Текст книги "Системный Кузнец XVII (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15

Старший наёмник первым отвёл глаза. Видимо, сил на ненависть уже не хватало, хотя несколько мгновений назад он ещё пытался подняться и смотрел так, будто хотел запомнить моё лицо до последней черты. Теперь голова его лежала у низкой ограды, подбородок задрался, рот открывался при каждом коротком вдохе. Повреждённые рёбра двигались неправильно. Одно, кажется, вошло глубже остальных и прижало грудной меридиан возле сердца, потому что Ци там вспыхивала рваными толчками, расходилась по краю и тут же гасла. Защитный контур, который принял мой удар, продолжал держаться по привычке тела. С каждым вдохом от него отслаивался тонкий слой серого света и уходил в землю.

Молодой лежал рядом, прижимая сломанную руку к животу. Он услышал мои слова про смерть, увидел Огонь на пальцах и затрясся. Дрожь прошла по плечам, добралась до челюсти, после чего он попытался отодвинуться, отталкиваясь пятками. Старший мешал. Молодой упёрся ему в бок, услышал хрип и застыл, словно только сейчас вспомнил, что рядом находится живой человек, с которым он пришёл сюда по одной работе.

– Кто указал вам на писаря? – спросил я, присаживаясь перед ними. Голос вышел спокойным, даже чересчур, и это подействовало сильнее угрозы: молодой перестал дёргаться и следил за моими руками. – Раймо умер. Заказ вместе с ним закончился. Вы могли уйти из города, пересидеть за Валом, найти нового хозяина. Вы пришли сюда, дождались Аврелия и собрались перерезать ему горло. Значит, кто-то показал на него уже после смерти Раймо. Кто?

Наёмник сглотнул. Сломанная рука съехала с живота, он поймал её второй ладонью и прижал обратно, морщась так, что возле глаз выступили слёзы.

– Нам сказали… – начал он, запнулся и посмотрел на старшего. Тот лежал с закрытыми глазами и уже вряд ли мог что-нибудь запретить. – Сказали, будто писарь видел ваши бумаги. Знает про мертвеца. Его надо было придержать у Избы, чтобы книгу после вечернего боя не открыл. Потом забрать с дороги и спросить, чего вы хотели. Всё.

– Кто сказал?

Молодой быстро замотал головой. От резкого движения ему стало хуже, лицо позеленело, и он некоторое время дышал через рот, удерживая крик.

– Не знаю, господин. Честно говорю, не знаю. Человек подошёл на постоялом дворе возле Овчинных ворот. Раймо иногда получал там записки. Этот знал условный знак и назвал Аврелия. Одежда обычная, капюшон низко. Голос через ткань. Монету дал вперёд.

– Мужчина?

– Вроде мужчина. Голос глухой. Хотя… – Он зажмурился, пытаясь вспомнить. – Может, нарочно говорил так, сказать сложно. С ним старший беседовал, я в стороне стоял. Ростом средний. Руки в перчатках. Лица мы не видели.

Раймо продавал знание всякому, кто готов платить, и оставил за собой несколько мест, куда могли приходить новые поручения. После его смерти двое подручных вернулись к привычной дороге, потому что другой у них, видимо, не было. Кто-то знал эту дорогу заранее и успел указать на Аврелия. Цех? Люди Ланцо могли выйти на них через посредника, хотя привлекать таких к обычной записи о смерти выглядело слишком грубо. Патриции тоже годились, особенно после того, что Виго рассказал об оправе. Вейт? Эта мысль мелькнула и задержалась дольше, чем хотелось. Господин Вейт знал про Избу, видел наш след и умел отправлять людей туда, где они окажутся полезны. Только Аврелий едва не лишился головы, а польза от такого исхода пока ускользала.

Я посмотрел на старшего.

– Ты слышишь?

Его веки дрогнули. По губам прошёл пузырь крови и лопнул возле уголка рта. Ответить он уже не сумел.

Зрение Творца раскрыло тело глубже. Трещины в рёбрах выглядели светлыми линиями, одна из них действительно прошла внутрь и рассекла боковую ветвь меридиана. Ци скопилась возле разрыва, пыталась вернуться к сердцу, затем растекалась по тканям. Часть уходила через спину в сырую землю. Другая поднималась от груди тёплой дымкой, которую обычный человек уже не увидел бы. Защитный слой на коже окончательно распался, несколько искр задержались на вороте и погасли.

