Текст книги "Системный Кузнец XVII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

Я взял ручник Виго и воткнул рукоять в рыхлую землю у изголовья. Молот устоял с первого раза, боёк смотрел в сторону плавилен. Каменного столба здесь не будет. Через несколько лет дерево рукояти сгниёт, железо покроется ржавчиной, а люди всё равно будут знать: тут лежит кузнец.

Ульф вдруг всхлипнул. Великан смотрел поверх могилы, чуть выше ручника. Пых сидел у него под воротом и тоже вытянул морду в пустоту.

– Виго ушёл, Кай, – выговорил Ульф, вытирая лицо широкой ладонью. – Совсем ушёл. Серого дыма нет, как у того было, у железного. И молоток с собой взял. Там у него теперь молоток есть, хороший.

От Раймо, человека в железной маске, по словам Ульфа, осталось серое, как дым от погасшей печи. От Виго здесь не осталось ничего. Под рёбрами отпустило. Совсем немного, будто перетянутый хомут ослабили на пол-оборота, но вдох после этого прошёл глубже.

Крепин пошёл обратно один. Он сутулился сильнее обычного и ни разу не оглянулся. Торн дождался, пока старик скроется между плавильнями, затем подошёл ко мне. Лицо у него оставалось неподвижным, взгляд задержался на кармане, куда я убрал второй гвоздь.

– Ты его хуже, чем убил, – сказал он негромко, словно прислушивался к собственным словам и проверял, так ли они звучат вслух. – У нас в Рудах за предательство бьют. Крепко бьют, при всех. Зато после удара человек знает: долг закрыт, дальше жить можно. А ты старика ни о чём даже не спросил. Теперь он так и будет ходить со своей подписью и ждать, когда с него спросят.

– Спрашивать было не о чем, – ответил я, глядя на ручник. – Я и так знаю, что он скажет. Про внука, про цех, про человека, который к нему приходил и грозил. Слушать это возле Виго мне не хотелось.

– Вот и я о том же. – Торн невесело усмехнулся одним углом рта. – Ты на него даже не злишься, северянин. Лучше б ты ему при всех врезал, старику бы легче было, я тебе точно говорю.

Торн отвернулся к могиле. Спорить с ним не хотелось, потому что он, в общем-то, был прав, и от этого стало неприятно. Ещё месяц назад я бы на старика наорал, наверное, или хотя бы потребовал объяснений, потому что мне было бы не всё равно. А сейчас внутри было тихо и ровно, как в остывшем горне. Крепин просто перестал быть человеком, от которого мне что-то нужно, и когда это случилось, я даже не заметил. Его гвоздь лежал у меня в кармане, и для него уже нашлась работа.

Остаток дня растворился в делах мёртвого. После могилы люди вернулись во двор Берты, и каждый принёс что сумел: плошку густой похлёбки, ломоть хлеба, маленький кувшин кислого пива. Здесь, за Валом, поминки не собирали за одним большим столом. Сосед заходил, ставил еду, ел несколько ложек рядом с хозяйкой и уходил к своему горну. Следом приходил другой. Работа у плавилен не останавливалась даже ради смерти, потому что остывшая печь съедала завтрашний заработок.

Мартен увёл кобылу и вернулся пешком уже под вечер, ругая племянника за плохо смазанную ступицу. Алекс уснул сидя у стены, лекарский короб держал на коленях обеими руками. Ульф нашёл паклю, старую корзину и принялся мастерить Пыху гнездо возле печи. Зверёк проверял каждый клочок, отбрасывал неподходящие и наконец зарылся внутрь, оставив снаружи светящийся кончик хвоста.

Тени от угольных штабелей вытянулись через весь двор. Только тогда я сообразил, что солнце уже опустилось и в Поясе, наверное, зажигают лампы. Эйра знала лишь то, что мы живы и Торн найден. Записку я отправил с Мартеном вчера утром, сразу после прорыва, и написал там, что вернусь, как только смогу. Смог только сейчас, да и то ещё не вернулся. Последний раз мы виделись позавчера на рассвете: она уходила к Ильзе с бумагами, а я собирался за Морру, к менялам, искать того, кто держит долг Виго. Тогда она поцеловала меня в щёку осторожно, по-чужому, и я решил, что вечером мы поговорим. Вечером я не пришёл. Следующим вечером тоже.

