Текст книги "Системный Кузнец XVII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Мы оба замолчали. Кабак вокруг жил своей жизнью: за соседним столом стучали кости, хозяин ругал мальчишку за разбитую кружку, кто-то у двери громко смеялся над своей же шуткой. А за нашим столом было тихо. Я сидел и чувствовал, как тяжесть расползается всё шире, и разные куски этого дня сами собой складываются вместе: Виго на соломе, двое в яме у Костницы, дым над Бухтой. Боли я так и не чувствовал. Вернее, головой я понимал, что она где-то там есть, только достать её не мог, как не можешь нащупать занозу, которая ушла глубоко под кожу.

– Как вы добрались до столицы? – спросил я, возвращаясь к словам Энрике о барже. – Вас сюда привезли по военной поре, значит?

– Гнали вверх на гребле, потом у пристани списали, – ответил он. – Я с берега Лиги, бумаги у меня оттуда. Тут с такими сейчас через городские ворота дорога закрыта. Щепку старуха приютила, а я стал ходить с речниками. Руджеро меня взял: руки у меня на весле годные, да и воду я читаю. Ты кого-то перевозить собрался?

Я рассказал ему о Виго – коротко, насколько хватило голоса. Энрике снял ладонь с обрезанного весла и некоторое время смотрел мимо меня, в сторону двери. Потом объяснил, что его собственная лодка лежит тут же, под навесом у причала, только весло треснуло, он его как раз и правил. На треснутом весле, да ещё с мёртвым, на течение он выходить не станет, да и одной лодки на всех нас мало. Руджеро он свистнет с причала: тот на другом берегу, но по воде свист далеко слышен, и запасное весло Руджеро привезёт с собой. Он уже поднялся, но задержался возле стола, будто вспомнил ещё одну подробность и решал, стоит ли её произносить.

– Кай, а колодец в Бухте целый остался, – сказал он тихо, не глядя на меня. – Вокруг всё погорело, а он стоит. И цепь твоя на вороте висит, ведро на ней так и болтается, как в тот день бросили. Я перед баржей мимо шёл, видел. Только воду из него брать уже почти некому было.

Цепь для этого колодца мы с Ульфом ковали тайком, когда Тито не справился с заказом Бартоло и деревня осталась без воды. Благодаря этой цепи Бухта снова пила, а Тито смог вернуться к работе и взять Щепку в ученики. Железу конечно огонь сушилен ничего не сделал. Виго совсем недавно говорил мне о своём горне в Медном Ряду: клал его сам и радовался, что печь переживёт хозяина. Выходило, так оно и бывает. Я смотрел на трещину в весле Энрике и чувствовал, как холодеют пальцы. Людей у того колодца я знал по именам: кто приходил за водой затемно, кто ругался из-за очереди, чьи дети висли на краю сруба, пока матери не видят. Теперь я знал, кто из них остался лежать там, под цепью, которую я сковал.

Энрике стоял у стола и молчал. Я тоже молчал. А в голове само собой начало складываться то, что до сих пор лежало по разным углам этого дня.

Король Теодорик прежде жил для меня далеко, за стенами Зимнего Дома, и занимался обрядом ради собственной жизни. Из-за его охоты на Сердце Владыки, Ядро Левиафана, Брок убил шестерых моих людей и увёл добычу к альдорийскому флоту. Люди Дома Патрициев заранее готовили для Ядра оправу; тайный заказ разорил Виго. Теперь флот забрал лодки у Бухты и убил тех, кто отказался их отдать. Я не знал, чей именно приказ дошёл до деревни и кто велел поджечь сушильни. Ответы на эти вопросы ещё придётся искать. Мне пока хватало и того, что я знал: корабли шли за Сердцем для короля, и всё остальное – и лодки Бухты, и разорение Виго – тянулось за ними одной верёвкой.

И тут перед глазами встала Круглая площадь в Короне, о которой в городе говорили на каждом углу: через несколько дней там будут чествовать Брока с его Солнечной Цепью. Огромный круг белого камня, залитый солнцем так, что больно смотреть, тысячи людей в праздничном, и где-то над всем этим старик, которому хочется прожить ещё сто лет. А может, и двести. Ради этого у колодца лежали Бартоло с Тито, а Щепка забивался за наковальню в горящей кузне.