Энергия никуда не исчезала. Она переходила дальше, смешивалась с землёй, растворялась в ночном воздухе, оставалась слабым теплом в камнях. Раньше эта мысль помогала мне спокойно смотреть на смерть. Человек завершал свой путь, а то, из чего он состоял, продолжало существовать в других формах. Простая вещь, пожалуй. Удобная тоже, если требуется принять то, чего изменить уже нельзя.

Сейчас я видел утекающую Ци и почему-то думал о материале.

Хороший поток. Чистый, без Скверны и тяжёлой болезни. В нём чувствовалась примесь Металла, слабая и тусклая, однако Зрение различало её возле костей и кожи. Наёмник, видимо, всю жизнь укреплял защиту через оружие, позволял железу оставлять след в собственных меридианах, пока стихия понемногу не прижилась. Через несколько минут всё это уйдёт в землю. Зачем?

Вопрос возник сам собой, и ответ уже ждал в ладони.

Я поднял руку и посмотрел на неё в слабом свете луны. Обычная ладонь, с мозолями у основания пальцев и белой полосой старого ожога возле запястья. Внутри всё-таки что-то держало эту руку на месте и задавало неудобные вопросы. Будет ли обратная дорога, если я сейчас сделаю это? Следом пришёл второй вопрос, куда хуже первого: нужна ли мне вообще такая дорога?

Мораль в здешних местах походила на упряжь. Её надевают на тех, кто везёт, и почти никогда на тех, кто едет сверху. Барон Ульрих закрыл собой Волчью Теснину и умер так, как положено умирать в песнях, только до той ночи он выгребал деревни под мобилизацию, забирал мастеров из кузниц вместе с их семьями и подписывал приказы, за которые его тихо кляли по всему Пределу. Обе эти вещи уместились в одном человеке и друг другу почему-то не мешали.

Старший умрёт при любом моём решении. Рёбра вошли туда, откуда их вынимает разве что лекарь уровня Алекса, при хорошем свете, с чистыми руками и без спешки. Через несколько минут его сила разойдётся по мокрой земле и ночному воздуху, остынет в камнях ограды и перестанет быть чьей-либо. Возьму – она послужит делу. Ци здесь вообще постоянно куда-то течёт и во что-то превращается: из зверя в камень, из камня в человека, из человека обратно в землю.

Возле моего сапога по траве тянулась дорожка муравьёв. Они облепили мёртвую муху, разбирали её на части и тащили вниз, к корням ограды. У мухи никто ничего не спрашивал.

Я опустился на колено возле старшего. Молодой дёрнулся и попытался отползти, волоча сломанную руку по траве.

– Что вы с ним сделаете? – спросил он сипло. Губы у него побелели, взгляд метался между моим лицом и ладонью. – Господин, он уже всё. Видите же. Оставьте его. Мы сказали, что знали.

– Я вижу.

Положил ладонь старшему на грудь, туда, где под повреждёнными рёбрами ещё билось сердце. Удар получался слабым. Через один вдох пришёл следующий, затем возникла долгая пауза. Тёмная ветвь раскрылась сразу и вошла в чужой контур с лёгкостью, от которой пальцы сами плотнее легли на мокрую одежду.

При лечении Виго приходилось искать узкий холодный край застоя, отделять мёртвую примесь от живого русла и удерживать каждую крупицу внимания, чтобы не зацепить лишнего. Здесь поток лежал передо мной открытым. Тело умирало и больше почти не сопротивлялось. Ци шла по знакомому кругу, сбивалась возле повреждения, снова пыталась подняться. Я коснулся её изнутри и потянул.

Старший выгнулся. Воздух вышел из лёгких с глубоким влажным хрипом, глаза распахнулись, хотя осмысленного взгляда в них уже не осталось. Из-под моей ладони проступило серое свечение. Замкнутый горн подхватил край выброса и вернул его в кости, поэтому снаружи осталась тонкая кайма вокруг пальцев.

Чужая сила вошла в руку горячим потоком.