Клеймо Виго лежало передо мной на столе. Рукоять потемнела от его ладони, возле знака держалась сажа. Единственную вещь, которую Берта сберегла, когда продавала всё остальное, Виго перед смертью отдал мне.

Ещё раньше, соглашаясь на проводник, он назвал цену мастерской: двадцать золотых, чтобы хватило на инструмент, на жильё и чтобы вернуть Клёпке всё, что она в него вложила. Двор мне не достался. Клеймо досталось. Если ничего не отдать и завтра пойти к Ланцо с подаренной рукой мастера, получится, что я взял у мёртвого даром. Вчера на кладбищенской дороге я уже забрал у двух людей то, что им принадлежало: их Ци, их силу, а вместе с ними и жизнь. Брать даром ещё и у мёртвого Виго мне не хотелось.

Дождался, пока последняя соседка уйдёт. Мартен возился с заслонкой топки. Алекс ещё спал. Ульф вышел во двор с корзиной, где спал Пых, чтобы не мешать, и устроился у стены под навесом. Берта сидела за столом и разглаживала старый передник Виго, хотя ткань давно лежала ровно.

Отсчитал двадцать золотых в отдельный кошель. Монеты легли тяжело. Для Заречья это было целое состояние. Совсем недавно я предлагал Виго сорок золотых сверх долга за один из лучших кузнечных дворов Пояса, с горном и наковальней на живой скале. Здесь, за Валом, на двадцать можно было купить собственный двор с домом, поставить горн, набрать инструмента и потом годами не вспоминать о менялах. Положил кошель на стол перед Бертой.

Она сперва посмотрела на него, потом на меня. Пальцы продолжали держать край передника.

– Это что такое? – спросила она. Голос сразу стал жёстче. – За что? Двор тебе не достался, Виго помер, и никаких дел у тебя с ним больше нет. Тебе-то теперь какое дело? Или ты мне за уход платишь? За то, что я пять месяцев жаровые горшки по ночам меняла да кровь за ним отстирывала? Так я это не за деньги делала, кузнец, и платы мне за это ни от кого не надо, а от тебя и подавно. Забирай.

– Виго сам назвал эту сумму, – ответил я. – Двадцать золотых за двор. Двор остался цеху, зато клеймо он передал мне. Свою руку, как это называется в уставе. Значит, я плачу за клеймо. Деньги его, и отдать их, кроме тебя, некому.

Берта медленно отпустила передник. Взяла кошель обеими руками, словно там лежала тяжёлая деталь, для которой требовалось найти опору. Монеты звякнули. Она сразу поставила кошель обратно, будто обожглась, потянула завязку, заглянула внутрь и долго смотрела на жёлтый блеск монет, не моргая.

– Тут что, двадцать золотых? – спросила она шёпотом, хотя в доме, кроме нас и Мартена у печи, никого не осталось. – Ты хоть знаешь, сколько это за Валом, кузнец? Я всю зиму по дворам ходила, медь мешками таскала. Всё продала, кузнец, всё до нитки: двор свой, дом, инструмент, подбой, приданое, праздничную пряжку. И то на его бумагу еле наскребла, и близко столько не было, сколько тут лежит. Всю зиму, слышишь?

– Знаю, – ответил я. – И он знал, когда называл цену. Ты тогда рядом стояла и ругалась, что сперва пусть выживет. Я только отдаю то, что он попросил.

– Он бы ругался. – Берта провела большим пальцем по завязке. – Сказал бы, что двор ты не получил, а клеймо ему ничего уже не стоит. Потом торговался бы, пока сам не забыл, с чего начал.

– Пусть бы ругался, я бы послушал, – ответил я тише и постарался, чтобы это прозвучало помягче. – А цену всё равно менять не стану. Это его слово, Берта, не моё.