И вот тогда пустота внутри наконец чем-то заполнилась. Это была злость, только холодная, без того жара, к которому я привык у горна. Дыхание само стало глубже и медленнее, как перед тяжёлой работой, а руки на столе лежали совершенно спокойно. Так я не злился никогда. Даже на Брока после баркаса, даже на Конрада, от которого мы бежали через полконтинента.

Пять лет я считал Бухту самым тихим местом на свете. Мы спрятались там от барона Конрада, и я верил, что до рыбацкой деревни, где даже стражи своей нет, никакая большая война не дотянется. Дотянулась, как только кому-то наверху понадобились лодки и люди. Выходило простое и очень неприятное правило: тихо бывает только там, где кто-то достаточно сильный не пускает беду на порог. В Бухте такого человека не нашлось. Бартоло с Тито попробовали и легли у колодца. Будь я там со своей нынешней силой, королевский начальник, может, и не решился бы поднять факел над сушильнями.

Я вспомнил удовольствие, с которым на кладбищенской дороге забирал Ци молодого наёмника. Он рассказал всё, что знал, просил отпустить его и всё ещё мог уйти. Гибель Бартоло и Тито ничего в том решении не меняла. Однако теперь, думая о силе, я видел Щепку за наковальней горящей кузни. Я очень хорошо понял, куда хочу прийти с этой силой. Сначала нужно было довезти Виго домой и предъявить Ланцо его последнюю волю. Дальше дорога вела к людям, державшим Сердце Владыки. К ублюдкам, что устраивают такое.

– Постой, Энрике, – окликнул я, когда он уже сделал шаг к двери.

Он обернулся. Я достал кошель, вынул золотой и положил на стол, рядом с его недоправленным веслом. Монета легла жёлтым пятном на тёмном дереве, и за соседним столом кто-то сразу замолчал и покосился в нашу сторону. Я понимал, что делаю. Для речника, который гребёт за медяки, золотой был деньгами на годы вперёд, если тратить с умом.

– С Руджеро за перевоз я сам рассчитаюсь, – сказал я, пока он не успел ничего подумать. – А это тебе и Щепке. Снимите угол по-человечески, купи ему одежду, еду, чтобы он у старухи на шее не сидел. И сам живи на это, пока своё дело не найдёшь.

Энрике смотрел на монету и не двигался. Потом медленно сел обратно на скамью. Кадык у него дёрнулся, он поднял на меня глаза, и я впервые за весь разговор увидел в них того парня из Бухты, который когда-то брал у меня крючки в долг.

– Маэстро… – Голос у него сорвался, и он начал сначала, тише. – Ты хоть понимаешь, сколько это? Я за такие деньги лодку бы купил. Свою, о которой в Бухте тебе все уши прожужжал. – Он накрыл монету ладонью, но брать не стал, просто прижал к столу, будто она могла укатиться. – Себе не возьму, не могу я у тебя брать. А Щепке возьму. На него всё и пойдёт, до последнего медяка, слово даю. Себе я на весле заработаю.

Спорить я не стал. Энрике завернул монету в угол чистой тряпицы, крепко завязал узел и убрал свёрток под рубаху. Я узнал его старую привычку: в Бухте он так же вязал шнур на мешке с уловом, проверяя узел двумя пальцами.

– Могу сейчас сходить за ним, – предложил Энрике, приглядываясь ко мне. – Старуха близко живёт. Он проснётся, конечно. Зато увидит тебя.

Я провёл большим пальцем по ладони. Следов от ногтей молодого наёмника на коже уже не осталось, хотя он цеплялся за моё запястье, пока я держал его грудной узел, и тяжесть той руки я помнил ясно. Если разбудить Щепку, он вцепится в меня так же, как вцепился в Энрике у баржи, и я обниму его этими самыми руками. Сегодня я на это решиться не мог. Хотелось сначала хотя бы отмыть с рукавов кладбищенскую землю и прийти к мальчишке днём.

– Сейчас лучше помоги нам перебраться через Морру, – попросил я. – А к Щепке я приду сам, днём. Скажи только точно, где эта старуха живёт, чтобы я не бродил по всему Рыбному концу.

