Текст книги "Системный Кузнец XVII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

А дальше пошло к товарищам.

Оно само туда потянуло, потому что куда ж ещё, в таком тосте всегда есть место для тех, кто рядом стоял. И вот на этом слове – «товарищи» – у него встало в горле. Он увидел палубу, мокрую от дождя, и Больдо, который поворачивался к нему и ещё не понимал, и остальных пятерых, которых он сам отбирал в Цитадели, ходил вдоль строя и тыкал пальцем: этот, этот и вон тот кудрявый. Он их всех помнил по именам.

Пауза вышла длинная. Слишком длинная.

– В общем, – сказал он наконец и услышал собственный голос со стороны, глухой, деревянный. – Хорошо, когда рядом свои. Вот за это.

Кто-то в дальнем конце стола фыркнул в кулак – молодой, из хозяйской родни, с завитыми височками, – фыркнул и тут же сделал вид, что закашлялся, а сосед его улыбнулся в тарелку. Дама в лиловом поспешно сказала «прекрасно, право же, прекрасно», и вышло от этого только хуже. Хозяин поднял кубок, все выпили, разговор пополз дальше, и Брок сел.

Внутри у него поднялось горячее, знакомое, то самое, что в прежние годы кончалось выбитой челюстью. Он положил ладони на стол и подержал их там, пока не отпустило. Мальчишка с височками. Ему лет двадцать, он в жизни дальше загородного имения не выезжал, а смеётся над человеком, который… Ну. Смеётся, и ладно. За такое в Оплоте били, а тут за такое не бьют, тут за такое улыбаются в ответ.

– Слово ваше было к месту, – сказал Лейв через стол, ни к кому в отдельности не обращаясь, и продолжил про канаты, будто и не отвлекался.

Ничего он этим не исправил, и Брок понимал, что не исправил, но всё-таки посидел ещё немного ровнее.

Расходиться начали не спеша. Подавали плащи, кто-то договаривался о завтрашнем, кто-то тянул хозяина за рукав с последним вопросом. Брок стоял у выхода в галерею и ждал, пока подадут его, и думал уже про дорогу и про то, что дома надо будет сразу лечь, и тут возле него оказался человек, которого он за весь вечер видел, но с которым не сказал ни слова.

Человек этот сидел весь ужин в дальнем конце, ел мало, говорил мало, и Брок отметил его только потому, что хозяин дважды за вечер ходил к нему сам, вместо того чтобы позвать. Немолодой, с гладко зачёсанными назад волосами и с очень спокойными руками. Кафтан на нём был тёмный, дорогой, по вороту шла тонкая светлая вышивка – не то ветка, не то стебель с мелкими цветами, Брок в этих делах не разбирался и разбираться не собирался.

– Пройдёмтесь, – сказал он. – Тут галерея хорошая, а во дворе сыро.

Пошли. Галерея была длинная, с окнами на одну сторону, и в стёклах отражались две свечи, которые нёс за ними слуга, отстав шагов на десять. За окнами лежала Корона, внизу светилось редкими точками – Пояс уже спал.

– Вам, полагаю, надоели благодарности, – начал спутник. – Тем не менее. То, что вы привезли, стоило дороже, чем вам заплатили, и это понимают все, кто имеет к делу касательство. Обыкновенно я подобного не говорю вслух.

– Ну, спасибо, – сказал Брок.

– Есть затруднение. – Тот шёл, заложив руки за спину, и смотрел под ноги. – Вещь, привезённую вами, надлежит поместить в оправу. Оправа готовилась загодя, работа велась долго и, скажем так, по частям. Части свели вместе, но они не держат.

– Я в этом ничего не смыслю.

– Вам и не нужно смыслить. Мне нужно, чтобы вы поняли положение. – Он остановился у окна. – Мастера, которые делали части, работы не понимали и понимать не должны были. Теперь требуется человек, способный увидеть вещь целиком. Такой человек в городе есть. Он изготовил оружие, убившее морского зверя, и при нём состоит лекарь, разумеющий в составах больше, чем половина Белых Ступ.

Брок молчал. Он и раньше догадывался, что этим кончится, ещё с той минуты, как узнал, что Кай в столице. А всё равно – когда произносят вслух, оно воспринимается тяжелее.