Она коротко вдохнула, и лицо вдруг смялось. Я ожидал новых возражений, однако Берта прижала кошель к груди и произнесла совсем тихо:

– Подбой выкуплю. Первым делом подбой. Мой ещё у медника возле Рудной пристани, если не перепродал. Рукоять там треснутая, я сама новую посажу. Виго всё говорил, что без подбоя я будто без второго пальца… говорил…

Последнее слово распалось. Берта согнулась над столом, упёрлась лбом в доску и заплакала в голос. До этого она держалась возле тела, у могилы и под взглядами соседей. Сейчас у неё в руках лежали деньги, и первое, о чём она подумала, был подбой. А следом, наверное, и то, что смотреть, как она сажает на него новую рукоять, и ругаться, что не так обтёсано, Виго уже не будет. Похоже, только здесь, над кошельком, до неё по-настоящему дошло, что его больше нет.

Мартен подошёл ко мне, взял за локоть и повёл к двери. Сделал это мягко, хотя пальцы у старика были крепкие.

– Иди, мастер, – сказал он у порога, прикрывая собой стол. – Тут уж я. Дальше ей чужие глаза без надобности. – Он помолчал, потёр ладонью щетину и добавил уже тише, глядя на меня снизу вверх: – Щедрый ты человек, кузнец. Шибко щедрый. Я полвека за Валом живу, а чтоб человек мёртвому долг отдавал, да ещё такой, который с него никто и не спросил бы, таких я ещё не видал.

Я кивнул, не зная, что на это ответить. Щедрым я себя не чувствовал. Если честно, я вообще об этом не думал: отсчитал монеты, как отсчитывают плату за работу, и положил на стол. Для меня двадцать золотых сейчас были деньгами, без которых я обойдусь, а для Берты они оказались целой жизнью. Эту разницу я заметил только сейчас, по лицу Мартена, и от этого стало немного неловко.

Во дворе уже стемнело. Соседняя плавильня окрашивала железную стену багровым, над штабелями стлался дым. Алекс и Торн собирались идти со мной в Пояс. Ульф решил остаться до утра: Берта одна, Пых уже обжил корзину, да и великан всё равно не бросил бы человека в пустом доме после похорон.

Я вспомнил об Эйре и решил, что сперва отнесу гвоздь Крепина к Дому Цехов, а к ней приду уже после. Мысль сразу зацепилась за собственное слово «после». Несколько дней назад Эйра спросила, зачем я вообще ищу пропавшего Виго, а потом с обидой бросила, что была уверена: я пойду прямее. Тогда я толком не понял, о чём она. Сейчас, кажется, понимал: всякий раз между мной и разговором с ней вставало ещё какое-нибудь дело, и каждое казалось важнее того, что можно было сказать вечером в комнате.

Гвоздь Крепина давил на карман. Сейчас я всё равно выбрал его.

* * *

Морру мы перешли по Кожевенному мосту. Торн ещё днём, вернувшись с Крепином, рассказал, что оцепление сняли: списков больше не сверяют, у западного схода остались двое стражников, и те собирают мостовой медяк да зевают. Кого вчера искали с фонарями, так и не выяснилось. Я отдал три медяка за троих, стражник скользнул взглядом по лицам и махнул рукой, так и не поднявшись с чурбака. Под настилом тяжело шла ночная вода, выше по течению скрипели мельничные колёса.

С моста мы спустились в Подол и оттуда поднялись в Пояс пешком. Торн шёл медленно из-за щиколотки, хотя помощь отвергал одним взглядом. Алекс окончательно проснулся и теперь молчал, прижимая короб к боку. Когда показалась улица «Трёх Балок», я остановился.

– Ты куда? – спросил Торн.

– Пройдусь до Медного Ряда, – ответил я. – Одно дело осталось. Вернусь скоро, ложитесь без меня.

– Возьми меня. – Он поправил перевязь на культе и добавил после короткой паузы: – Не затем, чтобы удерживать. Хочу посмотреть.

– Это дело я хочу сделать один, Торн, – сказал я. – Не обижайся. К тому же с твоей ногой тебе сейчас лучше на кровать, чем по ночным улицам.

Торн склонил голову, словно прислушивался к камню под мостовой. Потом усмехнулся одним углом рта.

– Так я и думал, – сказал он. – Гвоздь-то старика ты не для кармана забирал. Ладно, северянин. Только если к рассвету не придёшь, скажу Эйре, куда ты свернул. Вот это уже будет моя работа, и тут ты мне не указ.

Алекс перевёл взгляд на мои руки, потом на карман. Он стоял у могилы и видел, куда я убрал гвоздь Крепина. Связь между нашими Системами сейчас молчала, однако рыжему хватало обычных глаз.