– От коптильни у воды вторая улица вверх, – ответил Энрике, чуть подумав. – Третий двор по левую руку, дверь синей краской мазана, облезлая уже. Бабку Терезой зовут. Спросишь Щегла с мальчишкой, там все знают.

Энрике нахмурился. Видимо, хотел спросить почему; он слишком хорошо помнил, как мальчик бегал за мной по кузне. Вопроса не последовало. Он направился к двери, на ходу подхватив со стола недоправленное весло. Снаружи его свист прошёл над причалом, короткий, речной, и с дальнего берега почти сразу ответили.

Руджеро пришёл раньше, чем я рассчитывал. Он посмотрел на телегу, узнал Берту и снял шапку. Про цену он даже не заговорил, только попросил не торопиться, когда будем переносить Виго: настил у воды низкий и скользкий. Запасное весло он привёз и молча отдал Энрике. Тот вытащил из-под навеса свою лодку, столкнул на воду и подвёл к самому краю настила; Ульф помог уложить мастера между собой и Бертой, после чего укрыл его одеялом. Мартен устроился у них на носу, прижимая к груди футляр с векселем, и вполголоса сказал Берте, что его кобыла с телегой ждут у сторожа на том берегу: до дома Виго поедет по-людски. Пых сидел у великана за воротом. Я почувствовал через сопряжение слабое тепло зверька и оставил его там, где он устроился. Энрике встал на корму с новым веслом: лодку с Виго повёз он.

Возчик попрощался у свай. Лошадь послушно потянула пустую телегу прочь, колёса застучали по настилу и вскоре стихли за складами. Во вторую лодку со мной сели Алекс и Торн. Руджеро встал у вёсел, подождал, пока обе лодки отойдут от берега, и вывел нас на течение.

Выше по течению над Моррой висел Кожевенный мост. На нём всё ещё горели фонари оцепления. Я смотрел, как их свет ложится на воду возле каменного быка и обрывается раньше наших лодок. Кто приказал поставить стражу со списками, я так и не выяснил. Вечером мы повернули от этого моста с живым Виго и потеряли время на обход. Теперь его везли по той же реке, укрытого одеялом с головой. Я отвернулся к восточному берегу, где над плавильнями ещё держался ночной дым.

Алекс сидел рядом, обхватив лекарский короб коленями. Какое-то время он смотрел на воду, затем заговорил так тихо, что Руджеро на корме вряд ли мог разобрать слова:

– У тебя внутри чужое. Два потока. Я почувствовал их у Избы, когда ты подошёл к телеге. Сначала подумал, что это след после боя, потом увидел, как они держатся возле твоих костей.

– Знаю, – ответил я, не поднимая глаз от тёмной воды. Врать ему смысла не было: наша связь всё равно донесла бы до него ложь раньше, чем я успел бы её договорить.

Мы молчали, пока фонари моста медленно уходили за корму. Вода плескала о доски возле борта; впереди Энрике выровнял свою лодку, чтобы её меньше качало на течении. Рассказывать ему о наёмниках я не собирался. Это было моё решение, моя дорога, и отчитываться за него я никому не был должен, даже Алексу. Спросит – отвечу. Сам начинать не стану.

– Они могли выжить после схватки? – спросил он наконец, по-прежнему глядя вниз. – До того, как ты взял их Ци.

Я повернул голову к первой лодке. Берта склонилась над Виго, поправляя край одеяла. Торн сидел возле меня и смотрел вперёд; под плащом у него чуть шевельнулась культя.

– Первый умирал, ему рёбра в лёгкое вошли, тут бы и ты не вытащил, – сказал я и заставил себя не отводить глаз. – У второго была сломана рука, и всё. Он мог жить.

Алекс поднял взгляд. В нём ещё оставалась вся бессонная ночь у проводника и пустота после смерти больного, за которого он боролся до последнего. Он подождал, давая мне возможность сказать остальное. И я сказал, ровно, так, как рассказывают, сколько угля ушло за смену: наёмник назвал место, где их нанимали, попросил отпустить его, а я применил Изъятие и забрал всё. Про удовольствие тоже сказал, коротко. Уже договаривая, я заметил, что ни разу не попытался оправдаться, даже словечка вроде «пришлось» не вставил. Мне это и не требовалось. Вот это спокойствие меня и кольнуло лёгкой тревогой.