– Есть и второе, – продолжил тот. – Ваш приятель прибыл сюда с юга, с бумагой от королевского агента, и бумага эта, между нами говоря, выглядит слишком удобной. Его спутники ходят по городу, задают вопросы и суются в дела, которых им касаться незачем. У Серого Дома к нему претензий нет, а у меня есть сомнения. Сомнения – не обвинение, я это различаю.

– Сомневаться каждый горазд, – сказал Брок. – Он мастер. Мастера везде суют нос, у них ремесло такое.

– Возможно. – Спутник кивнул, будто ему и правда объяснили нечто дельное. – Оттого я и говорю с вами, а не с дознавателем. Вы его знаете давно, он вам верит – это следует из ваших же показаний. Мне нужно, чтобы он взялся за работу. Не согласился подумать, не пришёл посмотреть, а взялся и довёл до конца. Вместе с лекарем. Условия будут хорошие, я скупиться не намерен.

– А я, стало быть, при чём?

– Вы приведёте его и будете при нём.

Брок повернул голову. Тот стоял, глядя в стекло, лицо у него в отражении было ровное, будто он о поставке сукна договаривался.

– Работа тонкая, – сказал он, – и мастера при такой работе бывают своевольны. Меняют замысел, переделывают, оставляют себе то, чего оставлять не следует. Мне нужен рядом человек, который вовремя заметит и вовремя скажет. И который отвечает не перед мастером, а передо мной.

– Сторож, значит.

– Поручитель. – Он наконец повернулся. – Вы уже поручались за него однажды, в Сером Доме. Я всего лишь предлагаю продолжить.

Брок стоял и слушал, как у него внутри складывается картинка, и складывалась она паршиво. Про Кая тут сомневаются, но Кай им нужен. Пока нужен – с ним будут говорить вежливо и платить хорошо, а как оправа встанет и вещь ляжет куда положено, сомнения-то никуда не денутся, и разбирать их станут уже без спешки, спокойно, с бумагами и с людьми из Серого Дома. И спрашивать тогда будут не у ловчего.

Он это понял не из слов. Слов таких сказано не было. Он понял по порядку: сперва работа, потом благонадёжность. У них всё в правильном порядке.

– А ежели он не пойдёт? – спросил Брок.

– Тогда мы будем искать другого мастера, а ваш приятель останется в столице человеком, о котором есть сомнения и от которого нет пользы. – Спутник помолчал. – Вы понимаете, что это не одно и то же.

– Понимаю.

– И ещё одно, раз уж мы говорим прямо. – Он снова заложил руки за спину. – Всё, что у вас нынче есть, дала Корона. Дала за дело, никто не спорит. Но Корона на то и Корона, что рука у неё двигается в обе стороны. Мне бы не хотелось видеть, как человек, оказавший государству такую услугу, вдруг обнаруживает вокруг себя закрытые двери. Я о вас навёл справки. Вы человек надёжный. Надёжные люди выбирают верно, я на это рассчитываю.

Брок молчал. Он умел молчать долго и знал, что молчание в таких разговорах иной раз стоит дороже согласия, потому что согласие можно потом припомнить, а молчание – попробуй припомни.

– Мне надо подумать, – сказал он наконец.

– Разумеется. – Тот кивнул и отошёл на шаг, и всё в нём сразу сделалось таким, будто беседовали они о лошадях. – Только не слишком долго, господин ловчий. До выхода на площадь несколько дней, а после площади вы станете человеком очень заметным, и приходить к вам с подобными разговорами будет неудобно.

Слуга со свечами двинулся следом за ним, и в галерее сразу стало темнее. Брок постоял ещё немного, глядя вниз, на редкие огни Пояса, и думал о том, что где-то там сейчас спит парень, которому он должен шестерых мертвецов и одну ночную драку на баркасе.

Ветра ночью не было, створки балкона стояли закрытые, и занавесь висела мёртво. Тишина стояла такая, какой у него отродясь не бывало – ни собак, ни голосов, ни ветра в щелях, только где-то далеко внизу простучали колёса и стихли. Он вытянул ноги, поглядел на свои сапоги, хорошие, мягкой кожи, купленные позавчера, и подумал, что за всю жизнь у него не было обуви, которая не промокала бы к вечеру.

Бутыль стояла на столике, где и стояла.