– Бирка при тебе? – спросил он.

Я коснулся шнурка под рубахой. Медная пластина Дома Сильных висела на месте. Бирка подтверждала восьмую ступень, хотя тело уже поднялось на девятую. Даже старая запись давала страже достаточно причин задавать вопросы.

– При мне, – сказал я, отпуская шнурок.

– Тогда помни, что по ней тебя найдут первым, если там что-нибудь случится, – сказал он негромко. – Отговаривать не стану. По лицу вижу, что ты уже что-то решил.

Он вошёл в гостевой дом. Торн постоял ещё мгновение и последовал за ним, заметно припадая на ногу. Я повернул к Медному Ряду.

Ночью ремесленный квартал звучал иначе. Днём здесь сталкивались сотни молотов, из ворот выкатывали телеги, мальчишки таскали уголь и воду. Сейчас отдельные дворы ещё гудели за закрытыми ставнями, однако большая часть кузниц погасла. Ночной сторож шёл впереди и раз в несколько десятков шагов бил колотушкой. Дерево отзывалось сухо, затем улица снова затихала.

Дом Цехов занимал почти целый квартал. Над крышей поднимался каменный фронтон, треугольная стена над входом, и на нём был высечен большой каменный молот. Вокруг него кольцом шли клещи, зубила, резцы и прочий инструмент разных цехов, вырезанные так, что рукоять одного упиралась в другой. Днём этот знак было видно с конца улицы, а сейчас он чернел на фоне мутного неба. Вход открывался под широкой аркой. По сторонам стояли каменные мастера и держали перед грудью свои изделия. Днём на истёртых ступенях толпились просители с бумагами, образцами и платой за рассмотрение. Сейчас ступени были пусты.

Поднялся до дверей. За пазухой лежали лист передачи клейма и выписка Аврелия с настоящим часом смерти Виго. Утром я собирался предъявить их Ланцо. Он откроет устав, найдёт подходящую строку и, вероятно, велит ждать Совета, пока двор окончательно уйдёт кому-нибудь из его своих. Бумаги, как мне казалось, всё-таки могли сработать. Тимка Сухарь, младший секретарь Дома, уже однажды тайком помог нам с прошением. Если он и теперь впишет мои листы в книгу входящих тем числом, каким я их принесу, тихо спрятать их в архив будет труднее. А если Аврелий, писарь из Приказной Избы, не отступится от своей записи, когда к нему придут люди Ланцо, то у цеха окажутся две разные даты смерти Виго, и объяснять это расхождение придётся уже им. Слишком много «если», конечно. Я не отказывался от этого пути. Просто сегодня хотелось оставить здесь вещь, которую старший писец не сможет переписать вчерашним числом.

Ещё в доме Берты, когда Алекс записывал угольком размеры колец, обручей и крючьев, которые Виго год назад ковал по чужому чертежу, Виго рассказал, что таких, как он, было трое. Дом Патрициев, тот самый, чью вышитую ветку белого осовца Виго заметил на кафтане заказчика, заранее раздал разным мастерам куски одной вещи. Мы с Алексом решили, что это оправа для Сердца Владыки, Ядра убитого Левиафана: над ним король Теодорик собирался провести обряд и продлить себе жизнь. Литейщик Одо делал внутреннее ложе и умер под долгом; его двор до сих пор стоял под замком. Виго ковал наружные кольца, а этим утром лёг за Валом. Чеканщик Витторе Гладкий справился с проводящими жилами, чисто закрыл книги и поднялся в Корону, к дому с белым осовцом на воротах. Получалось, город хорошо понимал два исхода ремесленной работы: мастер уходил в землю либо переходил под руку заказчика. Третий путь я пока толком не мог назвать даже для себя. Наверное, как-то так: мастер остаётся жив, под руку заказчика не идёт и при этом не молчит. Говорит вслух, что с ним сделали, так, чтобы весь Ряд это услышал и запомнил. Тогда в следующий раз, когда к какому-нибудь кузнецу придут с тайным заказом под цеховое поручительство, он хотя бы вспомнит Виго. Для начала мне хотелось показать Медному Ряду одно: Виго умер не тогда, когда записал цех, и до конца оставался мастером. Для этого и пригодились гвоздь Крепина и клеймо Виго.