Я ожидал боли или хотя бы прежнего сопротивления внутреннего круга. Ничего подобного не случилось. Девятая ступень приняла Ци, пропустила по плечу и разложила вдоль замкнутых костей. Огонь коснулся чужой сигнатуры, Земля удержала её возле костного мозга, после чего слабый металлический оттенок начал отделяться сам. Он ощущался как холодный привкус на языке и едва заметная тяжесть в пальцах, словно я долго держал железный инструмент голой рукой.

[«ИЗЪЯТИЕ ПОТОКА»: ЦЕЛЬ НЕ ОКАЗЫВАЕТ ОСОЗНАННОГО СОПРОТИВЛЕНИЯ.]

[Избирательность: 64%.]

[Целевой поток жизнеспособен.]

[Объём поглощения растёт.]

Шестьдесят четыре процента из сотни. Система называла это избирательностью, и цифру я понимал для себя примерно так: из всего, что идёт в ладонь, треть приходит сама, без приглашения, потому что рука забирает нужное вместе с соседним. Похоже на заточку тупым бруском – ведёшь кромку, а снимаешь заодно и немного тела клинка, поскольку брусок не разбирает, где работа, а где лишнее. У Виго эта треть едва не стоила мне сердца. Здесь разбирать было нечего.

Тело под ладонью изменялось. Кожа на лице сначала натянулась, затем запала возле глаз. Щёки словно прилипли к зубам, пальцы старшего согнулись и остались в таком положении. Одежда вокруг груди стала свободнее. Даже кровь у губ потемнела и быстро подсохла.

Сердце остановилось где-то в середине потока. Я почувствовал последний толчок, короткий отклик в грудном узле, после чего чужой круг потерял ритм. Техника продолжала тянуть то, что ещё оставалось в меридианах. Ци шла легко, почти радостно, наполняла собственное тело ровным теплом. Внутренний голод, который я отодвигал возле Виго, теперь развернулся во всю ширину и получил именно то, чего хотел.

Через несколько мгновений под рукой осталась сухая пустота.

Я убрал ладонь. Старший наёмник лежал возле ограды, лёгкий и будто сильно постаревший. Его одежда сохранила прежнюю форму, из-за чего тело внутри казалось слишком маленьким.

Такое я уже видел. В Костяном Яре мертвецы вытягивали Ци из живых когтями, и человек после этого за полминуты превращался в сухую куклу; охотники называли подобное «сухой мумией» и говорили про это спокойно, как про рабочую примету ремесла. Теперь та же вещь лежала возле ограды передо мной, и сделал её я, голой ладонью, без когтей и без вечного голода в животе. Мысль прошла краем и ушла в сторону, толком ни за что не зацепившись.

Молодой смотрел на него широко открытыми глазами.

– Нет, – выдохнул он и снова пополз. – Нет, господин, погодите. Я всё сказал. Слышите? Всё сказал. У меня больше ничего нет.

Он оттолкнулся здоровой рукой, сумел подняться на колено и тут же упал. Сломанный локоть ударился о землю. Крик наконец вышел наружу – высокий, сорванный, совсем молодой. Аврелий сидел посреди дороги за моей спиной и тяжело дышал. Я слышал каждый вдох писаря, однако оборачиваться пока не стал.

Подошёл к наёмнику.

Тот лёг на спину и выставил перед собой здоровую ладонь. Пальцы дрожали.

– Я уйду из города, – заговорил он быстро, глотая окончания. – Прямо сейчас уйду, к воротам даже не сунусь. Через Вал переберусь, дальше пешком. Ни про вас, ни про старика, ни про Избу слова не скажу. Могу поклясться. Чем хотите. Раймо мёртв, работа кончилась, вы сами сказали. Я больше вам дороги не перейду.

Забавная вещь всё-таки получалась с такими людьми. Они вспоминали, что тоже сделаны из костей и страха, ровно в тот миг, когда их прижимали к стене, будто таракана ладонью. Наёмник в штольне на Иль-Ферро успел рассказать Броку и про мать, и про какую-то долю, которую ему обещали, пока Брок спокойно не добил его и не вернулся разбирать завал. Раймо снял маску, назвался и помянул женщину из Косого ряда, хотя за час до того держал Торна в подвале и назначал ему цену. Эти двое совсем недавно ждали у Избы, пока перепуганный писарь выйдет на тёмную дорогу, и внутри у них при этом ничего не дрогнуло. А теперь господин, да господин, да поклясться чем хотите.