Он потянулся, взял её за горло, поставил перед собой и положил руку на пробку. Тёмное стекло, тяжёлое дно. Пробка вышла бы легко, он это знал по опыту, а дальше три глотка, и всё сразу упростится. Мысли, которые ходили в нём последний час, встанут в ряд и сделаются гладкими.

И они, собственно, уже начали.

Ну а что тут такого-то. Свести Кая с заказчиком – оно и есть свести, дальше пацан сам не дурак. Он мастер каких поискать, ему такая работа в радость, он и денег возьмёт, и имя себе сделает, а с оправой этой разберётся лучше всех ихних. Никого я не продаю. Я, наоборот, дверь ему открываю, которую он сам бы полгода ломал через свои цеха. А что за ним приглядят – так за ним и без меня приглядят, только чужие, а тут хоть я. Ну и вообще. Он взрослый мужик, пусть сам решает.

Брок послушал это всё внутри себя и понял, что складно. До того складно, что аж красиво.

И тут его вывернуло.

Потому что ровно так же складно у него получилось тогда, на баркасе. Он ведь и там себе всё объяснил, за те несколько вдохов, пока Лейв говорил про пятьсот золотых на брата. Объяснил про Дикие Земли, про то, что Оплот сам себя не отстроит, про то, что Кай выкрутится, он всегда выкручивается. Всё сходилось. Каждое слово к слову. А потом он смотрел, как поворачивается Больдо, и ничего в этом складном не осталось.

Он убрал руку с пробки и отодвинул бутыль подальше, к самому краю столика.

Посидел. Встал, прошёлся по комнате, распахнул створки – дохнуло ночной сыростью и дымом снизу. Постоял, поглядел на чёрный город. Злость на самого себя поднималась и не находила выхода, он поймал себя на том, что хочет вернуться к столику, и от этого разозлился ещё сильнее.

А потом вспомнилось старикашкино.

Портной ведь про мастера своего рассказывал – что тот всю жизнь просидел в Тихих Дворах и в Корону не поднялся, хоть звали. И сказал ещё: заказчик, мол, ходит близко, а мерку снимать надо издали. Брок тогда пропустил мимо ушей, пьяный был, а сейчас оно вылезло и встало поперёк. Вот они сегодня все ходили близко. Свечи, серебро, «господин ловчий», рука в обе стороны. И пока стоишь среди них, мерку с себя снять невозможно. А потом вдруг вспомнил о том, кто жил в этом доме до него. Практик стадии Пробуждения, по слухам дошедший до Перерождения. И даже старикашка этот говорил, что место где жил такой силы практик – есть место особенное, и глупо было бы не воспользоваться этим местом, так как это Место Силы по своей сути.

Он опустился на пол посреди комнаты, как был, в кафтане, скрестил ноги и закрыл глаза.

Первые полчаса вышли поганые. Он не сидел так с той зимы, когда Йорн заставлял его дышать по счёту, и тело давно отвыкло: спина ныла, колено выворачивало, а под веками лезло то мальчишкино фырканье, то Каленые эти проклятые. Ци болталась внутри мутно и тяжело, огонь не собирался, Земля не садилась. Он раз пять чуть не плюнул.

Потом, где-то на седьмом или восьмом заходе, он почувствовал.

Оно шло снизу, от каменного пола, и было не то чтобы сильным, а тонким, ровным, как сквозняк из хорошо сложенной трубы. Воздух в комнате будто ощущался иначе на самом деле, чем в других комнатах: он не давил и не рассеивался, а держался, и Ци, которую Брок выпускал по кругу, не уходила в стены, а возвращалась. В столице такого не было нигде. Он по этому городу ходил уже достаточно долго и всё удивлялся, до чего тут пусто дышать, будто в выработанном забое, где породу выбрали до последней жилы.

А здесь – нет. Здесь кто-то сидел годами и вытоптал в воздухе дорожку, а дорожка эта осталась.

Брок открыл один глаз, оглядел лепные цветочки под потолком и хмыкнул.

Ах вы ж, значит, ублюдки. Дали дом. Дали, не глядя, потому что дом как дом, стоит пустой после старика, которого никто не помнит, а ловчему надо где-то жить. И ходить теперь будете, и намекать, и рукой своей двигать в обе стороны.