Десятник на улице Подола предупреждал, что следующий выброс Ци закончится караулкой. Допуска на работу с Ци внутри стен у меня не было, а ворота Дома Цехов на ремесленную надобность никак не походили. За городской стражей могли прийти Серые Плащи; их Молчальня уходила на семь ярусов под Серый Дом. Хорошая причина развернуться, вернуться к Эйре и утром принести бумаги обычным путём.

Замкнутый горн позволял спрятать силу: вчера десятник смотрел прямо сквозь меня и видел пустое тело. Сейчас я оставил все заслонки открытыми. Прятаться сегодня не хотелось. Виго пять месяцев прятали за Валом, и чем это кончилось, я видел утром на склоне.

Двери Дома Цехов оказались дубовыми, почерневшими от времени. Возле края каждой створки шла железная полоса шириной с ладонь, на ней виднелись старые отверстия от объявлений и цеховых пломб. Подходящее место находилось на высоте глаз, рядом с пустой рамкой, куда утром вставят новый лист Совета.

Достал гвоздь Крепина. Железо было холодным. Ручник Виго остался у могилы. Нужно было вогнать его сквозь железную полосу на створке в дуб под ней, и так, чтобы он сидел намертво и выдернуть его утром было нельзя. Холодное железо мягкий гвоздь без молота не пробьёт, загнётся. Поэтому я решил сначала разогреть полосу ладонью, чтобы она размякла и пропустила остриё, а потом добить гвоздь ударом руки.

Положил ладонь на створку. Внутренний Горн ответил сразу. Жар прошёл по костным каналам и собрался в пальцах. Железо под рукой нагревалось медленно; дуб забирал часть тепла, от старой краски пошёл горький запах. Пришлось вести Огонь глубже, удерживая его внутри полосы. Тёмный металл стал красным возле центра ладони.

Где-то в начале улицы смолкла колотушка сторожа. Я прислушался. Сторож мог просто остановиться перевести дух или свернуть за угол к водокачке. А мог и заметить красное пятно под аркой: в тёмной улице раскалённое железо видно издалека. Шагов в мою сторону я не услышал, и колотушка больше не стучала. Оборачиваться, чтобы проверить, я не стал.

Приложил остриё к самому светлому месту и толкнул большим пальцем. Размягчённое железо подалось, гвоздь прошёл полосу, упёрся в дуб под ней и застрял на половине. Дальше я бил ладонью, пуская в удар Импульс Кузнеца, тот толчок Ци, который обычно вкладывал в молот. Первый удар посадил гвоздь глубже. Импульс Кузнеца пришлось сжать, иначе створка слетела бы с петель вместе с рамой. Второй удар раздался под аркой глухо, каменные мастера вернули слабое эхо. После третьего шляпка легла вплотную к полосе.

Гвоздь Крепина оказался на месте. Пять месяцев он ждал крышки Виго и в крышку не попал. Теперь держал ворота учреждения, которое заставило старика подписать смерть живого друга. Тут его работа казалась уместнее.

Вынул клеймо. Рукоять, потемневшая от ладони Виго, легла в руку привычно, будто всё это время ждала жара. Клеймо мастера ставят по горячему металлу, пока железо мягкое и принимает знак целиком. Рядом с гвоздём железо оставалось красным. Добавил Огонь, пока поверхность не стала мягче, приставил знак и надавил. Одного усилия пальцев хватило бы для неглубокого следа. Я пустил короткий импульс через запястье.

Створка вздрогнула. Клеймо вошло в полосу ровно, края знака поднялись тонким валиком. Убрал руку и посмотрел. Знак у Виго был простой: маленькая наковальня, над ней короткий молот, а поперёк рукояти молота ровная насечка, похожая на закрытый шов. Мастер, у которого за всю жизнь ни разу не разошёлся шов, ставил этот знак на каждое своё изделие. Теперь он остался рядом с гвоздём Крепина тёмным углублением, пока металл вокруг медленно терял красноту. Любой старый мастер Медного Ряда утром, наверное, узнает это клеймо. И узнает, что человека, которому оно принадлежало, цех записал мёртвым раньше срока.