Утром, за плавильней у дома Берты, мы пытались установить правила для этой техники. Алекс потребовал согласия больного при лечении и велел заранее понимать, куда денется взятая Ци. Третье правило он тогда оставил на потом. У лодки впереди скрипнула уключина, и я дождался, пока звук уйдёт по воде.

– Помнишь, утром за плавильней ты придумал два правила, а про третье сказал, что додумаем потом? – начал я, глядя ему прямо в глаза. – Так вот, Алекс, третьего не будет. Я знаю, что ты хотел им запереть. Сегодня на кладбищенской дороге я решил сам, и если придётся, решу так же снова. Давай на этом и закончим. К этому разговору я возвращаться не хочу, ни завтра, ни через месяц.

Он повернулся ко мне всем корпусом, и я приготовился к обвинению. Имел полное право. На Иль-Ферро, когда его Система подсказала ему усыпить Сольфара составом из Скверны, обвинял именно я. Говорил, что есть вещи, которые не делают ни ради какой цели. Тогда мы поссорились так, что он ударил меня и ушёл. Теперь я сидел перед ним и почти слово в слово защищал то, за что когда-то его осуждал. А он молчал.

Алекс отвёл глаза к воде. Лодка шла медленно. Молчал он, наверное, с полминуты, а мне показалось, что гораздо дольше. Я слышал, как Торн осторожно меняет положение больной ноги, чтобы не задеть борт. Алекс наконец произнёс:

– Знаешь, Кай, я ведь тебя понимаю, – сказал он тихо, и упрёка в его голосе я так и не услышал. – Лучше, чем мне хотелось бы. На острове ты мне сказал, что есть черта, за которую нельзя. Я тогда решил, что мы с тобой стоим по разные стороны от неё и так и останемся. А сейчас сижу в этой лодке и вижу, что мы, кажется, стоим совсем рядом. Не думал, что так выйдет.

Я не нашёлся, что ответить. Готовился защищаться, а защищаться оказалось не от кого. Странная вышла штука: я считал, что из нас двоих опасен именно он, с его Системой, которая тянет к Скверне. А теперь он сидел рядом и спокойно говорил, что понимает меня. От этого было и легче, и почему-то тревожнее любого крика. Я кивнул. Он кивнул в ответ и отвернулся к Заречью.

Над Заречьем ещё стояла ночь. Мельничные колёса не останавливались и в темноте: я слышал, как они скрипят где-то впереди, поднимая Морру в ковшах. Дальше между крышами рыжими пятнами светились топки плавилен, которые здесь не гасят до утра, и дым от них стлался низко. Где-то там, за Земляным Валом, стоял дом, в котором Виго пролежал пять месяцев. Энрике направлял первую лодку к причалу. Берта держала ладонь поверх одеяла у груди Виго. Ульф сидел рядом с ней, а Пых слабо тлел у него на плече. Наше сопряжение оставалось тихим.

Я посмотрел на свои руки. В темноте их почти не было видно, только отсвет топок с берега ложился на пальцы. Я и без света знал, что там: мозоли под пальцами, старая полоса ожога у запястья, земля, которую ещё не отмыл после могилы. В кармане шляпка гвоздя давила на бедро. За пазухой лежала выписка с настоящим часом смерти Виго и лист, на котором он успел передать мне своё клеймо.

Где-то высоко в Поясе Эйра, наверное, уже прочла мою записку: я обещал вернуться, как только смогу. Теперь мы возвращались в Заречье с телом мастера. Во мне оставались две чужие стихии, а у причала ждал берег, где Виго предстояло похоронить. Я удерживал клеймо в ладони, пока лодка не коснулась дерева.

Глава 17

Серый свет над малыми плавильнями появился раньше солнца. Ночь ещё держалась между угольными штабелями, топки дышали багровым, а крыши уже проступили из темноты мокрыми ломаными спинами. Мы добрались до дома Берты незадолго до этого часа. Кобыла Мартена с телегой ждала у сторожа на складе Пьетро, как старик и договаривался перед переправой, поэтому от причала Виго везли уже на соломе, через спящие дворы, а у дома внесли на руках и уложили на прежнюю лежанку у стены. С тех пор никто толком не спал. Люди двигались по комнате, выходили во двор, возвращались с вёдрами и полотном, и всякий раз я поднимал голову, будто ожидал, что Виго сейчас хрипло потребует хлеба или начнёт спорить с Алексом насчёт проводника. Лежанка молчала.