Он кажется понимал мой настрой. Это чувствовалось по тому, как Ци собралась возле сердца, сжалась и стала метаться между грудным узлом и сломанной рукой. Тело готовилось сопротивляться, хотя разум уже видел бесполезность всякого движения.

Я присел рядом.

– Кто ещё придёт за писарём? Вы сегодня работу не закончили. Если у вашего заказчика есть другие руки, он пошлёт их завтра, и парень всё равно ляжет в канаву возле погоста. Мне нужно знать, сколько таких рук.

– Только мы двое. Человек с постоялого двора, само собой. Я имени его не знаю. Больше никого, клянусь.

– Где постоялый двор?

Он объяснил. Нижний конец Овчинной улицы, знак расколотой чаши над воротами, вход через конюшню после вечернего боя. Заказы передавали возле старого стойла, где прогнила перегородка. Кто-нибудь оставлял завёрнутую монету в щели, а человек Раймо приходил позже. Иногда поручение лежало внутри ткани. Иногда заказчик ждал сам.

– Тот, в капюшоне. Он раньше приходил?

Наёмник заморгал, словно сам только сейчас сложил две вещи вместе.

– Приходил. Он же Раймо про вас и заказал, господин. Про приезжих с юга, про рыжего лекаря и про то, что надо узнать, зачем вы в столицу явились на самом деле. Пепельного велел взять живым и расспросить отдельно. Раймо после той встречи три дня ходил довольный, монета была добрая.

– Как он назывался?

– Никак. Раймо его меж своих звал чистым. Говорил, руки у него в перчатках даже летом и говорит он, как человек, привыкший диктовать писцу.

Значит, один и тот же человек послал Раймо за Торном, а после его смерти пришёл к той же щели в перегородке и назвал Аврелия. Про Избу он знал ещё до того, как мы выбрались из Заречья, и знал заранее, кто именно сидит там до вечернего боя. Дом Цехов мог бы выйти на таких людей через посредника, хотя ради одной записи в книге такие руки обычно не нанимают. Перчатки летом тоже хорошо ложились на человека, который не желает показывать ни колец, ни чистоты собственных ладоней, и тут мне сразу вспомнилась вышивка ветки с мелкими цветами, о которой говорил Виго. Связь выходила тонкой, вроде догадки на пустом месте.

Сведений хватило ровно на новое место и новый вопрос, а лица по-прежнему не было.

Наёмник увидел, что я слушаю, и в глазах у него появилась надежда. Он торопливо продолжил, повторяя адрес и добавляя мелочи, которые уже ничего не меняли. У хозяина постоялого двора не хватало двух пальцев. Возле стойла держали старую серую кобылу. По шестневникам там играли в кости. Слова сыпались быстрее, путались, возвращались к началу.

Отпустить его означало отправить дальше по той же дороге. Через неделю, ну может через месяц, он найдёт нового хозяина, возьмёт завёрнутую монету у прогнившей перегородки и пойдёт стоять у чужих ворот, дожидаясь очередного человека с бумагами, который тоже, может, собирает монету лекарю для больной матери. Только чистить Соль-Арк от таких людей я не собирался. Работа длиной в целую жизнь, без конца и без видимой пользы, и охоты браться за неё у меня не было никакой. Просто он лежал здесь, передо мной, и в нём оставалась сила, которую можно забрать.

Мысль пришла легко. Вот это я успел заметить, потому что прежде такие мысли давались мне очень тяжело.

Я положил ладонь ему на грудь.

Он замолчал. Несколько мгновений просто смотрел на меня, затем лицо исказилось.

– Вы же спросили, – прошептал он. – Я ответил.

– Ответил.

– Тогда зачем?

Хороший вопрос. Раймо я убил после боя, потому что видел возвращение угрозы и уже знал, что он продаст нас первому покупателю. Потом тащил тело к печи, раздувал уголь и чувствовал под рёбрами тяжёлую вмятину, которая осталась даже после рассвета. Сейчас передо мной лежал человек, способный уйти. Может, он и правда покинул бы столицу. Может, нашёл бы другого хозяина через день. Проверить это уже не получится.

Работу следовало довести до конца.