Сторож стоял в начале улицы. Я видел его силуэт и колотушку возле бедра. Он мог позвать караул. Возможно, уже послал мальчишку. Прятать след я не стал, и не только из упрямства, хотя оно, пожалуй, тоже примешалось. Я прикинул, что будет дальше. Утром кто-нибудь увидит на воротах клеймо мёртвого мастера, дело уйдёт к страже, а от стражи наверх, к Серым Плащам. Моё зрение читало чужую Ци в воздухе до суток. Если в Сером Доме у кого-то есть похожее, он прочитает мой след, узнает, чья рука грела створку, а заодно поймёт: в Верхней книге Дома Сильных я числюсь восьмой ступенью уже зря. И тогда им придётся решать, что со мной делать. Тихо увести в Молчальню практика девятой ступени не получится. Если я упрусь, драка разнесёт полквартала вокруг, и они это понимают не хуже меня. Разносить Корону из-за одного гвоздя в двери никто в здравом уме не станет. Значит, будут разговаривать. Я был почти уверен, что драться со мной они не захотят, а захотят дружить. Ну и хватит прятаться. Хотят поговорить, пусть приходят и говорят.

Спустился со ступеней. За спиной металл начал остывать с тонким частым тиканьем. Такой же звук издавал гвоздь на Иль-Ферро. Той ночью, перед тем как отказаться от поста Грандмастера, я выковал простой гвоздь голыми руками, без горна, и слушал, как он остывает на верстаке. Тогда простая работа успокоила внутренний шум и помогла понять, что мастер делает вещь ради самой работы. Сейчас движения оставались прежними. Рука грела железо и точно отмеряла усилие.

Тот гвоздь на Иль-Ферро был нужен мне самому. Этот я вбил, чтобы его увидели другие. Виго грозился вбить свой гвоздь в стол старшины, а я вбил чужой в дверь, и разница, если подумать, выходила небольшой.

* * *

Смотритель «Трёх Балок» сидел за конторкой с раскрытой книгой. При моём появлении он поднял голову слишком быстро, задержал взгляд на рукавах и ладонях, затем занялся строкой, которую до этого вроде уже закончил.

– Поздно вы нынче, мастер Кай, – произнёс он с осторожной любезностью. – Госпожа ваша ждёт. Ужин велела не греть, говорит, сама решит. Мастер Алекс прошёл наверх, а ваш пепельноволосый спутник потребовал горячую воду и тряпицу для ноги. Я с него за тряпицу ничего не взял, он прежнюю вернул чистой. Порядочный человек в этом отношении.

– Записку, что вчера старик из Заречья принёс, вы Эйре отдали? – спросил я.

– В тот же вечер, как госпожа вернулась, – ответил он с лёгкой обидой, будто я усомнился в его честности. – Она прочла, потом ещё раз прочла, а лист на стол положила. Всё по назначению. Я чужих посланий дольше нужного в руках не держу.

Он закрыл книгу и поднялся, перенося вес на правую ногу. Левую волочил чуть заметно. У лестницы задержался, будто хотел добавить вопрос, но посмотрел на моё лицо и передумал. К утру он, наверное, узнает про ворота: слухи в этом городе бегали быстрее повозок, а смотритель, как я уже убедился, ловил их одним из первых. Только узнает он пока одно: кто-то ночью вбил гвоздь в дверь Дома Цехов и поставил рядом клеймо покойного Виго. Кто именно, в Ряду сразу не сообразят. Сложить всё вместе смогут, когда я сам положу перед Ланцо лист, где Виго передаёт клеймо мне. Вот тогда, скорее всего, и сличат. Меня это почему-то совсем не беспокоило.

На втором этаже горела одна лампа. Дверь нашей комнаты была прикрыта. Я постучал, дождался ответа и вошёл.

Эйра сидела на сундуке одетая, плащ висел у стены. Волосы она распустила, светлые пряди лежали на плечах. На столе рядом с лампой находилась моя записка, разглаженная по сгибам, а возле неё лежал лицом вниз лист с тёмной печатью Дома Цехов.

Мы смотрели друг на друга. За дверью послышались шаги, кто-то прошёл по коридору и спустился вниз. Эйра поднялась. Я хотел начать с Виго, объяснить, где пропадал двое с лишним суток и почему от меня несёт дымом, однако слова задержались.

