумеется, можно было бы расположить статьи в исторической последовательности, в соответствии с хронологией их написания, или (что я считал и считаю неправомерным) в соответствии со значением той или иной личности. Дело это оказалось довольно щекотливым и проблематичным с точки зрения единства книги. Кто после кого жил и создавал свои произведения – это довольно мало интересует читателя, равно как и то, когда отдельные статьи и заметки были написаны, – ведь изначальная актуальность, о которой я думал при их написании, уже ушла.

Поэтому я исходил из того, что всех, о ком тут идет речь, объединяет одна и та же идея, вытекающая из их творчества, даже если мировоззрение кое-кого из этих художников отражало влияния своего времени. Кроме того, я считаю, что и читатель, не только в данном случае, но и вообще в литературе и искусстве, нередко руководствуется в своих интересах тем, каким языком написана та или иная книга, эссе, статья, заметка или очерк. Я решил это учесть. Поэтому при составлении книги я избрал такой метод, который вообще не является никаким методом. Он позволяет листать книгу как угодно, останавливаясь то здесь, то там, смотреть ее с начала или с конца, кому как нравится.

Данной точке зрения отвечает и название книги.

Перевод И. С. Граковой.

СТАНИСЛАВ КОСТКА НЕЙМАН

«Поэт и человек – всегда одно»{270}

1

Когда журналисты интервьюируют какого-нибудь писателя, они всегда задают один и тот же вопрос: «Как вы пришли в литературу?»

Большинство авторов отвечает на это одинаково: «У меня была такая-то и такая-то жизнь. Я любил читать. Что-то во мне накопилось, что требовало выхода, и я попытался это высказать». И тому подобное.

В литературу ведет тысяча дорог. Каждый автор попадает в нее по-своему, у каждого своя юность и своя судьба.

Возьмем, к примеру, поколение Иржи Волькера, к которому относятся Витезслав Незвал, Франтишек Бранислав, А. М. Пиша, Ярослав Сейферт, Константин Библ, Юлиус Фучик, Сватоплук Кадлец и к которому по возрасту и убеждениям принадлежу и я. У них было гораздо больше общего, чем разделяющего.

Когда началась первая мировая война, нам было от десяти до четырнадцати лет. На фронт уезжали солдаты, на войну призывали наших отцов, мы видели возвращавшихся с фронта раненых. Вокруг нас все приходило в запустение, исчезали из магазинов товары, не было ни хлеба, ни сахара, ни муки, люди одевались в крапивный холст, давно уже забылось, что такое мясо или булки, как вкусен был хлеб из кукурузной муки, всем отвратителен был вкус вареного турнепса. Мы ходили в башмаках на деревянной подошве, и не было куска угля, чтобы затопить печь. Мы были свидетелями голодных демонстраций, а также видели, как жандармы разгоняли толпы людей, выкрикивающих антивоенные лозунги. И не переставали спрашивать себя, почему все это? Кто выдумал войны? И ради чего воюют и какая от этого польза людям?

Станислав Костка Нейман.

А потом окончилась война, а потом распалась Австро-Венгрия, а потом не вернулись с войны наши отцы, а потом в мире происходило столько нового и жизнь была похожа на бушующее море, а где-то далеко, словно маяк во тьме, вздымалось над миром красное зарево русской Октябрьской революции. Ни одно поколение молодежи ни до нас, ни после нас не пережило столько, сколько мы. Через какие испытания мы прошли! Сколько балласта из того, что почерпнули мы за школьной партой, пришлось нам от себя отбросить, когда мы сравнивали эти свои знания с действительностью! Какие психологические процессы происходили в наших головах, когда мы пытались понять смысл событий. Война и то, что последовало за ней, сделали нас до срока взрослыми. Тяжелые жизненные испытания научили нас смотреть на мир открытыми глазами, следить за всем, что происходит вокруг, чтобы не пропустить никаких общественных явлений. Так мы учились политике. От войны у нас осталась ненависть к императорам и царям, к нужде и неволе, к господам, скопившим за время войны состояния. Мы чувствовали, что с нищими, с бедными людьми, с рабочими, которым и в мирное время по-прежнему приходилось заботиться о куске хлеба и своем существовании, мы составляем одну большую семью.

Мы учились видеть, отличать, где правда, а где ложь, тянулись к газетам, книгам, напряженно вслушивались в каждое живое слово.

Оказали на нас влияние и определенные стихи, вошедшие в некоторые школьные книги для чтения, мы научились запоминать отдельных авторов. Йозеф Сватоплук Махар был одним из них. Еще во время войны мы слышали, что он был посажен в тюрьму, как австрийский государственный изменник, и тем самым он был для нас еще ближе. Однако больше, чем Махар-поэт, он был близок нам как автор «Тюрьмы», «Католических рассказов», полемики с Римом и со священником Досталом из Лутина. И только потом, через эти работы, мы приходили и к его поэтическим книжкам, таким, как сборники «Tristium Vindobona», «Здесь бы должны были цвести розы…», «Варвары», «Яд из Иудеи» и т. п.

Эти стихи казались нам новыми и близкими, их реалистичная нота, образность в изображении обычного человеческого дня с его драмами и судьбами близких нам людей пленяли наши сердца.

Мы внимали Махару до тех пор, пока нас не захватил другой поэт – Франя Шрамек. Он буквально завораживал нас своими стихами. В его поэзии царили спокойствие прекрасных благоухающих укромных лесных уголков, трепет чувств и волшебный звонкий язык, наполнявший его «Плотину», которую мы помним по сей день.

Тот отрезок пути, который мы прошли с Франей Шрамеком, навсегда покорил нас своими пленительными образами, восхвалением прекрасной и чистой жизни, а также красоты молодого человеческого тела, которую этот поэт так понимал! От молодого нетерпеливого ожидания, от шрамековской красоты и от этого юношеского томления у нас сладко щемило сердце.

Но и тут мы вскоре поняли, что реальная жизнь – не здесь и что она бросает нам в лицо свои вопросы, на которые этот прелестный лирик не мог нам дать ответа.

И тут свою выдающуюся роль сыграл поэт, уже полностью наш – Станислав Костка Нейман.