Когда посветлело, Мартен отпер свой сарай возле плавильной стены и начал вытаскивать инструмент. По ходу дела он рассказывал, что сторож на складе сберёг телегу, как обещал, хотя за ожидание взял два медяка и полночи жаловался на сырость в колене, потом зачем-то вспомнил, что у кобылы расшаталась подкова. Говорил он торопливо и обо всём подряд. Мне показалось, старику просто не хотелось, чтобы разговор повернул к тому, для чего сейчас понадобилась пила.

– Доски с навеса моего возьмём, – сказал он, подпирая плечом перекошенную дверь сарая. – Других сухих на весь двор не сыщешь, а к лесопилке бежать поздно, к полудню гроб нужен. Те, что сверху, ещё крепкие. Нижняя слева подгнила, её на растопку пустим. Я этот навес лет пять назад ставил, думал, на одно лето, покуда денег на добрую крышу не соберу. Так пять лет и простоял, а на добрую крышу я до сих пор не собрал.

Я подошёл к навесу и положил ладонь на первую доску. Здесь мы с Алексом делали проводник. Вода тогда текла с кровельного железа возле самого верстака, ручник Виго лежал на наковальне, а медная трубка застряла в волочильной пластине и едва не сложилась внутри. Если считать от той протяжки, не прошло и полутора суток. Я пересчитал дважды и всё равно не поверил: Часы Строителей отбивали каждый час исправно, а в эти полтора дня как-то уместились ночной бой с Раймо, мой прорыв на девятую ступень, дорога с умирающим Виго через Морру и его смерть у двери Приказной Избы.

Поддел гвоздодёром край доски. Железо вошло под шляпку, дерево хрустнуло и медленно отпустило гвоздь, покрытый рыжей ржавчиной. Рядом Мартен работал пилой, коротко и зло, будто каждая заевшая щепа была виновата лично. Через несколько минут руки нашли обычный порядок. Я снимал доски, очищал их от старого железа и складывал на сухой участок. Ульф переносил их к стене. Мартен отмерял длину верёвкой, проводил углём черту и пилил. Работа занимала голову ровно настолько, чтобы мысли не лезли друг на друга.

Торн сидел на перевёрнутом коробе возле калитки и заново перевязывал щиколотку. Цепь протёрла кожу глубоко, за ночь края раны успели стянуться благодаря его Закалке, однако сапог всё равно садился плохо. Он натянул его, попробовал поставить ногу, поморщился и поднялся.

– Пойду в Ряд, – произнёс он, затягивая ремень на культе зубами и левой рукой. Голос после плена стал тише, хотя нет, дело, пожалуй, было в этом утре. – Крепину скажу, что Виго помер и что хороним нынче. У старика для него гвоздь припасён, он мне сам показывал, когда я у него левой рукой учился. Выковал, говорит, ещё пять месяцев назад, как слух про смерть пошёл, да так в ящике и держит. Пусть теперь сам решает, понесёт его сюда или в огонь бросит.

Он говорил о Крепине ровно. Это ровное звучание настораживало сильнее брани. Старый мастер принял Торна к себе во двор, а потом отправил за выдуманной оправкой к водокачке, где люди Раймо устроили засаду. Торн выбрался сам, босой и с цепью на ноге. В Глубоких Рудах такие долги помнили долго.

– Вчера на Кожевенном мосту стража лица по спискам сверяла, – напомнил я, выпрямляясь над доской и отряхивая с ладоней ржавую труху. – Если оцепление ещё стоит, иди нижним перевозом, к Руджеро. Дольше выйдет, зато никто тебе фонарём в лицо светить не станет.

– Сперва на мост погляжу, – отозвался Торн, пробуя ногу в сапоге и морщась. – Коли там опять толпа с дощечками, к лодочникам сверну. К полудню обернусь, если старик согласится идти. Не согласится, так один вернусь, мне его уговаривать не с руки.