Тёмная ветвь коснулась его меридианов. Чужая воля ударила навстречу, и захват сорвался. Молодой закричал, здоровой рукой вцепился мне в запястье. В его хватке оставалась сила шестой ступени, хотя боль и страх ломали ритм. Ногти прошли по коже, почти не оставив следа.

[ЦЕЛЬ ОКАЗЫВАЕТ ОСОЗНАННОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ.]

[Стабильность захвата: низкая.]

[Рекомендация: подавить опорный узел цели.]

Я сжал пальцы на его груди и нашёл узел под грудиной. Удержание отозвалось быстрее мысли. Ци наёмника застыла внутри тела, словно поток упёрся в закрытую заслонку. Хватка на моём запястье ослабла. Молодой попытался вдохнуть глубже, грудь поднялась совсем немного.

– Пожалуйста, – сказал он.

Тихо сказал. В крике у него ещё оставалась надежда, а теперь она ушла.

Я открыл Изъятие.

Первые нити Ветра рванулись в ладонь и попытались рассеяться по коже. Замкнутый горн удержал их. Чужая Ци пошла следом, цепляясь за стенки меридианов и вызывая судороги. Наёмник дёргался под рукой, пятки били по сырой земле. Его воля продолжала мешать: поток то останавливался, то уходил в боковые русла, и мне приходилось расширять захват, находить новые ходы, пережимать их один за другим.

Каждая взятая доля приносила удовольствие. Теперь оно стало отчётливым. Тепло входило через ладонь, расходилось по костям и возвращалось силой, которую можно было использовать сразу. Внутренний голод подсказывал, где лежит самый плотный участок, как зацепить его глубже, каким движением вывернуть поток из грудного узла. Техника будто радовалась сопротивлению, потому что сопротивление делало поглощение ярче.

Я продолжал.

Наёмник перестал биться через несколько вдохов. Его здоровая рука ещё держалась у моего запястья, пальцы время от времени сжимались, затем окончательно разошлись. Глаза оставались открытыми. Из них исчез страх, после чего исчезло всё остальное.

Ветер вошёл последним. Тонкая быстрая нить прошла по плечу и попыталась подняться к шее. Я направил её вниз, к замкнутым костям. Там чужая стихия свернулась возле рёбер и стала едва заметным завихрением, которое не смешивалось с Огнём, хотя Очаг Равновесия уже подбирал для него место.

Убрал руку.

Второе тело выглядело таким же высохшим. Сломанная рука сохранила неправильный угол, только теперь она казалась тонкой веткой под одеждой.

Некоторое время я сидел между ними и слушал собственное дыхание. Оно оставалось ровным. Сердце работало спокойно, Ци возвращалась через кости после каждого круга и понемногу наполняла Нижний Котёл. Огонь сам вышел к пальцам, встретил чужой Металл и обогнул его, затем рядом шевельнулся Ветер. Новый поток оказался слабым, почти смешным рядом с моей силой, однако он существовал. Я мог найти его в любой момент, провести по одному руслу и почувствовать, как воздух возле ладони едва заметно дрожит.

Перед глазами вспыхнуло окно.

[ПРОТИВНИКИ ПОБЕЖДЁНЫ.]

[Ступень противника: шестая ступень Закалки Тела.]

[Вклад победы в подготовку к стадии «ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХА»: 0,10%.]

Следующая строка появилась после короткой задержки.

[ПОГЛОЩЕНЫ ДВА ЖИЗНЕСПОСОБНЫХ ЭНЕРГЕТИЧЕСКИХ КОНТУРА.]

[Вклад «Изъятия потока» в подготовку к стадии «ПРОБУЖДЕНИЕ ДУХА»: 3,76%.]

Я перечитал оба значения. Разница выглядела слишком большой, чтобы списать её на особенности противников. Победа почти ничего не дала. Тело получило опыт движения, ударов и восстановления, очередную мелкую поправку к уже завершённому сосуду, а вот изъятие чужой силы сдвинуло следующую стадию заметно, и Система, похоже, считала этот путь вполне рабочим.

Окно раскрылось шире.

[Обнаружены стихийные зачатки, совместимые с физическим сосудом носителя.]

[МЕТАЛЛ: начальное укоренение.]

[Источник: носитель пятой ступени Закалки Тела.]