Ну ходите. А я из этого места вытяну всё, что в нём осталось, до последней капли. Ансгар твой, или как тебя там, Вечное Дыхание, – ты не серчай, я тебя не знал, но воздух твой попользую, мне надо. Мне девятая ступень уже в спину дышит, а дальше стоит стена, о которую я который год лбом бьюсь.

Он посидел ещё, уже спокойнее, и додумал остальное.

Согласиться придётся. Отказать в лоб – значит вылететь отсюда завтра же и потерять всё, чем можно Каю помочь; без чина и без дома он опять сделается стариком с усами и без денег, а от такого пользы никакой. Так что пусть думают, будто взяли. Пусть считают, что ловчий надёжный и выберет верно.

Но пойдёт он к Каю первым. Раньше всех уговоров, раньше золота и хороших условий. Придёт трезвый, сядет и выложит как есть: тебя хотят на работу, работа настоящая, деньги настоящие, а как сделаешь – станут смотреть, кто ты такой и зачем приехал, но смотреть будут не по-доброму. А меня к тебе приставили сторожем, вот прямо так и приставили, я тебе про это говорю сам, чтоб ты потом не думал, будто я опять.

А дальше пусть решает сам. Захочет – пойдёт с открытыми глазами. Не захочет – Брок как-нибудь отбрешется, скажет, что мастер упёрся, мастера они такие.

Он представил, как парень будет на него смотреть, пока он это говорит, и внутри всё сжалось.

Ну и пусть смотрит. Заслужил.

Глава 8

К дому Берты мы вернулись, когда утро уже проступило над Заречьем серой полосой. Дождь закончился, вода ещё стекала с крыш и капала с натянутых над углём рогож, однако над плавильнями понемногу разгорался обычный рабочий день. В соседнем дворе мужик в кожаном переднике выгребал из канавы принесённую ливнем окалину. Дальше кто-то уже раздувал печь: мехи вздыхали с равными промежутками, в трубе сперва кашлянул дым, потом тяга подхватила его и повела над крышами. После ночи с Раймо всё это выглядело странно. Мы жгли человеческое тело в заброшенной печи, топили железо в Морре, растирали золу доской, а люди вокруг просыпались и принимались за работу, потому что у них имелись заказы, долги и уголь, который отсырел за ночь.

Торн висел на моём плече всё тяжелее. Он продолжал переставлять ноги сам и тихо втягивал воздух сквозь зубы, хотя помощи, конечно, так и не признавал. Сапог у него остался один, босая ступня покрылась грязью почти до щиколотки, а на пятке открылся старый порез, которого ночью вроде не было. Или был, просто я его не разглядел. У самого правое плечо раздулось под рубахой и двигалось с неприятной задержкой. Когда пытался поднять руку выше груди, внутри сустава что-то цеплялось, затем с короткой болью проходило дальше. Ладно, Алекс посмотрит. У него с утра намечался богатый выбор пациентов, и все, как назло, свои.

Первым нас заметил работник возле угольного склада. Он как раз поднимал на плечо корзину, увидел Торна и замер, так и оставив её на согнутом колене. Потом взгляд его перешёл на меня. Мужик быстро оглянулся на соседний двор и что-то сказал женщине, выливавшей воду из корыта. Та тоже посмотрела, вытерла руки о передник и кивнула нам – медленно, будто мы уже о чём-то договорились. Дальше кивнул ещё один. Никто не подошёл и вопросов не задал. Собственно, это устраивало меня лучше любых приветствий.

– Глядят, – пробормотал Торн.

– Есть на что. Ты сейчас половину Заречья одним видом распугаешь.

– На себя погляди, северянин.

Я поглядел в чёрную воду, скопившуюся у канавы. Отражение вышло рваным, зато кровь на щеке и рассечённая бровь угадывались хорошо. Рубаха высохла возле печи, потом снова напиталась сыростью и прилипла к телу. От волос пахло дымом. Пожалуй, прохожий мог решить, что нас всю ночь молотили по очереди и только под утро надоело.

– Ага, – согласился я. – Вместе красивее выходит.

Торн хмыкнул, сделал ещё два шага и окончательно перенёс вес на меня. После этого спорить с собственными ногами перестал. У калитки стоял Мартен. Он держал в руке старую метлу и, кажется, собирался разгонять воду по канаве, только за всё время нашего подхода ни разу ею не двинул. Лицо у старика осунулось, веки покраснели от бессонной ночи. Увидев Торна, он бросил метлу прямо в грязь и подхватил его с другой стороны.