– Если откажется, силой не тащи, – попросил я. – Пусть сам решает, идти ему сюда или нет.

Торн посмотрел на меня, и один глаз под заживающим синяком прищурился.

– Я людей за пояс не таскаю, северянин. Особенно стариков, которые сами выбрали, куда им идти.

Он задержался ещё на миг, и я поймал себя на том, что приглядываюсь к нему внимательнее обычного. Лицо под синяками ничего не выражало, только челюсть была сжата так, что под кожей ходил желвак.

– Торн, – позвал я, когда он уже повернулся к калитке. – Ты ведь ничего такого не задумал? Мстить ему не собираешься?

Он не ответил и пошёл дальше. Я окликнул его ещё раз, громче. Торн остановился у штабеля и обернулся через плечо.

– Был бы он помоложе, северянин, я б ему голову пробил и спал бы потом спокойно, – сказал он глухо, без всякой злости в голосе – А так чего с него взять? Старый он. Пусть сам с этим доживает, сколько ему там осталось.

Он ушёл между штабелями, чуть припадая на повреждённую ногу. Пых проводил его взглядом с плеча Ульфа, после чего снова повернул морду ко мне. Зверёк за последние сутки отъелся и немного посветлел, хвост снова тлел на кончике, однако на моё плечо он с ночи так и не перебрался. Через сопряжение приходило слабое тепло, а рядом с ним держалась осторожность. Два чужих потока возле моих костей он, наверное, тоже слышал. Подозвал бы – пришёл, наверное. Он всегда приходил, даже когда боялся. Я оставил зверька у Ульфа и вернулся к доскам.

Соседи начали появляться после первого звона молотов. Первым пришёл угольщик со склада, принёс две лопаты и моток старой верёвки; Мартен шепнул мне, что Берта всю весну брала у него топливо в долг. Следом показалась Пелла с Мокрой стороны. Та самая женщина, которая полезла в нижний чан за свежей дубильной вытяжкой, когда услышала имя Виго. Сейчас она несла горшок каши, завёрнутый в шерстяной платок, и сразу прошла в дом, даже не спросив разрешения. Старая Сара от плавильщиков привела двух сыновей, оба молчаливые, с руками в белых пятнах от ожогов. К полудню во дворе набралось столько людей, что Мартен перестал считать и лишь указывал каждому дело.

Могилу выбрали на низком склоне за последней плавильней. Там земля уходила к свалкам, зато весенняя вода не стояла, а дым ложился поверху и не душил тех, кто приходил проведать своих. Каменных столбов здесь не ставили. Мартен объяснил это по дороге. Он нёс на плече две лопаты и между словами переводил дух: камень стоил денег, а у людей за Валом деньги всегда уходили на что-нибудь поважнее, на уголь, на хлеб, на долги менялам. На могиле оставляли инструмент или деревянный знак ремесла. Через несколько лет дерево сгнивало. Родня всё равно помнила место по склону, соседней печи и дереву у канавы.

Лопата вошла в мокрую глину на полштыка и ударила в камень. Я попробовал рядом – тот же отклик. Под тонким слоем земли лежала плита, исколотая трещинами. Торн со своим чутьём на породу услышал бы эту плиту ещё до первого удара, только Торн сейчас был в Медном Ряду. Я развернул Зрение Творца и посмотрел в землю. Камень оно читало хуже металла: под глиной лежала сплошная серая тяжесть, прорезанная трещинами, и лишь выше по склону эта тяжесть уходила глубже. До точности Торна мне было далеко, но направление я видел.

Я сказал угольщику, что выше по склону плита лежит глубже. Тот глянул на меня с сомнением, выругался и велел смещаться на три шага вверх. Там камень и правда оказался ниже, однако всё равно мешал. Пришлось брать кирку. Я работал вместе со всеми, сдерживая силу: один полный удар девятой ступени расколол бы плиту и, пожалуй, край склона заодно, а нам требовалась обычная яма, и новый овраг за плавильнями никому бы не пригодился. Кирка входила в трещины, камень отламывался небольшими кусками. Солнце выбралось из дыма и почти встало над головой, прежде чем глубина стала достаточной.