Она подошла и остановилась вплотную, прижавшись лбом к моему плечу. Руки сперва остались вдоль тела, потом одна легла мне на бок. Я обнял её. Так мы стояли долго, пожалуй, дольше любого разговора, который успели провести с приезда в столицу.

– Дымом пахнешь, – сказала Эйра наконец. Голос прошёл через рубаху глухо.

– За Валом всё пахнет дымом. Там плавильни даже ночью не гасят.

– Знаю, – ответила она тихо и ещё немного постояла так, не отстраняясь.

Она отступила на полшага, разглядывая меня. Под глазами у неё лежали тени. Я тоже, видимо, выглядел плохо, хотя девятая ступень уже стянула плечо после боя и убрала следы недавнего истощения. Тело считало себя здоровым, а вот голова с этим пока не соглашалась.

– Ты ел? – спросила Эйра, сдвинув брови. – Марта позавчера до полуночи держала для Ульфа кашу, а вчера с утра решила, что вы все загуляли. Потом сказала, что огненная мышь наверняка спалила где-нибудь склад, а вы боитесь возвращаться и платить.

– Склад цел. Пых остался у Берты с Ульфом. Ульф свил ему гнездо из пакли и старой корзины. Пых половину пакли выбросил, потому что она ему чем-то не понравилась.

Эйра коротко рассмеялась. Смех вышел настоящий и я сам улыбнулся. Она усадила меня на край кровати, достала из-под накрытой миски хлеб с холодным мясом. Пришлось есть. Эйра сидела рядом и рассказывала, что Марта трижды поднималась проверить лампу в коридоре, хотя лампа была исправна, а смотритель каждый раз выходил следом и считал масло. Разговор шёл о пустяках. За каждым пустяком стояли эти двое суток, когда она не знала, вернёмся ли мы вообще, однако пока ни она, ни я туда не заходили.

На левом запястье у неё не было кожаного наруча. Старый ожог неправильной формы оставался открытым. Обычно Эйра закрывала его даже в комнате. Сейчас, заметив мой взгляд, она слегка повернула руку и положила ладонь мне на колено. Я накрыл её своей. Спрашивать про шрам не стал. Она тоже пока не спрашивала, что случилось со мной.

Несколько минут мы снова были теми двумя, что в первый вечер в этом доме сняли одну комнату на двоих и не знали, куда девать руки, когда курносая помощница притащила лохань горячей воды. Потом взгляд Эйры ушёл к столу. Смех погас. Она забрала ладонь, перевернула лист печатью вверх и провела пальцем по краю.

– Мне нужно рассказать тебе про Ильзу, – произнесла она. Говорила медленно, удерживая взгляд на бумаге. – Я подала прошение на отдельное стояние. Ещё раньше, когда вы ушли за Морру. Ильза велела молчать до первой переписи, иначе Ланцо вернул бы лист тебе для согласия и записал меня обратно работницей твоего двора. Я согласилась. Она обещала поручиться за меня и вести мою работу отдельной строкой.

Я слушал. Вот, значит, что за лист она уносила по утрам и прятала в сундук. Пока я искал живого Виго, Эйра искала способ перестать считаться продолжением моей руки. Хм, а ведь именно этого я хотел для неё и потому не вмешивался после пробной работы. И всё-таки что-то внутри неприятно царапнуло. Не сильно. Просто она несколько дней ходила мимо меня с этой бумагой и решала своё без меня, и какая-то мелкая, не самая достойная часть меня от этого надулась, будто у неё без спроса взяли что-то своё. Я её одёрнул. Эйра мне не принадлежит, и спрашивать у меня разрешения она не обязана.

– Вчера Ильза повела меня смотреть второй двор, – продолжила Эйра. Пальцы на бумаге сжались. – Она открывает вторую мастерскую и хотела поставить меня там старшей. Двор она уже выбрала. Виго.

Слово ударило сильнее, чем ожидалось. За пазухой лежало клеймо Виго. На воротах Дома Цехов остывал его знак. Ильза Гримм, мой второй поручитель, собиралась купить двор Виго. В голове сначала крутилось только одно, глупо и по-детски обиженно: это же она мне у своего верстака сказала, что Ланцо ждёт похорон. Сама объяснила и сама же встала в очередь за этими похоронами. Ну спасибо, Ильза.