– Ходоки, – сказал он, ведя нас во двор. – Одного лекарь велел держать в тепле, второй поплёлся босиком, третий обоих послушал и пошел гулять дальше. Умные люди, сразу видно. От вас бы дверь запирать снаружи, да ведь стену вынесете.

– Торн сам пошёл, – ответил я.

– Угу. А ты сам вернулся. Теперь оба сами ляжете, коли рыжий прикажет.

Во дворе уже прибрали следы драки. Разбитый чан оттащили к стене, обгоревшие доски сложили под навесом, а земля возле порога была засыпана свежей золой, которая впитала воду и кровь. Места, где лежал Раймо, я сперва вообще не нашёл. Потом увидел у самой канавы вдавленный след плеча, наполовину затоптанный чужими сапогами.

Дверь распахнулась прежде, чем мы дошли до крыльца. Ульф едва не снёс косяк плечом, выскочил наружу и застыл, увидев нас. Глаза у него были красные. За одну ночь великан как-то весь сжался, хотя подобное с его ростом казалось невозможным. Пых сидел у него на макушке, растопырив лапки среди светлых волос, и при нашем появлении вспыхнул так ярко, что Ульфу пришлось зажмуриться.

– Кай пришёл, – выдохнул он. – Торн тоже пришёл. Оба пришли.

Он произнёс это и тут же скользнул взглядом мне за плечо, будто хотел убедиться, что позади меня и правда пусто, и замолчал на пару мгновений дольше, чем требовалось. Я списал заминку на усталость и радость сразу – ночь у него выдалась не легче нашей.

Пых сорвался с его головы, пронёсся оранжевой искрой и с разбега вцепился мне в ворот. От неожиданности я дёрнул больным плечом и выругался. Зверёк застыл, прислушался, затем осторожно перебрался на левую сторону и ткнулся горячей мордой в шею. От него пахло семечками и травяным дымом.

– Мы же обещали, – сказал я Ульфу. – Чего ты так смотришь?

– Кай обещал вернуться быстро.

– Тут виноват. Быстро не вышло.

Ульф шагнул вперёд и обнял нас обоих вместе с Мартеном. Старик оказался зажат между нами, крякнул, потребовал убрать медвежьи лапы, но великан отпустил только после того, как убедился, что Торн стоит. Тот, само собой, почти сразу перестал стоять. Мартен успел подтащить табурет, Ульф подхватил пепельноволосого под мышки и усадил возле стены, а Пых всё это время держался у меня на плече и тревожно потрескивал прямо над ухом.

Из дома вышел Алекс. Он успел умыться, рыжие волосы связал за спиной полоской ткани, хотя лицо оставалось серым от усталости. На пальцах въелись новые бурые пятна, возле ногтя темнела засохшая кровь. Взгляд лекаря прошёл по Торну, затем поднялся ко мне. Правое плечо он заметил сразу. Задержался ещё на миг – на саже под ногтями, на вороте, пропахшем печным дымом сильнее, чем от обычного костра.

– Готово? – спросил он тихо, одними губами, чтобы не услышал Мартен.

– Готово.

Алекс кивнул один раз и больше об этом не заговаривал.

– Внутрь, – сказал он уже громче. – Оба. И если хоть один сейчас произнесёт, что всё в порядке, начну с него.

– Всё в поря…

– Торн, заткнись.

Пепельноволосый послушался, видимо, впервые за ночь встретив человека, с которым спорить сил уже не осталось. Ульф поднял его вместе с табуретом, потом решил, что табурет мешает, поставил обратно и понёс самого Торна. Мы вошли следом. В доме было тепло и тесно, воздух пах хлебом, лекарственным составом и прогретой медью. После сырого двора запах ударил в голову, зато первым я услышал ровное металлическое тиканье. Иса открывалась, пропускала долю состава, закрывалась до следующего сердечного толчка. Связь с проводником отозвалась слабо, привычным уже движением, и где-то внутри сразу отпустило.