Никто не расспрашивал, кем я прихожусь покойнику. Мне передали лопату, потом лом, позже кружку воды. Для этих людей Виго был своим: он прожил среди них последние месяцы и кашлял за стеной, пока они работали у топок. Берта была своей ещё раньше. Позавчера Виго смеялся, что за пять месяцев к нему пришёл один-единственный человек, да и тот чужак, которому понадобился двор. Приятно было бы думать, что этим я заслужил место у его могилы наравне с соседями. Мысль вышла слишком удобной, и я её отложил. Хоронили его люди Заречья, а я пока оставался северным кузнецом, который пришёл за двором, а получил клеймо.

Когда мы вернулись, женщины уже вымыли Виго и одели в чистую рубаху. Берта не позволила никому трогать голову. Она сама расчесала бороду редким костяным гребнем и связала у подбородка коротким шнурком, чтобы волосы лежали ровнее. Алекс сидел у лежанки, держа в пальцах плоский резервуар проводника.

– Состав из резервуара вылью в землю, – сказал он, когда я подошёл, и голос у него был сиплый, будто за ночь он его сорвал. – Трубку вынуть можно, медь выйдет целой, и серебро внутри уцелеет. Только она делалась под него, Кай, под его русло и его сердце. Для другого человека её всё равно придётся делать заново, так что вытаскивать её теперь… я не вижу смысла.

Последние слова он произнёс после паузы. Наверное, ожидал, что я начну считать материал или попрошу разобрать нашу первую общую работу. Я смотрел на тонкий конец трубки, исчезавший под чистой рубахой Виго.

– Оставь, – ответил я. – Пусть будет при нём.

Алекс кивнул. Он отсоединил резервуар, закрыл конец маленькой пробкой и спрятал трубку под ворот. Печка меня переживёт, говорил Виго про горн во дворе Медного Ряда. Печка и правда пережила. Проводник уйдёт вместе с мастером. Наверное, это правильно. Вроде правильно.

Пока мы копали, Мартен с сыновьями старой Сары сбил из досок навеса гроб и крышку. Виго уложили внутрь прямо в доме, Берта поправила ткань под головой и долго держала ладонь у него на щеке. Потом мужчины подняли гроб на плечи и понесли на склон за последней плавильней. Там его поставили на две жерди, переброшенные через яму, и накрыли крышкой. Мартен прибил её по бокам обычными гвоздями, выдернутыми из того же навеса, а место у головы оставил пустым. По обычаю Медного Ряда туда вбивали погребальный гвоздь, чтобы душе мастера было чем начать работу на новом месте. Берта принесла из дома ручник Виго, положила на крышку и посмотрела на меня.

– Ты вбивать будешь? – спросила она. Голос за утро стал хриплым, и слова выходили с трудом, будто каждое цеплялось за горло. – Молот его я принесла. Другого доброго у нас тут всё равно нет, а чужим молотом ему гвоздь бить не годится.

Гвоздь лежал у меня в кармане, в маленьком кожаном мешочке. Я чувствовал шляпку бедром с каждого шага.

– Подождём немного, – сказал я, не вынимая руки из кармана. – Торн обещал к полудню обернуться. Если старик захочет прийти, пусть застанет гвоздь невбитым.

Сказал и тут же поймал себя на том, что жду Крепина совсем не ради обычая. Мне хотелось, чтобы старик пришёл сюда, встал у крышки и посмотрел на Виго, которого сам записал мёртвым, пока тот ещё дышал. Хотелось увидеть его лицо в эту минуту. Ничего благородного в таком желании не было. По сути это была месть, тихая, без кулаков, и признаваться себе в ней было неприятно. Берта посмотрела на дорогу между плавильнями и ничего не ответила. Старая Сара нахмурилась, хотела что-то сказать и передумала. Люди устроились вдоль стены плавильни. Пелла разлила кашу в плошки, однако ели мало. Под дымом становилось душно. Солнце уже ушло за мутную пелену, когда в проходе появились двое.

Крепин шёл первым. На нём был старый кожаный фартук, в котором я видел его у наковальни, только теперь старик так сгорбился, что фартук висел на нём мешком. Свёрток он прижимал обеими руками к животу. Торн двигался сзади и держал расстояние шагов в двадцать. Значит, привёл и оставил дальше решать самому.