[Состояние: слабое.]

[Условие роста: поглощение энергетических контуров носителей стихии Металла.]

[ВЕТЕР: начальное укоренение.]

[Источник: носитель шестой ступени Закалки Тела.]

[Состояние: слабое.]

[Условие роста: поглощение энергетических контуров носителей стихии Ветра.]

Строки дрогнули, перестроились в схему. В центре светился мой Костный Очаг. От него расходились привычные русла Огня и Земли, глубже лежал холодный Инь-контур. Кислотная ветвь шла тонким зелёным краем. Теперь возле внешнего круга появились две слабые точки. Металл держался плотной крупицей, Ветер вращался рядом прозрачной петлёй. Между ними оставался пустой участок.

[Предварительная структура будущего Ядра Духа: незавершённая.]

[Для замыкания внешнего стихийного круга отсутствует совместимый поток Воды.]

Я закрыл окно.

Мысль успела возникнуть, простая и оттого особенно скверная. Где-то в этом городе лежало Ядро Морского Лорда, полное Воды такого уровня, какой человеческий практик может не встретить за всю жизнь. Самого Ядра я никогда не видел: его вырезали мясники где-то у берега, а дальше Брок увёл баркас к альдорийскому флоту, и до меня дошли только чужие слова – камень размером с человеческий торс, под мутноватой оболочкой ходят серебряные течения. Воображение услужливо достроило остальное. Я отодвинул эту картинку и поднялся.

После Раймо внутри оставалась вмятина. Она мешала дышать, возвращалась в тишине и заставляла снова видеть ладонь на чужой груди. Сейчас ничего подобного не появилось. В теле стояло тепло, меридианы были полны, а собственная сила ощущалась завершённой и правильной. Металл лежал у костей. Ветер понемногу осваивался в новом круге.

И тут же руки начали прикидывать работу, вовсе меня не спросив. Металл у кузнеца – вещь куда большая, чем название стихии в системном окне. Если научиться вести его через ладонь, заготовка начнёт отвечать изнутри, и раковина найдётся до того, как раскроется под молотом. Ветер вообще просился в горн: ровная тяга без мехов, струя в одну точку кромки, остановленная закалка там, где её нужно остановить. Внутри поднялся тот самый азарт, с которым я когда-то чертил первые мехи с маховиком, и руки зачесались сесть к любому ближайшему горну прямо сейчас. Радости в этом оказалось больше, чем полагалось человеку, который только что сидел между двумя высохшими телами.

Мне дали именно то, чего недоставало, и это чувство оказалось настолько естественным, что металлический вкус во рту я заметил лишь спустя несколько мгновений.

Аврелий.

Обернулся.

Писарь сидел там же, куда я его посадил. Руки он давно убрал с головы и теперь держал на коленях. В известковой грязи возле него лежала связка бумаг, тесёмка распустилась, несколько листов отсырели по краям. На щеке темнела царапина от тесака. Аврелий видел, как я вернулся с молодым наёмником. Возможно, само изъятие закрыли кусты, хотя серое свечение он точно заметил. По тому, как писарь смотрел на высохшие тела, надежды на слепоту оставалось мало.

Я подошёл. Аврелий попятился сидя и упёрся спиной в каменный столб ограды. Губы задвигались, однако слова появились лишь со второй попытки.

– Я сделал всё, что они велели, – произнёс он шёпотом. Голос дрожал, и писарь раз за разом облизывал сухие губы. – Книгу не открыл. Вас отпустил… то есть ушёл сам, как мне сказали. Мать у них. Они сказали, что знают дом. Сказали, если внесу помету, до утра она не доживёт, а она и так очень больна – это правда! Лечение стоит очень дорого, я собираю деньги, прошу отпустите. Я должен был пройти сюда после закрытия и сообщить, остались ли вы у Избы. Я всё сделал.

– Понимаю.

Аврелий замолчал. Кажется, такой ответ испугал его сильнее возможного обвинения. Он посмотрел мне за спину и сразу отвёл глаза.

Я вернулся к телам, нашёл кошель старшего под поясом и отстегнул. Внутри золотая монета лежала рядом с несколькими серебряными, плотно завёрнутыми в тряпицу, чтобы не звенели на ходу. Второй кошель оказался тяжелее, много меди, зато в боковом кармашке прощупывалось серебро. Пересчитывать сейчас не хотелось. Забрал оба, подошёл к Аврелию и протянул.