Виго лежал у стены, приподнятый на двух свёрнутых одеялах. За ночь лицо у него всё равно осталось серым, щёки провалились, однако глаза смотрели осмысленно. Миска с размоченным хлебом стояла у него на груди, Берта придерживала её снизу ладонью, а сам Виго управлялся одной ложкой, и рука у него то и дело срывалась на полпути ко рту. Виго как раз подцепил кусок, донёс до рта и прожевал, медленно, с передышкой.

– Вот, – сказал он, заметив меня. Голос всё ещё хрипел, зато слова выходили разборчивее. – Вернулся тот, кто обещал Клёпке деньги. Теперь можешь перестать кормить меня, женщина. Покупатель видел, что товар живой.

– Ешь, – велела Берта. – Ещё слово, и ложку заберу.

– Угроза голодом больному человеку. Мартен, ты слышал?

– Я всю ночь слышал, – отозвался старик. – И тебе советую: жуй.

Виго послушался. Рука дрогнула у самого рта, часть хлеба упала обратно на миску, и всё же после вчерашнего это выглядело почти неприлично хорошо. Ещё несколько часов назад мы ждали следующего удара сердца, теперь мастер спорил из-за завтрака. Алекс, конечно, увидел, куда я смотрю, подошёл к лежанке и проверил резервуар. Пальцы его легли возле медной трубки, общий образ на мгновение открылся сам собой. Состав двигался вдоль русла ровными порциями. Тёмный участок возле лёгкого сохранялся, но застоя в нём стало меньше, а грудной жар больше не проваливался после каждого второго толчка.

– Работает, – сказал Алекс, не отрывая пальцев от трубки. – За ночь затвор пропустил все доли вовремя. Один раз возник двойной отклик, Иса удержала лишнее сама. Я рассчитывал, что к утру мы получим устойчивый ритм при полном покое. Здесь уже есть слабое восстановление края повреждённого русла. – Он поднял голову, посмотрел на меня и позволил себе короткую улыбку. – В общем, наша штука справляется лучше, чем я ожидал.

– Значит, встаю, – тут же решил Виго.

Улыбка с лица Алекса исчезла.

– Значит, лежишь. До вечера я даже разговаривать с тобой об этом не стану. Потом проверим, как тело принимает состав после еды, и если всё останется ровно, разрешу сесть без одеял под спиной. На этом твои подвиги закончатся.

– А до присутствия…

– Виго.

Мастер покосился на Берту, словно искал поддержки. Та забрала у него миску, зачерпнула хлеб и поднесла ложку ко рту.

– Открывай, – сказала она.

– Вот так и живу, кузнец, – пожаловался Виго мне. – Один раз помер, теперь права голоса лишили.

– Можешь помереть ещё раз, – ответила Берта. – Тогда поговорим.

Виго открыл рот. Ульф тихо захихикал у меня за спиной, и даже Торн, которого он уже уложил на скамью, дёрнул уголком разбитого рта. Я тоже улыбнулся. Само собой, радость пришла. Она держалась где-то глубоко, возле самого Костного Очага, тёплая и спокойная. Мы сделали вещь из медного обрезка, части серебряной монеты и нескольких горстей того, что удалось собрать по дворам, а эта вещь теперь открывала и закрывала затвор в чужой груди. Виго ел. Берта ругалась. Ради такого, собственно, и стоило работать.

Берта положила ложку в миску. Потом встала, обошла лежанку и остановилась перед Алексом. Он сперва решил, что ей понадобилось место возле проводника, и подвинулся, но женщина поймала его за обе руки. Разбитые костяшки оставались под повязкой, пальцы сгибались плохо. Она держала всё равно крепко.

– Спасибо тебе, рыжий, – сказала Берта. Голос сразу сел, пришлось кашлянуть и начать ещё раз. – Ты уж прости, я вчера на тебя глядела и думала всякое. Думала, молодой, тощий, глаза злые, сейчас поковыряется и разведёт руками, как прочие разводили. Пять месяцев они разводили. А ты возле него всю ночь сидел, каждый вдох считал, сам вроде и не дышал почти. Я видела. Всё видела.

Алекс растерялся. С чужой благодарностью он всегда управлялся хуже, чем с кровью и разорванными меридианами. Попытался высвободить одну руку, потом передумал и оставил.

– Рано ещё, – произнёс он. – Проводник дал нам время. Лечение впереди долгое, и я пока не знаю, сколько удастся вернуть.