Старик, скорее всего, ещё вчера вечером услышал, что Виго живой: через Подол мы везли его открыто, и там его узнавали. А утром Торн принёс ему вторую весть. Каково ему было с этим идти сюда, я даже представлять не хотел.

Берта поднялась. Разбитые костяшки были перевязаны, пальцы здоровой руки согнулись, будто искали зубило на поясе. Мартен встал рядом с ней и ничего не сказал. Этого хватило: она осталась на месте.

Крепин дошёл до крышки. Люди расступились с такой тишиной, что стало слышно шипение воды в канаве. Старик поклонился Виго, затем развернул тряпицу. На ткани лежал короткий гвоздь длиной с мизинец, с круглой шляпкой и ровно сведённым остриём. Пять месяцев он пролежал в ящике без крышки. Теперь крышка появилась.

– Я… – начал он и замолчал. Язык прошёл по сухим губам. – По обычаю гвоздь бьёт тот, кто руку мастера знал… Мы когда Ансельма хоронили, так и делали, Виго тогда рядом со мной крышку держал… Двадцать лет я его руку знаю. Я хотел ему свой отдать, коли позволите…

Руки у него дрожали так сильно, что гвоздь подпрыгивал на ткани. Крепин сделал шаг к ручнику, лежавшему на крышке.

Я перехватил его запястье. Силы понадобилось совсем немного. Под кожей у старика мелко билась слабая Ци, и пальцы дрожали вместе с ней. Он поднял лицо. Я вытащил гвоздь из его пальцев и убрал в карман рядом с клеймом.

– Этот пойдёт не в крышку, мастер, – произнёс я спокойно. – Для Виго у меня есть другой.

Старик открыл рот. Берта ждала. Торн тоже. Я мог спросить его про подпись. Только ответ я и так знал, и выслушивать его возле крышки Виго мне не хотелось. Крепин постоял ещё немного с пустой ладонью, потом опустил руку.

Достал кожаный мешочек. Мой гвоздь выглядел чуть темнее, на шляпке проходила неглубокая черта, похожая на закрытый кузнечный шов. Позавчера ночью, когда я ковал его под навесом, Система оценила работу в восемьдесят два процента из ста и назвала вложенное намерение завершением пути. Тогда эти слова показались преждевременными. Сейчас спорить с ними было уже поздно.

– Этот гвоздь Виго видел сам, – сказал я Крепину негромко и показал ему шляпку. – Я его ковал, пока он лежал за стеной. Он его потом у себя держал, в руках вертел и грозился вбить в стол Ланцо. Думаю, он бы хотел, чтобы в крышку пошёл этот. А твой, мастер, уже порченый. Ты его ковал для друга, а потом поставил клеймо под бумагой о его смерти, пока он живой лежал. Такое железо ему в крышку не годится. Для него найдётся другое место.

Кадык у Крепина дёрнулся. На лице у него разом проступило всё: обида, стыд, какая-то старческая злость и следом облегчение, будто приговор, которого он ждал всю дорогу через мост, наконец прозвучал вслух. Губы шевельнулись, но слов так и не вышло. Потом он отступил на два шага, к самому краю ямы, и больше не двигался.

Поставил остриё со стороны головы. Ручник Виго лёг в ладонь тяжело и удобно. Первый удар посадил гвоздь. После второго рука сама повернула боёк и довела шляпку лёгким касанием слева. Эту привычку ручника я заметил ещё позавчера, когда ковал им этот самый гвоздь: хозяин любил закрывать шов таким движением, и молот будто до сих пор это помнил. Третий удар вошёл глухо. Шляпка сравнялась с деревом, черта на ней осталась видна.

Берта накрыла крышку ладонью возле гвоздя и отошла. Мужчины подвели под гроб верёвки, вытянули жерди, и верёвки заскрипели. Гроб опустили медленно, удерживая с четырёх сторон. Земля падала на доски сначала отдельными комьями, потом звук сделался ровным и глухим. Люди работали по очереди. Крепин к лопате не подошёл. Он стоял у края, пока земля не поднялась холмом, затем поклонился Берте. Она отвернулась.