– На воротах уже висит новая пломба Дома Цехов, – сказала Эйра, и голос у неё стал глуше. – Ильза договорилась с Ланцо давно, ещё до всего этого. Уговор был такой: когда двор освободится, она его берёт. Вчера она велела Нино отпереть ворота. Я положила ладонь на железную полосу и стояла. Долго стояла, Кай, пока Нино не начал кашлять у меня за спиной. А войти так и не смогла. Всю ночь думала, а сегодня утром пришла к Ильзе и сказала, что в этот двор я не войду, кем бы она меня там ни записала.

Она подняла глаза. Ждала вопроса. Почему скрыла прошение от меня? Почему послушала Ильзу и не пришла сначала ко мне? Почему дошла до самых ворот с новой пломбой, прежде чем рассказать? Вопросы были справедливые, и в голове у меня они крутились все сразу. Только задать любой из них с чистой совестью я не мог: у меня самого несказанного за эти дни набралось куда больше, чем у неё в сундуке.

– Ты правильно сделала, – ответил я ровно и сам услышал, насколько ровно это прозвучало. – А когда Совет должен провести передачу двора Ильзе, она сказала?

Эйра моргнула. Такого вопроса она явно не ждала и даже растерялась: провела ладонью по волосам, убирая прядь за ухо, хотя та и так лежала на месте.

– К началу следующей недели. Сумму Ильза не назвала. Сказала, Ланцо получит расчёт после окончательной бумаги.

Она, кажется, поняла, что главного я так и не спросил: почему она молчала. По лицу было видно, что сначала ей стало легче, ведь ругаться я не стал, а потом она будто закрылась. Наверное, решила, что мне всё равно. Я мог бы объяснить, что дело совсем не в этом, но тогда пришлось бы объяснять и остальное. Так мы оба и промолчали об одном и том же.

– Виго нашли? – спросила Эйра после паузы.

– Нашли. Живого, у одной клепальщицы за плавильнями. Мы с Алексом его почти вытащили, он прожил ещё день. Везли его в Приказную Избу, чтобы отменить запись о смерти, и он умер у двери, пока я… в общем… он умер.

Я запнулся. Пока я что? Гнался за наёмниками по кладбищенской дороге, ломал им рёбра и руки, а потом тянул из них Ци, пока от людей не остались сухие тела. Хотя одного из них можно было отпустить живым. Ничего из этого сказать вслух я не мог и просто перешагнул этот кусок, как перешагивают проломленную доску на мостках.

Эйра смотрела на меня и не перебивала. Взгляд у неё стал такой, будто она точно видела, где именно я перешагнул, и ждала, вернусь ли я туда сам. Я не вернулся.

– Сегодня похоронили за Валом, – закончил я. – Перед смертью он передал мне своё клеймо. Документ и выписка о его смерти у меня. Утром пойду к Ланцо, чтобы клеймо записали на меня.

Эйра взяла мою ладонь и перевернула вверх. Кожа уже зажила. Рука выглядела чистой, почти новой, будто последние дни прошли мимо неё.

Эйра провела большим пальцем по костяшкам. Я чувствовал прикосновение очень ясно. Этой рукой вытянул Ци из человека, который просил его отпустить. Этой же рукой несколько часов назад держал ручник Виго. Теперь она лежала в ладонях женщины, которая вернулась ко мне, отказавшись от собственного двора.

Лучше бы она выбрала Ильзу.

Мысль появилась спокойно, и от этого стало хуже. У чужого горна Эйре было бы безопаснее. Ильза могла высушить её своим уставом и гордостью, зато возле Ильзы не лежала дорога, на которой люди превращались в сухие тела. И не лежала та, другая дорога, ради которой я вообще приехал в столицу: к Сердцу Владыки, к королевскому обряду, а может, и к смерти самого короля. Идти по ней рядом со мной было опасно для кого угодно, а Эйра о ней толком и не знала. Эйра вернулась ко мне в день, когда возвращаться не стоило. Сказать такое вслух я не смог.

Мы долго молчали. Эйра не отпускала мою ладонь и смотрела на меня снизу, с края кровати.