Писарь уставился на мою руку.

– Возьми.

– За что? – спросил он после паузы. В голосе проступила растерянность, почти обида человека, который приготовился к смерти и теперь не понимает нового порядка. – Я же вам отказал. Избу запер. Ваш человек там… двор его уйдёт. Я всё испортил.

– Эти двое собирались убить тебя после разговора. Их деньги им уже не понадобятся. Потратишь на мать. Лекаря позовёшь, еду купишь, что там ещё требуется.

Аврелий долго не брал кошели. Потом осторожно протянул руку и коснулся кожи двумя пальцами, словно ожидал, что она обожжёт. Я разжал ладонь.

– Там, наверное, много, – пробормотал писарь.

– Не считал.

– Я обязан буду указать происхождение, если понесу серебро через менялу.

– Скажешь, что получил плату за переписку частных книг. Или потратишь мелкой монетой. Ты писарь, придумаешь лучше меня.

Аврелий поднял голову. Страх всё ещё держался в глазах, хотя теперь он кажется пытался рассмотреть моё лицо, найти там условие или угрозу, которая обязательно должна была следовать за деньгами.

– Что вам от меня нужно?

Вопрос для этого города совершенно правильный. Здесь никто ничего не отдаёт, пока в чужой книге не появится строка о долге, и Вейт тоже начинал с полезных мелочей без цены. Только мне от писаря действительно ничего не требовалось. То есть требовалось, само собой, помета в книге и три дня отсрочки для двора, выкупать эту строку золотом сразу после двух высохших тел вышло бы продолжением той же дороги, по которой меня самого вели весь день. Он, наверное, всё равно отплатит услугой, потому что люди так устроены, и я это понимал уже в тот миг, когда протягивал кошели. Пусть решает сам.

– Решай сам. Домой пойдёшь к матери – дорога свободна. Вернёшься к Избе – сличишь приметы Виго и внесёшь помету, если убедишься, что человек настоящий. Заставлять тебя я не стану.

Он опустил взгляд к кошелям. Пальцы сжали их, потом ослабли.

– Вы шли сюда, чтобы заставить меня вернуться, – произнёс Аврелий тихо. Это прозвучало как догадка, в которой он уже уверен.

– Нет. Я увидел возле Избы чужие следы, совсем свежие, оставленные людьми, которые долго стояли и кого-то ждали. Решил, что тебе станут угрожать, а заодно надеялся послушать разговор издали и понять, кто за этим стоит. Ломать тебя я не собирался ни тогда, ни сейчас.

– Тогда почему не сломаете теперь? – спросил Аврелий, и голос у него сорвался посередине вопроса. – Вам ведь так проще вышло бы.

Посмотрел на высохшие тела. Хороший вопрос сегодня попадался второй раз.

– По дороге успел сделать достаточно того, чего уже не поправишь. Твоя строка нужна прочной. Запись, полученная страхом, развалится утром возле первого старшего писца. Я этого не хочу.

Аврелий следил за мной, и выражение его лица понемногу менялось. Страх оставался. Рядом с ним появилось рабочее внимание, знакомое по нашей первой встрече в Избе, когда он перелистывал погостные книги и точно знал, где искать нужную строку. Писарь поднял отсыревшие бумаги, сложил их вместе и снова перетянул тесёмкой. Узел вышел кривым. Он развязал его и начал сначала.

– Личная явка умершего позволяет внести помету даже после боя Часов, – проговорил он, глядя на собственные пальцы. – При условии, что дежурный писарь находился на месте в момент первого обращения. Я находился. Отказ уже придётся вписать в пояснение, иначе время не сойдётся по книге входящих. Свидетелей двое?

– Берта и Мартен знали его до исчезновения. Есть старые ожоги, клеймо и подлинник векселя.

– Вексель подтверждает спор имущества. Личность он сам по себе не подтверждает. Потребуются приметы, которых нет в открытой цеховой книге. Старый перелом, особый шрам, знак под одеждой. Клеймо мастер может назвать по памяти, его знают многие.

– Виго говорил, что позволит себя осмотреть.