– Вчера у него времени не было.

На этом Берта всё-таки заплакала. Без крика, просто лицо дрогнуло, и слёзы пошли сами, пока она продолжала держать Алекса за пальцы. Рыжий посмотрел на меня с таким выражением, словно ждал подсказки, но я ничего не придумал. Ладно, пусть разбирается. Через несколько мгновений он осторожно сжал её ладонь в ответ и сказал, что первую ночь Виго выдержал хорошо. Видимо, это было всё, что лекарь мог сейчас подарить человеку сверх уже сделанного.

Потом Берта подошла ко мне. Здесь у неё слова окончательно закончились. Она обняла меня за пояс, ткнулась лбом в грудь и замерла. Я поднял левую руку, правую всё ещё тянуло в суставе, и положил ей между лопаток. Женщина дрожала вся, хотя в доме было тепло.

– Живой он, – сказала она куда-то мне в рубаху. – Слышишь? Живой.

– Слышу. Ругается громко.

– Ещё громче станет, – пообещал Виго с лежанки.

Берта засмеялась сквозь слёзы, отстранилась и вытерла лицо ладонью. Вид у неё стал почти прежний, только глаза опухли, и привычная жёсткость теперь никак не собиралась обратно. Пять месяцев она держала всё на одном упрямстве, а утром обнаружила, что можно хотя бы ненадолго отпустить.

– Я по дворам прошла, – сказала она уже деловым голосом, поправляя повязку. – Пока вы ходили. Мартена оставила здесь, сама подняла соседей. У плавильщиков была, у угольщиков тоже, даже к старой Саре заглянула, хотя она язык за зубами сроду держать не умела. Все знают: ночью явились трое чужих, затеяли драку, потом двое своих забрали третьего и ушли. Кто станет спрашивать, так и скажут. А насчёт остального… – Берта посмотрела на Виго, и голос снова дрогнул. – Когда поняли, что вы мастера на ноги вернули, сами пообещали молчать. Пелла утром прислала ещё вытяжки. Даром. Ты представляешь, Алекс? Пелла и даром.

– Представляю с трудом, – признал он.

– Значит, крепко всё? – спросил я.

Берта пожала плечами.

– Тут люди друг друга знают. Чужому дознавателю никто язык развязывать не станет. Если стража придёт с печатью, разговор будет другой, чего уж врать. Только стража сюда ещё дойти должна, а у неё сапоги чистые.

– Двое его людей ушли, – напомнил Торн со скамьи. Говорил он с закрытыми глазами. – Эти молчать за Виго не станут.

– Про них я думал, – ответил я. Само собой, думал, ещё пока шли от печи. – Оба видели, как я его жёг. Хозяина у них теперь нет, а наёмник без хозяина в первую очередь считает собственную шкуру. Продать сведения им пока некому, покупателя ещё найти надо. Вот когда найдут, тогда и придут. Сколько на это уйдёт времени, не скажу, врать не буду.

Виго отложил ложку и долго смотрел на меня. Потом поставил миску рядом, хотя Берта сразу подвинула её подальше от края.

– Ты меня вытащил, кузнец, – сказал он. – Рыжий тоже. Я обещанного обратно не беру. Двор твой, коли сумеем вернуть его из-под цеховой задницы. Двадцать золотых, как договорились, и без ваших разговоров о справедливой цене. Сначала в присутствие меня приведёте. Потом бумагу проведём у меня перед глазами. Я Ланцо хочу увидеть, знаешь ли. Очень хочу. Может, ради одного этого и стоило задержаться.

– Сначала сутки пролежишь, – вмешался Алекс.

– Да понял я, понял.

– Ты каждый раз понимаешь ровно до следующей фразы.

– А у тебя каждая фраза про лежанку.

Они продолжили спорить, и я отошёл к окну. За мутным стеклом двигались люди, над мокрыми крышами понемногу светлело. Солнце пробивалось сквозь тучи слабым бледным пятном. До Пояса отсюда оставалось полгорода, и Эйра уже наверняка ушла к Ильзе. Я снова опоздал к обещанному утру. Эта мысль легла рядом со всем остальным и осталась там ждать, потому что сил разбираться с ней сейчас не находилось.

Ульф подошёл тихо. Для человека его размеров он вообще порой двигался удивительно тихо. Встал рядом, заслонив половину окна, и некоторое время смотрел во двор. Пых перебрался с моего плеча к нему, устроился под подбородком, однако великан даже не поднял руки, чтобы погладить его.

– Кай, – сказал он.

– Чего?

Ответ пришёл не сразу. Ульф шмыгнул носом, отвернулся к стеклу и вдруг заплакал. Слёзы покатились по щекам, потерялись в светлых усах. Он вытирал их кулаком, размазывал по лицу и от этого сердился ещё сильнее.

В комнате постепенно стало тихо. Алекс перестал спорить с Виго. Берта обернулась от лежанки. Торн открыл здоровый глаз.

– Ульф понимает, – проговорил великан. – Тот человек плохой был. Торна бил. Каю грозил. Ульф понимает. Ульф… – он запнулся, будто слово застряло где-то между горлом и языком, и замолчал, глядя в пол. – Его нельзя было отпускать. Нельзя. Он бы вернулся. Опять плохо сделал бы. Ульф это понимает. Правда понимает. Только… – Ульф шмыгнул носом и так и не поднял глаз. – Только страшно всё равно.

Он сглотнул и прижал Пыха к груди. Зверёк пискнул, но вырываться не стал.

– Только он теперь за Каем ходит. И сейчас здесь стоит. Глядит.

Берта медленно повернула голову к двери. Мартен тоже посмотрел туда, потом на пустой угол возле печи. Виго нахмурился, явно решив, что ослышался.

– Кто стоит? – спросил он.

Ульф поднял руку и указал за моё плечо, туда, где между стеной и оконным столом оставался узкий тёмный промежуток.

– Тот, которого Кай унёс. Железное лицо снял. Шея кривая. Кровь возле рта. Стоит и смотрит на Кая.

Я обернулся. В углу никого не было. Сырая побелка, край сундука, одежда на крюке. И всё-таки Ульф описал Раймо точно, рубец и кровь у рта, кривую шею, – по привычке я тут же полез искать разумное объяснение: может, великан всё-таки разглядел его лицо тогда, во дворе, в свалке боя. Только маска в тот момент сидела на месте намертво, я сам раскалил её Магмой прямо у Раймо на лице. Сняли её позже, на свалках за плавильнями, где стояли только я и Торн, а после утопили в Морре. Объяснения не находилось. Никакого. Я поймал взгляд Торна поверх лежанки, и по его лицу стало ясно – он посчитал то же самое и тем же путём пришёл в тот же тупик. Холод прошёл по спине, хотя Костный Очаг держал тепло ровно и полно, будто тело здесь было ни при чём.

Торн приподнялся на локте и сразу поморщился.

– Он за Каем идёт всю дорогу? – спросил пепельноволосый.

– Ага. Сперва далеко был. Потом ближе подошёл. Сейчас в доме.

Алекс смотрел на Ульфа внимательно, слегка прищурившись, однако вопросов задавать не стал. Берта прижала ладонь ко рту. Виго потянулся к миске, промахнулся и оставил руку на одеяле.

Я подошёл к Ульфу и положил ладонь ему на плечо. Великан всхлипнул, наклонился ко мне, а Пых оказался зажат между нами и недовольно затрещал.

– Ну, походит, – сказал я. Голос вышел ровнее, чем ожидал. – Походит и устанет. Как шлак на выпуске – сперва весь наверх лезет, потом сам оседает. Может, ему теперь и заняться нечем, кроме как стоять. Ты ведь сам говорил: мёртвые по-разному стоят и лежат. Этот тоже разберётся, куда ему дальше.

– Он смотрит плохо.

– При жизни тоже доброго взгляда не имел.

Ульф попытался улыбнуться. Не получилось. Он снова посмотрел за моё плечо и прижал Пыха крепче.

– Ульф не хочет, чтобы он ходил за Каем всегда.

– Всегда – срок долгий. Ему надоест раньше.

Слова прозвучали так себе. Я это услышал, Ульф, думаю, тоже. Всё же он кивнул, уткнулся лбом мне в плечо и затих. За спиной снова заговорил Виго, спрашивая у Берты, о каком человеке идёт речь, Мартен ворчливо потребовал оставить такие разговоры до завтра, а Алекс по-прежнему молчал.