Аврелий наконец затянул узел и поднялся. Колени у него подогнулись. Я придержал за локоть, писарь вздрогнул от прикосновения, затем остался стоять.

– Тогда вернёмся, – сказал он. Голос по-прежнему дрожал, но слова стали ровнее. – Я сперва сам посмотрю на человека. Если приметы сойдутся, открою Избу. Помету внесу нынешним числом и укажу, что первое обращение состоялось до моего ухода. Утром запись уйдёт старшему погостному поверенному. Три дня распоряжаться двором никто не сможет.

О мёртвых на дороге Аврелий не спросил. Его взгляд один раз прошёл по старшему, задержался на высохшем лице и ушёл к погосту. Может, решил, что в книгах и без этих двоих хватает людей. Может, понимал, что вопрос заставит меня ответить. В общем, он поднял бумаги и ждал.

– Сначала уберу их с дороги, – сказал я.

Аврелий кивнул. Потом отошёл к ограде и повернулся спиной.

На нижнем погосте нашлась свежая яма. Её выкопали возле ряда безымянных плит, прикрыли сверху несколькими досками и оставили до утра. Видимо, кого-то собирались хоронить после первого боя Часов. Или яму держали для тех, кого приносили ночью из Подола, тут я правил не знал. Сдвинул доски и заглянул внутрь. Глубины хватало.

Тела весили удивительно мало. Старшего я поднял за одежду, и он согнулся пополам, словно изнутри вынули всё, что прежде удерживало форму. Отнёс к яме и опустил вниз. Молодой лежал с открытыми глазами. Закрыл их большим пальцем, хотя кожа уже успела стать сухой и веки сошлись плохо. Его тоже перенёс.

Меч старшего нашёлся возле кустов. Тесак лежал там, где молодой выронил его после сломанного локтя. Бросил оружие следом. Металл ударился о дно, звякнул один раз и затих под телами. У края стояла накрытая рогожей корзина с известью. Я зачерпнул деревянным совком, что был рядом, высыпал внутрь, потом повторил. Белая пыль поднялась облаком, осела на одежде мёртвых и скрыла лица.

Земля возле ямы была влажной после дождя. Несколько лопат лежали под навесом у стены Костницы. Работа заняла совсем немного времени: девятая ступень позволяла вгонять лопату глубоко, а руки почти не уставали. Я присыпал тела до тех пор, пока известь не исчезла. Полностью заравнивать яму не стал. Утром могильщики увидят свежую землю, решат, что кто-то использовал приготовленное место, и дальше уже станут разбираться сами. Возможно, найдут оружие. Возможно, запишут двоих безымянными. Раймо тоже превратился в золу без строки в книге. Его люди ушли следом.

Когда вернулся к дороге, Аврелий стоял у ограды, прижимая связку бумаг к груди. Он посмотрел на землю, прилипшую к моим рукавам, и сделал вид, что занят тесёмкой.

Мы пошли обратно.

Дорога к Избе оказалась длиннее, чем помнилось во время погони. Тогда Взрывное Ускорение проглотило дорогу за несколько мгновений; сейчас известковая тропа тянулась между могильными столбами, поворачивала и снова уходила вверх. Аврелий шёл впереди, спешил, иногда сбивался на короткий бег, потом вспоминал обо мне и замедлялся. Я держался в нескольких шагах. Остаточный след ещё показывал слабую пыльцу наёмников, однако она уже распадалась возле кустов и скоро должна была исчезнуть.

Завтрашний день сам собой складывался в голове. Сначала помета в книге и официальная копия. Затем Вица: подлинник векселя, расчёт долга, расписка Берты как держательницы. Придётся найти способ провести золото от имени Виго, пока спор личности действует, хотя Вица наверняка подскажет нужную строку. После расчёта – купчая. Двадцать золотых по уговору, ещё столько же я всё равно отдам Берте, пусть Виго ругается сколько хочет. Потом вернёмся во двор, вскроем пломбу при свидетелях и сразу перенесём хозяина в дом. На телеге он уже настрадался достаточно; нужна нормальная постель, тепло и тишина. Алекс проверит проводник. Я очищу горн, пока руки всё равно требуют работы. Может, к вечеру появится возможность вернуться в «Три Балки» и увидеть Эйру.